Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 48 Триумф реактивного самолета

В день закрытия выставки мне было немного не по себе. Нехорошее предчувствие терзало душу. Зато Марина была в отличном настроении — она прихорашивалась так усердно, как не красилась на свадьбу.

— Может, хотя бы Диану оставим дома? — я нахмурился, глядя на дочь, засунувшую в рот пряник.

— Она должна посмотреть, как летает ее отец.

Сегодня должен был состояться долгожданный полет «десятки». Зарубежные делегации приехали именно ради него.

— Да она заикой станет от грохота реактивных двигателей!

— Пусть привыкает. А ты постарайся сильно не шуметь.

— Это от меня не зависит. Программа есть программа. Я не могу сбросить газ на середине боевого разворота.

— Не хочу оставлять Диану дома в погожий день, если честно. Пусть прогуляется, а?

— Хорошо, — нехотя разрешил я. — Но если что — сразу домой.

— Конечно, дорогой! — просияла жена. — Ты самый лучший в мире мужчина.

— Спасибо, я знаю, — съехидничал я, пафосно надув щеки.

Жена расхохоталась. Диана улыбалась, глядя на счастье родителей. То есть, меня и Марины… интересно, кому я это объясняю?

Я заглянул к Филиппу Арнольдовичу. Профессор лежал на диване, прикрыв глаза.

— Не хотите съездить на аэродром? Сегодня закрытие выставки. Будут показательные выступления советских летчиков-фигуристов. Я тоже выступлю… показательно. Решайтесь, Филипп Арнольдович. Повеселитесь. Устрою вам лучшее место в партере.

— Летать по небу — не для меня, старика. Да и чувствую я себя нехорошо, — безразлично сказал профессор.

— Что с вами? Может, Марина останется помочь?

— Да идите уже, развлекайтесь. Ничего со мной не случится. Я все-таки врач и в собственном организме немного разбираюсь.

— Точно лучше меня. Тогда отдыхайте, Филипп Арнольдович. До вечера.

Старый врач ничего не ответил — заснул, что ли? Я внимательно посмотрел на его осунувшееся лицо и осторожно закрыл за собой дверь. Тогда я еще не знал, что вижу профессора в последний раз.

Я помог Марине вытащить из дома новомодную складную металлическую коляску — ее мне доставили прямо с недавно построенного завода. В СССР, что бы там ни говорили злопыхатели вроде штабс-капитана Черного, все-таки заботятся о гражданах. И масло производят, и пушки. Все есть.

Трамваи в этот день были набиты до отказа — посмотреть выступление авиаторов хотели многие. Впрочем, сознательные граждане уступили место женщине с ребенком. Я же так и ехал на подножке, упираясь спиной в дверь.

К сожалению, как бы я ни прятал лицо, меня довольно быстро раскусили.

— Да это же летчик Вихорев! — воскликнул кто-то. — Он в Америку летал недавно!

И началось… Внутри трамвая началось настоящее бурление. Каждый хотел хотя бы пожать мне руку или, почему-то, ткнуть кулаком в бок. Но это куда ни шло: в США с меня содрали бы одежду на сувениры.

Вагон раскачивался, но все же устоял на рельсах. Вот что бывает, когда летчик попадает в среду фанатиков авиации.

— Вы на праздник самолетов едете? — спросил мальчуган лет двенадцати с восторженными глазами.

— Именно туда.

— Вы тоже хотите посмотреть?

— Я там участвовать буду. Летать, то есть.

— На чем? На каком самолете? Я вот знаю И-15, И-16. ТБ-3 — такой огромный бомбардировщик.

— Не скажу. Военная тайна. Сам увидишь.

Где-то на полдороге все успокоилось. Пассажиры привыкли и перестали обращать на меня внимание. Что ж. Так проходит земная слава.

Мы немного опоздали: выступления уже начались. Два истребителя И-16 крутили воздушный бой в синем, безоблачном небе. Судя по манере пилотажа, это были Серов — герой войны в Испании, и Байдуков. Усиленный громкоговорителями голос диктора комментировал все, что великие мастера вытворяли в небе.

Зрителей было много. Нет, не просто много или очень много. Посмотреть на развлечения летчиков пришла огромная толпа. Люди не только заполнили трибуны и площадку на летном поле, но и группами собрались за оградой аэропорта. Интересно, у них у всех нерабочий день? Или они попросту сбежали с заводов и контор? Вот сержант бы порадовался.

Но сегодня милиция никого не трогала. Наряды по три человека в синей форме мирно следили за порядком. Вот если бы кто попробовал дебоширить, его в миг бы скрутили по рукам и ногам, и доставили куда следует. Нечего позорить гордое звание «советский человек» перед иностранцами.

