Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 20 Атака дракона

В начале марта мы с Николаем, получив месячное довольствие в песетах, поехали в город — в мое первое за несколько месяцев увольнение. Добрый Гуттиэрес расщедрился и выдал нам свою машину. Вместе с водителем — доверить механическое сокровище русским летчикам он не решился.

Мы отправились в середине дня — солнечного, теплого, по-настоящему весеннего для Испании. Настоящая, адская для русского, жара начнется в мае — июне, а пока погода казалась нам райской.

До вечера мы в сопровождении водителя бродили по рынку и местным магазинам — скорее, небольшим частным лавочкам, устроенным на первых этажах кирпичных домов. Николай купил себе украшенную вышивкой фетровую шляпу-сомбреро. К моему удивлению, у нее оказались не такие широкие поля, как я себе представлял. Я, как умел, расспросил продавца. Тот расхохотался:

— Русо, ты не понимаешь! То сомбреро — мексиканское. А это — наш, местный вариант.

Николай схватил меня за плечо:

— И как я тебе? Похож на испанца?

— Ушанка тебе идет больше, друг. Глянь в зеркало. Ты же блондин! А они тут все как… цыгане. Черноглазые, смуглые брюнеты. Когда я был маленьким, у нас в городе останавливался табор. Вот один в один — я разницы не вижу. Да, не быть тебе шпионом. В Испании по крайней мере.

Николай не обиделся. Как мне кажется, он мало что понял из моей сбивчивой речи. Мы развернулись и вышли из магазина. На двери зазвенели колокольцы, и вдруг их звон показался мне похоронным. По телу пробежала дрожь.

— Что с тобой? — от Николая не укрылось мое состояние.

— Да ничего, — отмахнулся я. — Все в порядке.

На самом деле мне стоило прислушаться к предчувствию. Впоследствии я часто корил себя за то, что не сделал этого.

Николай же недоуменно вскинул брови.

— Не понимаю тебя. Ну и ладно. Тогда давай за мной. Я же не зря время терял.

— Куда?

— Не закудыкивай дорогу! Сам увидишь.

Мы вернулись к машине. Николай шепнул водителю пару слов — тот понимающе кивнул. Оказывается, он тоже знает русский. Ну надо же. Что ни день, то новости.

Водитель отвез нас к плоскому одноэтажному дому на окраине. Там, как оказалось, жили две молодые женщины — одна чуть старше другой, одна чуть выше другой. Обе, естественно, жгучие брюнетки с огромными черными глазами. Правда, как мне кажется, они просто злоупотребляли тенями.

В доме оказалась коридорная система — несколько комнат, выходивших в общий проход. Нас проводили в просторную гостиную. Старшая девушка как бы невзначай коснулась грудью моего плеча.

— Я, вообще-то, женат… — вырвалось у меня.

Я обернулся к водителю, но тот исчез вместе с автомобилем. Вот тебе раз! Теперь, значит, мне придется провести ночь в компании прекрасных дам? Этого не хватало.

— Ха-ха! — звонко рассмеялась старшая хозяйка. — Русо, никто же не предлагает тебе с нами спать. Просто пообщаемся. Знаете, Николас немного о вас рассказывал. Говорил, Алехо — отличный летчик, только и всего. Больше мы из него вытащить не смогли.

— Как вас зовут? — я спросил это по-испански.

— Аделина, — скромно ответила старшая.

— Бенита, — младшая не осталась в стороне и добавила уже по-русски: — Садитесь за стол. Да расслабься ты, Але… ксей. Не смотри на нас, как на врагов. Мы — социалисты. Состоим в рабочей партии.

— Мы не шпионы, — вставил я свои «пять копеек». — Так говорят все шпионы. Никто не признается, пока не припрешь к стенке.

Как ни странно, девушки не обиделись. Аделина так и вовсе махнула рукой. Вместе с Бенитой она принесла курицу с картофелем под соусом, виноград и здоровенный кувшин с вином. Николай тут же набросился на еду — бедняга изголодался за время походов по магазинам. Я ушел от него недалеко и быстро опустошил тарелку.

