Герой Кандагара

Глава 8

Двор к вечеру ожил, наполнившись привычными звуками и сценами. Неизменные, как памятники, бабушки расширили дислокацию: днем они дежурили у соседнего подъезда, а теперь оккупировали лавочки у обоих. Их тихий, размеренный разговор кого-то да обсуждал.

Рядом, за деревянным столом, мужики азартно и громко рубились в козла, шлепая костяшками домино. На скрипучей карусели, разогнав ее до максималки, визжали ребята постарше.

А в деревянном коробе песочницы уже хозяйничали малыши. Они сосредоточенно, с серьезными лицами, лепили из мокрого песка куличики и пасочки, строя свой маленький и тихий мир, пока старшие играли в свои, более сложные игры.

На тротуаре, ведущем к моему дому, кипела своя, девичья вселенная. Девочки лет тринадцати-четырнадцати, уже не малышки, но еще не отвыкшие от дворовых забав, играли в резинку. Технику я знал смутно, но завораживала сама энергия процесса. Две девочки стояли друг напротив друга, натянув белую резинку у себя на щиколотках, образуя подвижный прямоугольник. Третья, прыгунья, впрыгивала внутрь этого пространства и начинала сложный танец. Ноги её мелькали, то наступая на резинку, то зацепляя и перекручивая её, то перепрыгивая с одной натянутой стороны на другую. Всё это под ритмичный напев: Пе-рвы-е-вы-хо-дны-е… Главное было не запутаться и не задеть резинку не той ногой. После выполнения фигуры уровень поднимался: держащие поднимали резинку выше, на уровень икр, потом колен, бёдер… Это уже требовало недюжинной прыти и гибкости.

− Стратила! Стратила! − радостно, на весь двор, взвизгнула одна из держащих резинку.

Странное, ни на что не похожее слово. Наверное, именно в таких играх, в смехе на асфальте под вечерним солнцем, они и рождались, как пароль своего племени.

Чуть дальше, где асфальт был шире, ребята помладше, лет десяти-одиннадцати, с азартом играли в классики. Они были расчерчены тут же, под ногами, куском битого кирпича: длинная цепь пронумерованных квадратов и полукружий. Суть была проста и гениальна. Сначала кидаешь битку − тяжелую круглую шайбу, отлитую из свинца, или просто плоский камешек, подходящий по весу. Нужно метко швырнуть её в первый квадрат, не задевая линии. Если получилось, начинаешь прыгать сам: на одной ноге, на двух, с разворотами, аккуратно минуя квадрат с биткой, чтобы не наступить на него. Прыгаешь до конца классов и обратно, а на обратном пути нагибаешься, поднимаешь свою битку и выпрыгиваешь из поля. Затем уровень сложности повышается, битку нужно забросить во второй квадрат, в третий… Оступился, наступил на черту или не попал камнем − передавай ход следующему. Здесь царил свой свод правил, споры и взрывы смеха, когда кто-то, пытаясь удержать равновесие на одной ноге, размахивал руками, как мельница, и в итоге всё равно падал за пределы нарисованного мира.

Мой путь лежал дальше, вдоль растянувшихся в ряд общежитий. Первым стояло холостяцкое − длинная серая пятиэтажка, мимо которой вёл обычный узкий тротуар. А вот дальше начиналась семейная общага, с балконами, увешанными бельём и рассадой в ящиках. Перед ней расстилалась обширная асфальтированная площадка, задуманная как стоянка для автомобилей. Но машин здесь было раз-два и обчёлся. Всего несколько усталых москвичей и блестящих, ухоженных жигулей у дальнего бордюра. Зато детвора превратила этот асфальтовый простор в идеальное поле для грандиозной игры в пекаря.

Это игра только для мальчишек. Девочки играют в резинку.

У всех участников в руках длинные палки до полутора метров, чтобы захватить максимальную площадь поражения при броске. Не такие тяжелые, как черенок от лопаты, но и не тонкие прутья. Их выстругали, ободрали от коры, и теперь они блестели в руках у мальчишек, будто настоящее оружие.

