Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Часть 3 В поисках Леваневского. Глава 26. И-300. Рождение истребителя

Испытания реактивной машины начались в конце июня, пока еще летняя жара не сковала столицу окончательно. Я приехал на аэродром, показал пропуск на проходной ЦКБ и направился к секретному цеху. Настало время первого полета. Позади остались два месяца предварительных проверок — прогонки двигателей, пробежек, рулежек, бесчисленных тестов систем и агрегатов.

— Убрать шасси! — приказывал Томашевич.

Я, сидя в кабине стоящего на козлах самолета, поднимал вверх кран. Жужжала гидравлика, и колеса уходили в свои ниши.

— Опять створка не встала на место… — сокрушался заместитель главного конструктора. — Выпустить шасси!

Стойки опускались под крылья и нос. И так по пятьдесят раз на дню.

Но сегодня все проверки окончены, все системы работают, как надо. Об этом свидетельствуют подписи ответственных лиц — начальников и конструкторов. Под полетным листом стоит виза самого Поликарпова.

Вот только самолет пока не самолет. Это всего лишь груда алюминия и железа, сложенная в определенном порядке, соединенная заклепками, опутанная внутри тросами и проводами. И пока вся эта хитрая конструкция не поднимется в небо, самолетом она не станет. Только когда колеса оторвутся от земли и стойки уйдут в свои ниши, состоится рождение нового истребителя. Самолет — дитя инженеров и конструкторов, техников и механиков, но жизнь ему может дать только летчик-испытатель.

Чкалов упорно рвался совершить первый полет на И-300 и возражать ему не смел сам Поликарпов. Но потом великий летчик передумал. Чкалов улетел в США через Северный полюс и сейчас раздавал автографы восторженным американцам. Меня это устраивало. Даже более чем: при всем моем уважении к Чкалову, он вряд ли смог бы управиться с реактивной машиной так, как я. Ведь он никогда на них не летал.

Подкатил аэродромный тягач — переделанная танкетка Т-27, и вытянул истребитель из ангара. Эту машину на руках не выкатишь — полностью заправленная и снаряженная она весит почти пять тонн. Для нее пришлось конструировать и вспомогательную технику. Надеюсь, оно того стоит.

Я расписался в бумагах.

— Готовы? — спросил Поликарпов.

Главный конструктор заметно нервничал: руки едва заметно дрожали, губы сжались в складку.

— Готов, — ответил я. — Медосмотр прошел — годен. Разрешите вылет?

— Разрешаю. Я буду на радиовышке. Не забывайте о связи, Алексей Васильевич.

— Так точно!

По встроенной в борт лесенке я забрался в кабину. Фернандо — даже здесь, в КБ он считал себя моим механиком — помог мне пристегнуться. Я включил питание от батареи, щелкнул тумблерами автоматов защиты сети. Заработало радио.

— Главный, я — «десятка», разрешите запуск? — спросил я.

— Запуск разрешаю, — ответил взволнованный, звенящий голос Поликарпова.

Я начал исполнять процедуру — строго по контрольной карте. Сначала затарахтел вспомогательный бензиновый двигатель — пока один, но на серийном истребителе их будет два. Потом взвыл стартер. Турбина раскрутилась. Затрещали запальные свечи. Вой перешел в свист. Стрелка датчика температуры метнулась вправо и быстро сползла к нормальному значению. Спустя минуту к первой турбине присоединилась вторая. Стрелки приборов застыли на строго отведенных им цифрах — ни больше, ни меньше. Я автоматически глянул на пол — ведь я буквально сидел на двигателях. Все было в полном порядке — никакой вибрации, треска или ударов.

— Главный, я «десятка», разрешите выруливать на предварительный?

— Разрешаю. Выруливайте сразу на исполнительный. Небо свободно.

— Вас понял, главный.

Я закрыл фонарь и чуть прибавил тяги. Самолет покатил по рулежной дорожке — тоже бетонной, как и полоса. Пока машина выруливала, я читал предполетную контрольную карту — закрылки, проверка управления, наддув — кабина герметичная. Не зря же я ее испытывал еще на И-15.

У аэровокзала собралось несколько человек — поглазеть на необычный истребитель. Брагин, наверное, сойдет с ума от такого пренебрежения секретностью, но что поделать?

Кое-кто показался мне знакомым… Огненно-рыжие волосы Полины было видно сразу. Они ярким пятном маячили на фоне серых стен. Привет, подруга. Давненько не виделись. Надеюсь, кислородная маска скроет мое лицо, и ты не узнаешь, чем занимается бухгалтер в свободное от работы время. Три ха-ха.

Наконец передо мной протянулась вдаль взлетная полоса — серая, словно заштрихованная простым карандашом, с отчетливо видимыми квадратами плит.

— Главный, я — «десятка». Разрешите взлет?

— Взлет… разрешаю, — звенящим голосом ответил Поликарпов.

Я без тени волнения, спокойный, как удав, двинул ручки тяги вперед. Машину потянуло на нос. Но я отпустил тормоза, только когда турбины набрали обороты. Самолет качнулся, тронулся с места и, разгоняясь, помчался вперед.

Скорость росла. Сто километров в час, сто двадцать, сто пятьдесят… На ста восьмидесяти я потянул ручку на себя. Колеса оторвались от полосы. Стрелка высотомера начала ползти вправо. Я убрал шасси, потом закрылки. Рождение первого реактивного истребителя состоялось. И «родил» его я.

— Как обстановка? — спросил Поликарпов.

— Отлично.