Потом Николай один за другим опрокинул в себя два бокала вина. Он щелкал языком от удовольствия, и его кадык двигался под кожей, пока он, жмурясь глотал напиток. Я же лишь немного пригубил из своего бокала и поставил его обратно.

— Осторожнее там с выпивкой, Коля! Не то доставай тебя потом из-под стола.

— Да какой здесь градус? У нас в деревне взвар и тот крепче. Испанской водицей даже горло как следует не промочишь. Эх, сейчас бы водочки…

— И хорошо. С текилы тебя бы развезло, наверное.

— Слушай, Лёха-Алёха. Не надо мне читать мораль. Просто отдыхай. Мы ведь это заслужили, правда?

Спорить я не стал: в самом деле, ни к чему осуждать товарища за его желание немного развлечься. Мы — летчики-солдаты и в любую минуту можем закончить свои дни среди горящих обломков самолета. Но если бы я был медиумом и знал будущее, то сам затащил бы Николая на десяток подобных вечеринок.

Девушки завели с нами беседу на разные ничего не значащие темы — от погоды и до обсуждения главы коммунистической партии Испании. Досталось и Долорес Ибаррури.

— Она сама из рабочего класса, но, как мне кажется, далека от его настоящих потребностей. Борьба ради борьбы — вот ее кредо, — разошлась Бенита, сидя на коленях у Николая. — А ведь это лишь средство достижения цели.

— А цель какая? Неужто благородная? — съехидничал я.

— Счастливая трудовая жизнь рабочих и крестьян. Долорес, кажется, забыла об этом. Ее можно понять — идет война. Но надо же думать и о том, что будет после.

— У самурая нет цели. Только путь.

— Ты разбираешься в японской культуре? — воскликнула Аделина, прижимаясь своим бедром к моему.

— Как в испанской. То есть, вообще никак. Мой отец так иногда говорил. Только и всего.

— Жаль. Я думала, ты образованный мальчик.

— Нельзя объять необъятного. Все знает, наверное, разве что Владимир Ильич Ленин.

Аделина совсем обнаглела и обняла меня за талию, положив голову на плечо.

— Жаль, что он умер, — произнесла она.

— Ленин будет жить вечно. Вместе с его идеями.

— О, бесспорно…

Николай и его временная пассия поднялись:

— Мы вас оставим. А вы пока беседуйте. Спокойной ночи, — сказала Бенита, хитро улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй.

Я тоже не заставил Аделину долго ждать:

— Пойдем отдыхать. Только я в отдельной комнате.

— О, я так долго хотела это услышать…

Аделина проводила меня в небольшую спальню с широкой кроватью.

— Вот твоя комната. Лично твоя и ничья больше…

Девушка прижалась ко мне всем телом — крепким, горячим, упругим и в то же время нежным и податливым. Мы упали на постель, не в силах сопротивляться обуявшему нас желанию. Одежда полетела на пол. Ночь я провел в объятиях молодой испанки — страстной, опытной любовницы. Да, я изменил жене. Но кто осудит меня за это?

После бурной ночи я уснул мертвецким сном и очнулся от смачной пощечины. Я попытался поднять руку, но это у меня не получилось. Кто-то крепко привязал мои запястья к решетчатой спинке кровати. На краю постели сидела Аделина в халате, поигрывая навахой, которую я взял у мертвого Гонсалеса. Наверное, она вывалилась у меня из кармана.

— Проснулся, предатель? Откуда у тебя это?

— Что — это? Какой предатель? Ничего не понимаю.

Аделина продемонстрировала мне эмблему на рукоятке — две дуги и пять стрел.

— Такие ножи выдают фалангистам. Просто так их не получить. Отсюда вывод: ты — шпион.

— Специально из России приехал, чтобы испортить свой же самолет, — я не удержался от издевки. — Или ты считаешь, я передаю франкистам важные сведения?

— Может быть. Отвечай, или я перережу тебе глотку во имя Республики. Прямо сейчас.

