Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 18 Голубые автобусы

Моя командировка подошла к концу к началу нового, тридцать седьмого года. Точнее, на католическое Рождество. Техникам осталось собрать последнюю партию «чатос» и я уже готовился к предстоящим вылетам. Тут-то и достал меня майор Гуттиэрес. Франкистские «Хейнкели» не могли меня достать, а он все-таки достал, прижал к земле и вынудил сдаться. Вот такие они, испанцы.

Гуттиэрес забрел ко мне в комнату вечером, когда я уже собирался спать. Майор, как обычно, выглядел «на все сто» — тщательно отглаженный френч, безупречные стрелки на брюках и все та же пилотка с зеленой кисточкой. Интересно, давно Гуттиэрес держал в руках штурвал или ручку управления?

— Я простил вам… как бы это сказать… некоторое своевольство, Алехо… Альексей, — начал майор на ломаном, но вполне понятном русском языке. — Вы устроили дежурство без моего согласия. Но теперь мы… обязываем… да, обязываем сделать то, что нам нужно.

Признаюсь честно, я немного опешил. Так вот почему совершенно непригодного к войне Гуттиэреса назначили командиром базы. Из-за его знания русского языка! Но если уж сам ничего не умеешь, так слушайся советников! Впрочем, все негодование я оставил при себе. Увы, скрыть его у меня получилось плохо.

— Чего надо-то? — неприветливо, даже злобно спросил я.

— Не будь таким… напряженным. Расслабься. Рождество скоро!

— На носу.

Гуттиэрес растерянно потрогал кончик носа.

— Это как?

— В ближайшее время, — расшифровал я. — Так иногда говорят по-русски.

— А… — Гуттиэрес записал выражение в блокнотик. — Вот я и приглашаю тебя на встречу родов войск. Отказов не принимаю! Мероприятие состоится в городке Бельмонте. Это на полпути к Мадриду.

— А это ничего, что идет война?

— Кто же сражается на Рождество? — искренне изумился Гуттиэрес. — Это же святое! А насчет… эээ… перевозки не переживай. Я сам отвезу тебя и Николая на своей машине. Все хотят… как бы это сказать… заполучить себе в гости русо. Это очень почетное дело.

Мне оставалось только согласиться. Лишь бы этот невыносимый Гуттиэрес оставил меня в покое и дал выспаться.

С утра майор, как штык, уже был в моей комнате — опрятный и подтянутый. Неужели он боялся, что я сбегу или спрячусь? С него станется.

Я едва успел умыться, надеть обычные гражданские брюки и куртку — носить советскую форму русским специалистам запрещалось, как Гуттиэрес только что не силой потащил меня вниз, к автомобилю. Правда, мне все же удалось незаметно сунуть в карман пистолет и патроны. Вот только на этот раз моя жалкая хлопушка оказалась бесполезной.

Возле офицерского общежития нас ждал легковой автомобиль — кажется, «Форд». Николай уже был внутри — он удобно устроился на заднем сидении. Я плюхнулся туда же. Гуттиэрес сел рядом с водителем и скомандовал: «Аделанте!» Машина заурчала и плавно, мягко покатила сначала по бетонным плитам аэродрома, а потом по ровному асфальтированному шоссе. Дороги в Испании, как ни странно, оказались на редкость хорошими.

Мы обогнули Альбасете по окружной дороге, выскочили на магистраль и помчались по однообразной желто-коричневой равнине.

Стояла отличная погода — ни малейшего ветерка, ни тумана. Над горизонтом поднялось солнце — негреющее, холодное для Испании. По небу плыли легкие облака. Солнце то и дело стыдливо скрывалось за белой кисеей, но потом его лучи вновь пробивались, заливая дорогу веселым ярким светом. Чудесная прелюдия для массового убийства. Например, внезапного авианалета.