Водящий, или пекарь стоял в центре, охраняя пирамиду из пустых консервных банок, аккуратно выставленных друг на друга. Игра кипела: остальные ребята, выстроившись в цепь метрах в десяти, по очереди кидали палки, стараясь сбить банки. Гулкий лязг металла об асфальт, азартные крики: Мазила, бей сильнее! и ликующий вопль, когда банки с грохотом разлетаются во все стороны. Пекарь же носился как угорелый, пытаясь быстро поставить банки обратно. Пацанва же бежала в это время, чтобы забрать свои палки.

Как только пекарь восстанавливал пирамидку, кричал магическое: замри! Кто не успевал забежать за черту бросков, тот и становился пекарем.

Атмосфера азарта накалена до предела − смех, радость и тарахтенье пустых жестянок.

Двор напротив был иным. Без карусели, зато здесь царствовала высокая, синяя, с вылинявшими от солнца бортами, детская горка. Рядом стоял уютный деревянный домик для игр, похожий на теремок, с окошками и крылечком. Как и повсюду, тут были стандартные атрибуты любого двора: пара деревянных столиков с лавками, где днем играли в домино, и ряды серых, вкопанных в землю столбов для бельевых верёвок.

Сейчас веревки уже провисали пустые, лишь изредка болталась забытая прищепка, а столбы служили базой в салочках. Ну и пара песочниц, как же без них. Но много дворов не имели вообще ничего, только пара столиков через тротуар. Не всем достался просторный двор. Некоторые упирались фасадами в детский сад. Здесь бельевые атрибуты расположились сбоку домов.

А в садике в кустах шпана чуть постарше резалась в карты. Оттуда донёсся радостный голос:

− Туз червовый! Вмастили! – кто-то на последнюю отбойную карту удачно кинул отбивающемуся под масть.

Садик уже скорее всего закрыт. Вот ребятня и облюбовала себе там место. За забором их не видно.

Я шел сквозь этот шумный, дышащий вечерней жизнью мир, чувствуя его пульс сквозь плотные подошвы кед. И в этом гуле голосов, стуке палок об асфальт, визге на горке была странная, щемящая полнота бытия. Счастливая. Простая, ясная и такая далекая от всех взрослых дел.

Дело уже близится к вечеру. Закатное солнце не всегда видно из-за зданий, но до темноты было ещё далеко.

Вот и гараж Курбета. Я знал только, что он где-то за тем же пятиэтажным домом, где жил Гоша. Тут и гараж родителей Гоши, в этом же ряду однотипных кирпичных строений. Найти обитель Курбета оказалось проще простого, не нужно было даже искать номер. Достаточно было прислушаться.

В двух гаражах ворота открыты. Но с одного звучит Свеча Машины времени. доносились приглушенные голоса, прерываемые резкими взрывами мужского смеха. Скорее всего, это и есть нужный гараж.

Первое, что поразило, это пространство. Гараж превращен в примитивный качалочно-боевой клуб. Воздух здесь пропахший металлом, пылью и машинным маслом. Оно и понятно, водители сливают отработку рядом с гаражами. А сейчас земля нагрелась за день и испаряет в охлаждающемся воздухе все свои ароматы.

Слева, у стены, стояло главное творение − самодельная штанга. Её гриф сварен из толстого и округлого металлического лома, а вместо стандартных блинов на него насажены и грубо прихвачены сваркой массивные железные колеса от вагонеток, почерневшие и шершавые. Рядом лежали гири из свинца, когда-то отлитые в песчаные формы, а потом слегка обработанные напильниками.

У дальней стены висели две груши. Одна вертикальная, длинная и тощая, сшитая из толстого брезента и туго набитая опилками и тряпьём, болталась, как повешенный. Вторая более круглая, похожая на пузатый мяч, висела на уровне плеч взрослого мужчины; её кожура была заплатана в нескольких местах кусками сыромятной кожи.