— Убираться потом много придется.

Аделина приложила лезвие к моей шее.

— Я не шучу. И тебе не советую.

— Хорошо, если настаиваешь. Этот нож — трофей. Я взял его с тела убитого врага.

И я во всех подробностях рассказал о схватке с Гонсалесом.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Тоже мне, следователь, — презрительно фыркнул я. — Подтвердить мои слова может только Педро Рауль, наш куратор. Уж не знаю, какое у него русское имя. Еще, наверное, Гуттиэрес — командир авиабазы. Ему же все докладывают. Это по его приказу из комнаты убрали тело.

— А! Гуттиэрес! — Аделина тут же сложила нож. — Это меняет дело. Ему можно доверять: он заместитель председателя партии социалистов.

— Любопытные у вас шпионы. С собой доказательства таскают. Может быть, ты меня развяжешь?

— Обязательно. Только чуть позже. Расслабься, сладкий. Тебе понравится.

Аделина действительно разрезала путы, но сначала вдоволь наигралась со мной. Впрочем, я и сам получил частичку чувственных удовольствий. Никогда бы не подумал, что эти милые и невинные на вид девушки способны на такое. С другой стороны, а чего еще можно ждать от горячих испанок?

Водитель забрал нас с Николаем ближе к полудню. Мы тут же, по прибытию, включились в то, что я в шутку называл «производственный процесс». Николай вбивал испанским ребятам премудрости воздушного боя, мне же досталась моя обычная работа — обкатывать новые «чатос». К вечеру мы устали, как гончие псы после охоты. Но никто из нас не знал, что завтра нам придется стать дичью.

С утра мы с Николаем вылетели в обычный патрульный полет. Я — на своей облегченной машине со ШКАСами, мой ведомый — на недавно собранном серийном «Чато». Стояла спокойная погода. Слабый ветер дул почти точно по оси бетонной полосы, облегчая взлет и посадку. Горы на горизонте казались удивительно четкими и близкими — минута полета и вот они, рядом. Но на самом деле до них на И-15 надо было лететь добрых полчаса.

Легкие облачка то и дело закрывали яркое весеннее солнце. Вот из такого предательского облака на нас и вывалились два незнакомых истребителя — длинных, тощих, с тонкими «рублеными» крыльями. Это были те самые «драконы» из моего ночного кошмара в поезде. «Мессершмитты-109». Никто с нашей базы их пока не видел.

Краем глаза я все же заметил черточки на небе и вовремя двинул ручку вправо и на себя. Пулеметная очередь прошла в стороне. Предупредить же ведомого я не мог: радио на «чатос» не было. Истребитель Николая вспыхнул, как свечка и врезался в землю. Там, где упала его машина, вспухло черное облако дыма. Не дождется невеста любимого из командировки — на щите привезут. Сложил он голову на кровавой войне.

Оба «Мессершмитта» набросились на меня. Я же превратился в берсерка: не осталось ни страха, ни даже жалости к погибшему товарищу. Холодный разум и точный расчет: вот что руководило мной в ту минуту.

Мне пришлось по-настоящему туго. «Мессершмитты», пронеслись мимо, обстреляли меня, взмыли в небо, развернулись и повторили атаку. Я едва успевал уворачиваться от их огня, но не мог ни убежать, ни догнать — настолько они были быстрее моего И-15. Меня спасало лишь мастерство и чутье. Я каждый раз угадывал, когда враг начнет стрелять и резко уходил в сторону. Но долго так продолжаться не могло: моя печальная участь была предрешена. И я решился на отчаянный шаг: попробовал поймать «Мессершмитты» в ловушку.