Я провел жену на площадку возле ангара, где собрались работники КБ Поликарпова. Самого шефа не было. Он сейчас разговаривал с сильными мира сего — руководителями государства. Те занимали отдельную трибуну — ангар закрывал ее от моего любопытного взгляда.

— Сиди здесь. Если что — сразу топай домой, как договаривались. А мне пора лететь. Готовиться, по крайней мере.

Я переоделся и нацепил парашют. Тягач выкатил «десятку» из цеха особого контроля. Ко мне подошел Фернандо — его назначили старшим техником вместо ныне покойного Грехова.

— Самолет готов. Заводские мотористы всю ночь возились. Проверяли системы. Все будет в порядке. Машина не подведет.

— Верю, верю всякому зверю. А тебе, ежу, погожу. Да шучу, не обижайся. Я готов лететь. В порядке общей очереди.

Фернандо растянул рот до ушей:

— На всех концертах самое почетное место — завершающее. А ты сегодня последний.

— Но-но! КБ Поликарпова всегда первое!

— Си, сеньор! — по-испански ответил Фернандо.

Ждал я долго, но и отойти проведать жену никак не мог: в любую секунду мог поступить приказ на вылет. Наконец Фернандо принес хорошую весть:

— Пора, Алехо! По машинам!

— По коням! А у меня — кобыла!

— Не можешь ты без шуток, Алехо!

Я забрался в кабину. Фернандо помог мне пристегнуться. Я запустил двигатели и порулил к полосе. Краем глаза я отметил: трибуны замерли. Все — от руководителей государства до аэродромных рабочих следили за необычной машиной с «дырой в носу», раскрыв рты.

— «Десятка», взлет разрешаю! — передал по радио диспетчер. — Полоса свободна.

— Взлет разрешили, выполняю, — ответил я и двинул рукоятку тяги до конца вперед.

Обе турбины набрали обороты. Самолет легко разбежался и оторвался от земли: для пилотажа баки заправили наполовину и выгрузили боезапас к пушкам. Я убрал шасси и закрылки, прижал машину к земле, набирая скорость, потом свечой ушел в небо. Со стороны это, наверное, смотрелось эффектно. Настоящий триумф реактивного самолета.

Я спикировал переворотом, выровнял истребитель и пронесся в трех метрах над полосой на скорости девятьсот километров в час. Трибуны промелькнули в мгновение ока. Потом я боевым разворотом набрал высоту в триста метров и пошел выписывать фигуры пилотажа — петли, бочки, иммельманы, виражи на триста шестьдесят градусов.

Я чувствовал «десятку», как продолжение своего тела. Жаль только, противоперегрузочный костюм не был пока готов. Приходилось, что называется, сглаживать острые углы маневров. Но и без того у меня темнело в глазах, а грудная клетка прогибалась так, что трещали ребра. Стрелка акселерометра прыгала порой до шести-семи. Ничего себе у меня выносливость. Сам Чкалов позавидовал бы.

Закончив пилотаж, я еще раз прошел низко над полосой, развернулся иммельманом с переворотом и выпустил щитки, закрылки и шасси.

— Ходынка, я — «десятка». К посадке готов.

В те времена мы еще не использовали формулу «шасси выпущены, зеленые горят».

— «Десятка», посадку разрешаю!

Я как мог красиво и чисто притер самолет к земле, погасил скорость и медленно продефилировал перед трибунами. Потом свернул к ангару. Два самолета — «Симун» Экзюпери и немецкий «Мессершмитт-110» прогревали моторы. Если писатель, вероятно, торопится черкнуть очередной репортаж или главу для новой книги, то куда намылились немцы — это большой вопрос.

Я нажал на тормоза, перекрыл топливные краны, выбрался из кабины и демонстративно повалился прямо на Фернандо, обняв его руками за плечи.

— Уааааа! — заорал я ему в ухо. — Я сейчас упаду. «Десятка» — настоящая соковыжималка для летчика. Подержи-ка парашют, не то я лужу прямо здесь напущу.

Я побежал в уборную, но к Фернандо уже не вернулся — очень хотелось увидеть Марину, поинтересоваться, как ей понравилось мое выступление. И я прямо в комбинезоне пошел на площадку для «своих». Но жены с дочерью нигде не было. Может быть, Диана испугалась грохота реактивной десятки, может, Марине попросту надоело глазеть на самолеты. Так или иначе, но семью я не нашел.

Впрочем, я не особо-то и беспокоился: сам же приказал жене отправляться домой, если что. Надо бы позвонить, да спросить, как добралась…