На стене, аккуратно забитые гвозди. На них висели две пары потёртых боксёрских перчаток, старые и почти протёртые до дыр на костяшках. Ну, и гордость всей этой экспозиции: висящие рядом две пары новеньких битков и пара лап.

Всё расставлено с чётким пониманием дела: снаряды жались к стенам, освобождая центр гаража. Именно здесь, на бетонном полу, испещрённом масляными пятнами, и будут происходить главные события − спарринги. Или нужно будет для этого бегать в посадку. А когда тут движ будет заканчиваться, здесь будет занимать место жига мужа тёти Курбета, которая сейчас сиротливо приютилась под гаражом. На этой белой двойке он ко мне и приезжал. Значит, муж тёти ему разрешает на ней мотаться по делам. Но ещё вопрос, есть ли у него права. Может, он далеко и не вырывается, чтобы не встретиться с гаишниками.

А у мужика может, и выхода нет. И они бы с тётей облегчённо вздохнули и перекрестились, если бы Курбет уехал. Но он может вести себя с ними очень даже хорошо. Если таким людям что-то очень нужно, они бывают добрыми и покладистыми, пока их всё устраивает.

Сейчас вся жизнь гаража концентрировалась ближе к углу. Там, под лампочкой без абажура, висящей на длинном проводе, стоял грубый деревянный верстак, исполнявший роль стола. За ним сидели трое.

В центре, как патриарх, восседал сам Курбет. Двух других крепышей, не блещущих ростом, я не знал. Но скорее всего они младше меня где-то на год. А может, такой вид у них. Не все выглядят на свои года.

Курбет сухой, но порядком подкачанный, в тельняшке, выпущенной поверх спортивных штанов. Его крепкие руки с рельефными мышцами лежали на столе, а перед ним стояла неожиданная для этого места роскошь. Почти полная бутылка молдавского коньяка Белый аист с характерной этикеткой. Рядом три гранёных стопки. Откуда такая диковина в этом мире, где самым приемлемым вариантом считался крашеный спиртовой Вермут или самогон-первач, оставалось загадкой. Может, стыренное со склада, может, выменял на что-то серьёзное. Но факт оставался фактом: бутылка блестела на столе как трофей, символ статуса и особого случая. Возле неё лежала кучка карамели Рачки.

У меня по ходу сегодня день дорогих напитков. Наверное, это так приветливо встречает меня мой новый мир.

Справа от него, смотря на меня с прищуром, сидел чернявый пацанчик с длинными даже для этих времён волосами. В затёртых джинсах, туфлях и тёмно-синей модной рубахе из синтетики. Это он приходил с Гошей и лопоухим днём ко мне, когда они приезжали с Курбетом.

Второй тоже плотный, но лицо более суровое, жёсткое. Озлобленное. Сразу видно, что этот человек выставил свои рога против всего мира. Его лицо, изрезанное давним шрамом от виска к подбородку, было непроницаемо, лишь глаза, маленькие и колючие, как у бурундука, зорко следили за всем вокруг, в том числе и за мной, только что вошедшим в дверь.

− Ооо! Новик пришёл! – Курбет махнул рукой, призывая присоединиться: − Садись! – показал на стул в стороне и достал с полки ещё одну стопку.

Все трое были уже изрядно под парами. Лицо Курбета покраснело, глаза стали влажными и немного расфокусированными.

Взяв стул, я присоединился к компании. А что, мне не привыкать сегодня с друзьями посиделки устраивать. Но только тут были не совсем друзья, это чуяло моё сердце, а интуиция вопила: беги. Но убежать я не мог, потому что надо мной завис дамоклов меч, имя которому Курбет.

Он разлил коньяк по стопкам, когда я взял у стены стул и присел за стол.

− Знакомься… − Курбет показал на длинноволосого. − Это Севка, в простонародье Липучка.

Он протянул руку, мы поздоровались.

− А это… − Курбет взглянул того, что мне показался озлобленным, Саня. Можно называть Кеся.

− А это, − он обратился к пацанам, − Вовчик Новик.