Перед самой атакой я сделал вид, что ухожу на вертикаль — этакий «жест отчаяния». Но когда «Мессершмитты» приблизились и приготовились открыть огонь, я свалил «чато» на крыло надавил на правую педаль и, вывернув немыслимую фигуру — наполовину неправильный вираж, наполовину переворот, вышел наперерез падающим с неба «Мессершмиттам». Все вдруг замедлилось, точно в немом кино. Я увидел, как острый, хищный нос «Мессершмитта» вплывает в перекрестие прицела, увидел нарисованные на сером фюзеляже силуэт дракона и цифры 6–08 и со всей силы вдавил гашетку в ручку управления. «Мессершмитт» сам пересёк шквал пуль: ШКАСы прострочили его от носа до хвоста. Из пике фашист так и не вышел: врезался в землю недалеко от сбитого истребителя Николая.

Второй «Мессершмитт» бросился наутек: в небе появились еще четыре «чатос» — испанцы шли на помощь. Но догнать врага и поквитаться с ним я не мог — слишком уж он быстро удирал. Уже через минуту «Мессершмитт» превратился в точку на горизонте. Я злобно выругался и вернулся на аэродром, не забыв, впрочем, сделать бочку. Восьмой самолет сбит. Вот только вместо радости на душе у меня было черным-черно. Погиб мой друг, боевой товарищ. А я так и не смог его защитить.

Испанцы разделили мою скорбь. Они без слов расступились, когда я выбрался из кабины, швырнул на землю парашют и побрел в общежитие.

Первое, что я увидел, войдя в комнату — сомбреро над кроватью. Постель была аккуратно заправлена — ни единой складки на одеяле. Такую привычку сейчас вбивают в летных училищах. Летчики моего поколения — когорта разгильдяев, «продукт» времени, когда строгие порядки еще не вошли в моду.

Я рухнул на постель, так и не сняв комбинезон. Мне казалось, что Николай вот-вот войдет в комнату, нахлобучит сомбреро на голову и, скорчив уморительную физиономию, спросит: «Ну и как я выгляжу?» Но в коридоре стояла мертвая тишина. Мертвая, как мне показалось, в прямом смысле.

Сколько я так лежал, не сдерживая слез, не помню. Но когда в коридоре раздались шаги, я тут же привел себя в порядок. Не стоит показывать свою слабость кому бы то ни было. Даже Гуттиэресу. Мужчины не плачут: это всем известно.

На пороге появился Педро.

— Можно? — спросил он. — Дверь была не закрыта.

— Валяй. Стул сам найдешь, думаю.

Педро сел рядом с постелью, достал из кармана какие-то бумаги и завел нудную шарманку:

— Заканчивается твоя испанская командировка. Да и поставок истребителей пока не будет — франкисты блокируют порты. Ну да того, что есть, вполне достаточно. Сколько самолетов осталось собрать и облетать?

— Четыре. Они почти готовы. Завтра, думаю, управлюсь. Но я не хочу уезжать. Хочу драться до конца. Я буду мстить за Николая…

— Отомстишь. Но по-другому. Гораздо больше пользы ты принесешь, испытывая новые самолеты. Послушайся на этот раз. Ты и так нарушил много приказов.

— Хорошо, — я склонил голову в знак согласия.

— Вот и отлично. С тобой едет Фернандо. Его отправляют на учебу в Советский союз. Будет авиационным инженером.

— Ничего себе заявочки. Ладно, все веселее.

— Ты совсем развеселишься, когда узнаешь, что тебе придется ехать через Францию. Вот только времени на экскурсии не будет. Доберешься до Марселя, а там сядешь на теплоход. Он и доставит тебя домой. У меня все.

Мне пришла в голову хорошая на первый взгляд мысль:

— Я навещу семью Николая. Сообщу о его гибели.

— Ни к чему. Для этого есть мы. Лучше возвращайся к работе как можно быстрее. Сам Поликарпов о тебе справлялся. Ругался страшно.

— Из-за сбитых?

— Именно. Сказал: знал бы, никогда бы не отпустил. На хорошем ты у него счету. Что ж, у меня все.

Педро оставил меня одного. Я не стал расспрашивать о деталях путешествия — узнаю, когда придет время.

Я встал, снял со стены сомбреро и положил в свой чемоданчик с одеждой. Шляпа останется у меня. На память о короткой, но крепкой дружбе.