Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 2 Вы свободны, товарищ Вихорев!

Меня никто не трогал ровно три дня после происшествия. Конечно, я приходил с утра на аэродром, но никаких заданий мне не давали. Я слонялся туда-сюда между цехов, а вечером ехал к себе в общежитие. Как выяснилось, дальнейшие испытания взрывателей поручили другому летчику. Меня это не устраивало, и я пошел прямо к директору завода.

В кабинете собралось целое совещание: лично самый важный начальник, его зам, главный инженер и генеральный конструктор бомбардировщика, на котором я летал — Андрей Николаевич Туполев. Когда он приехал? Да кто его знает? Большой человек — сегодня здесь, завтра там.

Туполев выглядел строго и сурово, как царский офицер на параде. Проницательный, даже пронзительный взгляд его глубоко посаженных глаз ясно говорил: если ты прокололся — держись. О пощаде можешь и не мечтать.

Руководители были в строгих костюмах, при галстуках, и я в рабочих брюках и робе почувствовал себя как сантехник на дипломатическом приеме.

— Товарищ Вихорев! — воскликнул директор, увидев меня. — Вы-то нам и нужны. Заходите. Мы как раз обсуждали, что делать с вами дальше.

— А что такого случилось? — я совершенно растерялся.

— Сначала создаем себе трудности, а потом героически их преодолеваем, да? — продолжал напирать директор.

Я перестал что-либо понимать в принципе.

— О чем вы говорите?

— О том, как ты гонял двигатели на взлетном режиме, пока один не отказал. Вот докладная.

Я прочитал отпечатанную копию документа — без подписи. Но мне и так стало понятно, чьих это рук дело.

— Лосев наябедничал? — вырвалось у меня.

Директор забрал у меня бумагу.

— Это не имеет значения. Комиссия, обследовав самолет, согласилась с докладной. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Двигатели были на номинале. За температурой я следил. Оборванный шатун — производственный дефект. Или, может быть, некачественный ремонт.

— Учитывая твою репутацию, к Лосеву доверия больше! — директор хлопнул по столу и повернулся к Туполеву. — Верно, Андрей Николаевич?

Генеральный конструктор примирительно сказал:

— Давайте пока не будем развешивать ярлыки. Алексей Васильевич, почему после отказа двигателя вы не вернулись на аэродром?

— Потому что ваш самолет на одном моторе с полной загрузкой не жужжит и не летит! Бомбить своих же граждан я не собирался.

— Вы руководство по летной эксплуатации читали? Там черным по белому написано: самолет способен лететь без снижения при отказе любого из двигателей, — Туполев смотрел на меня свысока, словно барин на провинившегося крепостного. Казалось, он вот-вот назначит мне сто ударов плетьми.

— Представьте себе, читал. Вот только бомбардировщик не умеет читать, в отличие от меня. Ему наплевать на буквы в умных книжках. Поэтому он «сыпется» вниз. Особенно в жару. Вашему самолету нужны двигатели мощнее. Например, «Испано-Сюиза 12». Или «Мистраль Мажор».

Не стоило так дерзить генеральному, но мне уже было все равно. Выговор — так выговор. Пусть и строгий.

Директор посмотрел на Туполева. Тот едва заметно кивнул. Главный инженер повторил этот жест.

— Придется нам с тобой расстаться, — скучно сказал директор. — Такие летчики нашему заводу не нужны. Пиши заявление по собственному желанию. Скажи спасибо, что не уволили по статье за несоответствие.

Мне показалось, что рухнул мир.

— Постойте… но ведь я заранее предупреждал: в такую жару лететь нельзя.

— Мне не докладывали.

Директор посмотрел на зама и главного инженера.

— Нам тоже, — одновременно ответили оба.

— Решение остается в силе. Возьмите в отделе кадров «бегунок». Вы свободны, товарищ Вихорев!

Я не помнил, как добрался до отдела кадров. Что ж. Пусть увольняют. Может быть, меня и простили бы, признай я вину и согласись с решением комиссии. Но я не буду стелиться и юлить перед начальством. Лосеву подобное поведение больше подходит.

Мое увольнение заняло ровно один день. Видимо, от меня — строптивого испытателя с «особым мнением», давно хотели избавиться. Что ж. Так тому и быть.

Я решил пару дней переждать в общежитии, а потом уже ехать домой в Рыбинск. Может быть, там найдется какая-нибудь работенка для отставного летчика? Но события повернулись так, что я сорвался с места, словно новейший истребитель. Причиной тому была телеграмма. Я получил ее чудом, лишь потому, что вернулся вовремя. Опоздай я или приди раньше хоть на час — моя жизнь пошла бы совсем по-другому.

На вахте, за массивным дубовым столом, сидела Дарья Ивановна — старушка в круглых очках. Кажется, до революции она была служанкой у князей Нарышкиных. Это наложило отпечаток на ее манеру общаться.

Я взял ключи, и побежал было к себе в комнату, но Дарья Ивановна меня вежливо остановила:

— Алексей Васильевич! Вам телеграмму принесли. Вот прямо перед вашим приходом. Я расписалась. Так, конечно, не положено. Только уж больно мальчишка торопился, вот я и…

— Где она? Телеграмма, в смысле?

Дарья Ивановна принялась шарить по ящикам стола.

— Куда же я ее дела? Только что была здесь.

— Потом занесете!

— Подожди… Нашла, кажется!

Я взял в руки бланк с приклеенной лентой. Каллиграфическими буквами было выведено: «Товарищу Вихореву по возможности прибыть Москва, Ходынское поле, ЦКБ-39. Спросить Томашевича».