Меня вдруг швырнуло вперед и прижало к двери. Я уж подумал, что вывалюсь из машины, но через секунду сообразил: бояться нужно совсем другого.

Блеснули широко расставленные фары. Тяжелый грузовик выскочил нам навстречу, и наш водитель вывернул руль, уходя от столкновения. Мы чудом разминулись. Гуттиэрес забыл об этикете и смачно выругался, потрясая кулаком в адрес шофера грузовика. Сейчас я прекрасно понимал майора: закончить свои дни в автокатастрофе, не убив напоследок хотя бы одного врага — не самый удачный вариант.

К счастью, мои опасения насчет атаки с воздуха оказались напрасными. Мы доехали до Бельмонте без приключений, если не считать инцидента с грузовиком.

Разумеется, Гуттиэрес не упустил возможности похвастаться перед иностранными гостями местной достопримечательностью мирового уровня: прямо перед нами выросли массивные, монументальные стены средневекового замка. Выстроенное на вершине холма сооружение, надо сказать, впечатляло: казалось, что башни, похожие на шахматную ладью, царапают небо. Жаль только, в современной войне замок вряд ли как-то поможет защитникам Бельмонте.

— Тысяча четыреста пятьдесят шестой год! — гордо бросил майор. — Остался почти в первозданном виде!

Стены и башни замка остались позади. Мы въехали в Бельмонте. Небольшой городишко выглядел опрятным и ухоженным, если не считать потрескавшегося асфальта. Судя по всему, жители были заняты предстоящим праздником: редкие прохожие брели по узким улочкам. Наш автомобиль неспешно катил между выбеленных одноэтажных домов. Гуттиэрес неожиданно разговорился:

— Кроме замка, что еще… интересного есть в Бельмонте?

Я пожал плечами. Николай сделал то же самое, точно соединенный со мной электрическим проводом.

— Старинная арена для корриды. Жаль только, боя быков не будет — не сезон. Зато будет представление! Возможно…

Водитель остановил «Форд» у круглого каменного сооружения.

— Бамос, мучачос! — воскликнул Гуттиэрес. — За мной!

Мероприятие, как оказалось, устроили не для всех. Двое вооруженных часовых проверяли документы и военную форму. Нас поначалу не хотели пропускать — мы с Николаем были в обычной гражданской одежде. Гуттиэрес несколько минут о чем-то спорил, энергично жестикулируя.

— Ну, мы тогда пойдем, — сказал я по-русски. — Сами погуляем как-нибудь.

— Вот теперь я верю, что это настоящие русо! — просиял часовой. Разумеется, он сказал это по-испански. — Бамос, камрадес!

Мы прошли внутрь. Не сказал бы, что трибуны были забиты военными до отказа — свободных мест хватало на всех. На грубо сколоченной сцене выступала с пламенной речью женщина лет сорока в простом поношенном пальто. Лицо ее было печально и сурово. Что говорила Долорес Ибаррури — я узнал ее сразу, осталось загадкой. Слишком уж ее испанский отличался от того, который я изучал на авиабазе.

— Испанский народ готов умереть стоя, а не жить на коленях! Но пасаран! — закончила она.

— Но пасаран! — в один голос воскликнули все на трибунах.

Я же смотрел вверх — не покажутся ли «Хейнкели»? Но небо оставалось чистым и ясным.

За Долорес Ибаррури выступал какой-то унылый мужчина — как выяснилось, генеральный секретарь испанской Коммунистической партии. Его слова «сражайтесь за свободу» зрители встретили восторженными аплодисментами и овациями. Вдруг я почувствовал, что на меня направлены взгляды десятков пар глаз.

— Все ждут тебя! — шепнул Гуттиэрес. — Скажи… русское слово. Я переведу.

Майор только что не вытолкал меня на сцену. Я оглядел притихших испанцев и произнес:

— Я — летчик-испытатель, а не политик и особо языком не владею… разве что когда обедаю. Поэтому моя речь будет короткой. Слов, пусть и хороших, прекрасных, за последнее время было сказано немало. Пора бы перейти к делу. Аделанте! (Вперед).