На высоте тысяча метров я пустил машину немного вниз, потом вверх, попробовал пологие развороты. И-300 неплохо слушался рулей, был, в отличие от И-16, устойчивым — летел как по рельсам. Двигатели работали превосходно — их тщательно «вылизали», прежде чем передать Поликарпову.

Мы приготовили два плана испытаний: основной и дополнительный. Первый — всего один круг над аэродромом. Второй был намного интереснее.

— Главный, разрешите расширенный режим? — спросил я по радио.

— Вы уверены, Алексей? Все в порядке?

— В полном.

— Расширенный режим разрешаю. Набирайте высоту пять тысяч метров.

— Понял, пять тысяч.

Я поднялся высоко над землей. С одной стороны я теперь видел пестрые квадраты полей, с другой — серые, расчерченные улицами кварталы Москвы с зелеными пятнами парков и скверов. Люди в своих домах еще не знают, что сегодня произошло. Для них все еще впереди.

На пяти тысячах метров я дал полный газ. Самолет начал разгоняться. Шестьсот километров в час, семьсот, восемьсот. Кажется, на этом машина не собирается останавливаться. Стрелка указателя скорости замедлилась, только когда подползла к цифре «девять». Она перевалила за черту и застыла где-то на девятистах двадцати километрах в час. Да это рекорд из рекордов!

— Главный, я «десятка». Девятьсот двадцать километров в час.

— Понял, «десятка»! Разворачивайтесь домой.

Я прибрал газ и заложил пологий разворот вокруг аэродрома, одновременно направив истребитель к земле. Щитки помогли мне погасить скорость. Наконец я вижу полосу слева от себя, параллельно моему курсу. Еще два разворота — и посадка.

— Посадку разрешаю! — Поликарпов, судя по голосу, все еще нервничал.

И-300, повинуясь моим командам, послушно развернулся к началу полосы. Я выпустил шасси и закрылки. Скорость упала до двухсот километров в час.

Наконец подо мной промелькнул торец. Я полностью убрал газ. Самолет слегка тряхнуло. Колеса застучали на стыках плит. Я нажал на верхушки педалей — тормоза. Бег машины замедлился, я свернул на ближайшую дорожку, зарулил к ангару и выключил двигатели. Полет окончен.

Я открыл кабину, спустился на землю и отдал парашют механику. Меня хлопали по плечам, поздравляли.

— Простите, ребята. Нужно доложить главному.

Я поспешил к радиорубке. Поликарпов без сил валялся в кресле, откинувшись на спинку — так он переживал за испытания. Он приоткрыл один глаз и, увидев мою довольную рожу, слабым голосом спросил:

— И как оно?

— Разрешите доложить, товарищ генеральный конструктор! Полет прошел без замечаний!

Поликарпов улыбнулся:

— Отставить официальный тон! Не идет это вам, Алексей Васильевич.

— А я и не официально. Я ехидничаю.

Поликарпов не удержался от улыбки.

Прибежала Марина, придерживая рукой большой живот — она так и продолжала работать, несмотря на то, что вот-вот собиралась родить. Я помог Поликарпову подняться и дойти до фельдшерского пункта. Марина уколола ему глюкозу.

— Нельзя так себя доводить, Николай Николаевич, — упрекнула она главного. — Посмотрите на летчика: кровь с молоком, все ему как с гуся вода. А вы…

— Если б я вернулся из полета в таком состоянии, было бы хуже, — ввернул я.

Марина, пусть она мне и жена, посмотрела на меня взглядом, способным испепелить половину Москвы. Но я его легко выдержал: месяцы семейной жизни закаляют характер лучше десятка боев с «Мессершмиттами». Шутка, конечно.

Вот такая она, авиация: пусть летчик и «рожает» самолет, но здоровье гробит главный конструктор. Все на нем: от разработки концепции до улаживания конфликтов с заводом по производству топливных насосов. Но это никому не интересно. Зато случись что нехорошее, главный отвечает за все.

Поликарпов смог вернуться в свой кабинет. В коридоре его терпеливо ждали Томашевич, Брагин и еще несколько человек, которых я не знал.

— Мы вас обыскались, — сказал Томашевич. — Где вы были? Правительственная комиссия хочет с вами поговорить.

— Радовался, — ответил я за Николая Николаевича. — Что еще можно делать после удачного завершения дела?

Все уставились на меня. Неожиданно я сообразил: я ведь не переоделся. Так и стою перед комиссией в летном комбинезоне. Как вылез из кабины — вот в том и стою.

Я развернулся и пошел по коридору к лестнице вниз. Стояла мертвая тишина. Потом кто-то из комиссии окликнул меня:

— Вы куда, товарищ Вихорев? А банкет? Первый полет новой машины. Да какой машины! Надо отметить. И не отказывайтесь.

— Пойду, переоденусь. Не в рабочей же одежде отмечать, — небрежно бросил я.

— Идите, но возвращайтесь. Вы с Поликарповым — герои дня. Без вас никуда.

Я ушел в раздевалку. Позже, сидя за накрытым столом, я вдруг сообразил: банкет состоялся бы, даже если бы я сложил голову в каком-нибудь овраге между Москвой и Химками. Просто мины у всех были бы не довольные и радостные, а скорбные и унылые.

В тот вечер меня поздравляли, поднимали тосты в мою честь, сулили большое будущее. Марина льнула к моему плечу, жмурила глаза и улыбалась, точно сытая кошка. Сбылась ее мечта: стать женой известного летчика. Но я не ощущал себя героем. Мне просто хотелось домой.