Кто такой этот Томашевич и зачем я ему понадобился, оставалось только гадать. Но не использовать шанс — преступление. И я побежал собираться. Разумеется, стоило пошевеливаться, но и пороть горячку тоже ни к чему. Ночь я провел в комнате общежития, а утром, чуть свет, сдал ключи, выписался и рванул на вокзал.

— Молодежь… — пробурчала мне вслед Дарья Ивановна. — Кругом все носятся, носятся, как будто им скипидара под хвосты налили. В наше время все было чинно и благородно…

Я не стал ждать трамвай — все равно он ходит раз в час. Сжимая в руках дорожный чемоданчик, я побежал на станцию. От только что вымытых мощеных улиц поднимался пар, деревья шелестели мне вслед молодой листвой. Прощай, Крым! Когда еще увидимся?

Мои восторги разбились о суровую реальность, когда я вошел в вокзал — одноэтажное деревянное здание с зубчатой аркой над входом.

— Билетов до Москвы нет, — сочувственно сказала девушка на кассе. — Может быть, завтра появятся? Но я не обещаю. Сейчас курортный сезон. За ними еще ночью занимают.

Разочарованный, я пошел прочь. Ноги сами принесли меня на сортировочную станцию.

С главных путей готовился к отправке товарняк — пара десятков крытых вагонов, цистерны и платформы с металлическими трубами. Паровоз шипел, пыхтел и плевался паром. Раздался хриплый, басовитый гудок, провернулись колеса и поезд начал набирать ход. Я запрыгнул на единственную тормозную площадку в середине состава и постарался прикинуться ветошью. На меня никто не обратил внимания. Так я и покинул Евпаторию.

Поезд набрал ход и, стуча колесами, покатил по перешейку между озером Сасык и Евпаторийской бухтой. Стояла тихая погода. Невысокие волны плескались о берег. Жаль, мне так и не удалось искупаться. Но, в конце концов, я приехал в Крым не развлекаться на курорте. Для летчика возможность подняться в небо важнее сосен на морском берегу.

Куда ехал поезд? Спросить, что ли у машиниста? Вряд ли он будет рад незваному гостю. Скорее всего, его полную народных выражений речь не напечатают в газетах. Мне оставалось только ждать. И когда побережье осталось в стороне, и вокруг раскинулась степь, я вздохнул с облегчением. Значит, поезд идет на восток и на север, а не на юг, в Севастополь.

Четыре часа пролетели незаметно. Поезд остановился в Джанкое — набрать воды. Ко мне на площадку забрался хмурый тип с презрительным взглядом и противной ухмылкой на лице. Мятые серые брюки, поношенный клетчатый пиджак и кепка, лихо заломленная набекрень, выдавали в нем опытного уголовника. Не сказал бы, что мне польстило такое соседство. Но делать нечего. Придется мириться.

— Куда путь держишь? — наивно спросил я, надеясь завести знакомство.

— С какой целью интересуешься? — вопросом на вопрос ответил попутчик.

— Да просто так. Меня Алексей зовут.

Я не ждал ответа от собеседника, но тот неожиданно произнес, не подавая руки:

— Проныра. Вдвоем веселее, да?

— Наверное.

Больше мы не обменялись ни словом. Я сел на площадку, привалился к стенке вагона и, кажется, задремал под стук колес. Если бы меня не разбудил внезапный паровозный гудок, то до Москвы я бы так и не доехал. Все произошло после того, как поезд по насыпи пересек Сиваш и помчался среди полей, засеянных рожью и пшеницей.

Хриплый рев локомотива разорвал дремотную пелену. Прежде, чем окончательно проснуться я приоткрыл один глаз и увидел, что мой попутчик целит мне в голову здоровенным гаечным ключом. Когда рука двинулась вперед, я немного отклонился в сторону. Звенящий удар пришелся в ограждение тормозной площадки. Ключ упал на пол.

Поняв, что его раскусили, Проныра бросился в атаку. Он схватил меня за лицо и попытался выдавить глаза. Я зажмурился, перехватил цепкие, сильные руки и ударил врага под дых. Проныра раскрыл рот, но остался на ногах. Несколько секунд мы боролись. Потом мне удалось оттолкнуть бандита к краю площадки. Он наклонил голову, готовый вновь броситься на меня. Тогда я сцепленными в замок руками врезал ему под подбородок. Проныра оступился и полетел в пространство между вагонами. По ушам резнул короткий вопль и все стихло.

Я провел рукой по лицу — на пальцах осталась кровь. Бандит изодрал мне щеки. К счастью, до глаз он все-таки не добрался. Иначе прощай, полеты.

Полчаса я без сил валялся на тормозной площадке. Теплый ветерок обдувал ссадины и ушибы. Мне стало не по себе: все-таки я первый раз в жизни убил человека. Правда, он хотел убить меня — свидетели таким мерзавцам не нужны. И все же трудно было смириться с тем, что произошло.

Зато возможные неприятности с милицией меня совершенно не волновали: вряд ли кто-то будет всерьез расследовать гибель уголовника под колесами поезда. Смерть Проныры, скорее всего, посчитают несчастным случаем — не удержался на тормозной площадке и свалился на рельсы. Дело закроют и отправят в архив. И все же на всякий случай я подобрал тяжелый гаечный ключ, завернул его в бумагу и положил к себе в чемодан.

В конце концов я решил: жизнь летчика, пусть и воздушного хулигана, гораздо ценнее для Родины, чем жизнь уголовника. «Именем Революции!» — сорвалась с моих губ формула борьбы с врагом. Это меня немного успокоило. Я сел на ступени и твердо решил, что на ближайшей станции куплю билет и поеду как положено, вторым или третьим классом. Ну ее к лешему, опасную железнодорожную романтику.