— Аделанте! — все на трибунах встали, как один, и вскинули руки. — Рот-фронт! Но пасаран!

— Но пасаран! — выкрикнул я, возвращаясь на свое место.

Официальная часть закончилась. К этому времени окончательно стемнело и на сцене зажглись электрические лампы. На светомаскировку испанцы плевали с высокой горы. Впрочем, вряд ли «Хейнкели» летают по ночам. Наверное, можно расслабиться. Или все же нет? Мы тогда не знали главного: через четыре месяца мир будет потрясен бомбардировкой Герники — город сотрут с лица земли. Фашисты покажут всем свое истинное лицо. Но пока еще война казалась рыцарской, джентльменской.

Судя по всему, мои слова «пора перейти к делу» испанцы поняли по-своему: вместо подготовки к решительному наступлению начался рождественский концерт. Нет, а чего я хотел? Чтобы командование немедленно созвало военный совет? Слишком наивно с моей стороны ожидать чего-то серьезного от людей, которые даже патрулирование ключевого аэродрома организовать не могут. В конце концов я махнул на все рукой и присоединился к веселью. Будь что будет. Не все время же ходить с кислой миной.

Началось представление — прямо вечер испанской культуры. Сначала суровая, точно Долорес Ибаррури, молодая испанка исполнила несколько революционных песен. От ее голоса — дрожащего, переливчатого, грудного, по коже бежали мурашки. Правда, кроме «Марсельезы», я не разобрал ни единого слова. Поэтический испанский для меня — такая же загадка, как баскский диалект. Увы, я еще не дорос до чтения в подлиннике Сервантеса или Лопе де Вега.

Потом началась коррида — нет, не настоящая с быками, а что-то вроде сценки, поставленной местным театром. В роли быка выступал здоровенный испанец с бутафорскими генеральскими погонами, тореадором же был молодой парень в рабочем комбинезоне. Он дразнил быка отрезом ярко-красной ткани, а в конце «ударил» его деревянной шпагой в сердце, символизируя будущую победу республиканцев.

За «тореадором» снова выступила девушка с песнями — на этот раз романтическими, и вечер завершился. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Даже «Хейнкели» остались на своих базах. Я облегченно выдохнул.

— Переночуем в гостинице, — с радостной миной заявил Гуттиэрес. — Завтра утром отправимся домой. Ничего не произошло, все в порядке. Я был прав: кто же воюет на Рождество?

— Может быть. Все может быть, — мрачно ответил я. Нехорошее предчувствие не оставляло меня.

Мы переночевали в дешевой, но вполне чистой и аккуратной гостинице за счет Гуттиэреса. Думаю, он возместит свои убытки из казны. Утром мы поехали назад, на аэродром.

Впереди нас двигались три небесно-голубых автобуса. Несколько раз наш водитель пытался их обогнать, но всякий раз нам что-то мешало. То встречный грузовик, то неожиданно возникший на нашем пути железнодорожный переезд. Так мы и плелись позади.

Мне казалось, что в окнах мелькают детские лица. Во всяком случае, ростом пассажиры были ниже обычного, среднего человека. Я тронул Гуттиэреса за плечо и поинтересовался, что, собственно, происходит.

— Мадрид бомбят! — ответил майор. — Детей вывозят в безопасное место. Есть такое длинное слово… забыл его.

— Эвакуируют!

— Да, да! Эвакуируют! Может, даже повезут во Францию. Или в Советский Союз. Не место детям на войне!

С последним утверждением я не мог не согласиться.

Все произошло, когда мы были на полпути к Альбасете. Первым заметил неладное я. В небе появились черные точки. Они быстро приняли очертания истребителей-бипланов. «Хейнкели-51» невозможно не узнать тому, кто их видел хотя бы раз.

— Стой! — со всей дури заорал я водителю. — Вон все!

На этот раз меня все послушали сразу и без лишних вопросов. Водитель нажал на тормоз. Мы все выскочили из автомобиля и упали в придорожную канаву. Вот только «Хейнкели» нами не заинтересовались. Точно стервятники, хорошо вышколенные убийцы набросились на автобусы.

Сначала истребители один за другим спикировали на замыкающую машину. Застучали пулеметы. Брызнули осколки стекол. От криков у меня в жилах застыла кровь. Я лежал, точно парализованный, в ужасе глядя на методичный, хладнокровный расстрел беззащитных детей.

Фашисты прошлись из пулеметов по второму автобусу. Машина задымилась и резко встала. Водитель третьего автобуса попытался убежать — нажал на газ и помчался по дороге, виляя из стороны в сторону. Но уйти он не успел.

Я видел, как «Хейнкели» развернулись ко мне хищным, остроносым профилем. Снова стук пулеметов — автобус завалился набок, проскрежетал по асфальту и сполз в кювет. «Хейнкели», добивая уцелевших, выпустили еще несколько очередей и, не тронув нас, развернулись на северо-восток. Вскоре они превратились в точки и исчезли в безоблачном небе.

Гутиэррес выглядел, словно по нему проехал танк. С майора слетел весь лоск: всегда отутюженная форма теперь была мятая, в пыли. Грязные разводы на щеках казались многодневной щетиной.

Несчастный, раздавленный, он бормотал по-испански:

— Это же ошибка? Несчастный случай? Франкисты хотели убить нас?

— Нет, — жестоко ответил я. — Они хотели убить именно детей. За ними и прилетели.

— Но зачем?

— Потому что они — фашисты. Хотят запугать народ. Вынудить его сдаться.

Гуттиэрес наконец взял себя в руки и начал командовать:

— Хосе, садись в машину и поезжай за помощью. Мы будем вытаскивать живых. Аделанте!

Я бросился к ближайшему автобусу и открыл дверь. На полу лежали мальчики и девочки разного возраста — от детского сада до подростков. Кто-то еще шевелился. Несколько пар глаз испуганно следили за нами — все-таки у фашистов не получилось убить всех. Впрочем, думаю, их и этот результат вполне устроил. Они посеяли страх. Взойдут ли семена, зависит от стойкости республиканцев.

Мы принялись выносить раненых из автобусов и укладывать их на брошенные на землю куртки. Никогда не забуду эти полные страданий детские глаза — огромные как мне показалось, на половину лица, кровь, капающую на асфальт, мучительные стоны и крики, угасающие взгляды умирающих. И я дал себе клятву: стеной встать на пути фашистов, пожертвовать собственную жизнь, лишь бы на советской земле никогда не было ничего подобного.

Из сопровождающих уцелела только одна женщина. Вместе с двумя оставшимися водителями она перевязывала раны и помогала тем, кому еще можно было помочь. Уцелевшие дети сбились в кучу и молча сидели прямо на земле, не боясь простудиться. Никто не ругал их за это.

Когда живых увезли на грузовиках в больницу, мы похоронили убитых у дороги. Николай, глядя на маленькие холмики, сжал кулаки:

— Мне бы в кабину «чато». Одна хорошая очередь — и не было бы этих могил.

Я вытащил из кармана пистолет и три раза выстрелил в воздух.

Мы вернулись на базу поздно вечером, подавленные, в гробовом молчании. Гуттиэрес шмыгал носом, едва сдерживая слезы. Может быть, в убитых он видел собственных детей. А может, у него просто была очень чувствительная натура. Мне так и не удалось разгадать тайну его души. И уж тем более я не стал приставать к майору с глупостями вроде «а я говорил: так оно и будет!» Впрочем, с этого дня Гуттиэрес стал чаще прислушиваться к моим словам.