− Да мы знаем его… − сказал Севка.

− Мы сегодня отдыхаем, − глядя на меня, он медленно, с достоинством, поднял свою стопку.

Затем усмехнулся, глядя на нас. Затем взглянул на меня.

− Как ты там говорил? Давайте выпьем за то, чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было!

Звонко хлопнул об стопку Севки, затем об остальные поднятые.

И они втроём опрокинули алкоголь почти одним синхронным движением. Я чуть с запозданием, потому что наблюдал за ними, изучал.

Севка Липучка не особо опасен, хотя вид может быть и обманчив. А вот Санёк… этот способен на многое. Не в физическом плане, а в моральном. Рожа отморозка…

− Детдомовские пацаны, − Курбет взглянул на меня, со стуком поставил рюмку на стол.

Затем помедлив, указал на Санька:

− Этот… он вообще своих родителей не помнит, вернее не знает. Прикинь, рассказывал, что в третьем классе попал в гости к востпитке. Показывает на чайник и спрашивает: А что это такое? Он же всё видел только в стаканах…

− Да бывает, чо… − ответил я. – Как-то мне рассказывали, что девочка москвичка спрашивала у мамы, из чего помидоры делают!

− А Сева… У него отец мать зарубил топором, когда ему было восемь лет. Прям на его глазах!

Повисла неловкая пауза. Я взглянул на Севку. В нём ничего не дрогнуло. Он это уже пережил в своей душе много раз.

− Ладно… − нарушил тишину Курбет. − На чём мы остановились? А… вот! В общем, бегут по полю быки. Стадо такое здоровенное! Земля дрожит, пыль за ними столбом. В конце поля стоит заяц на задних лапах. Переднюю подымает…

− Стоять!

Стадо по тормозам. Смотрят на зайца удивлённо. Заяц спрашивает:

− Крутые есть?

Быки между собой: есть крутые, крутые есть?

− Нету, − отвечают.

− Тогда скинулись по рублю, и побежали дальше!

Скинулись, значит, быки по рублю, да и побежали. Потом опомнились, стали возмущаться. Какой-то заяц их будет доить! Решили пойти к волку. Пожаловались на косого. Волк им говорит:

− Завтра по полю бежать будете, меня позовёте.

Бегут они на следующий день. Волк позади стада зашифровался.

Заяц снова на пути:

− Стоять! Крутые есть?

− Я крутой! – волк запрыгнул быкам на спины.

И тут из-за куста выходит медведь и отодвигает зайца в сторону:

− С крутых по червонцу, с остальных по рублю! И… побежали дальше!

Пока мы смеялись, Курбет разлил по стопкам остатки коньяка. Поднял свою.

− Давайте же выпьем за то, чтобы мы были медведями!

Чокнулись, выпили…

Курбет крякнул, с наслаждением выдохнув коньячные пары, и поставил стопку на стол с таким видом, будто только что совершил что-то важное.

− А вот ещё! Медведь траву посадил, − продолжил он. − Выросла трава хорошая прехорошая. Уже пора урожай собирать. А тут довелось в его владениях зайцу пробегать. Увидел он это дело, пошевелил в раздумье ушами и побежал домой за косой и мешком. Приволок это всё. Но перед работой решил курнуть. Забил себе дудку, пыхнул и усердно принялся за работу. Идёт медведь, смотрит, а заяц его траву косит! Афигевший от такой наглости медведь берёт дрынок небольшой, чтобы зайца не убить. Подкрадывается сзади и хрясь его по затылку! Заяц головой помотал:

− Во гребёт!

И дальше косит. Медведь его ещё раз хрясь по затылку! У зайца ноги подкосились, зашатало, и он бормочет:

− Не спать! Не спать! Косить! Косить!

Мы заулыбались, я не особо.

− Вован, а ты анекдот расскажешь? − он уставился на меня. – Только не старьё!

Что им рассказать? Пожалуй, из девяностых анекдотец закину. Уж точно для них не старьё.

− Легко! – отвечаю. – Короче, мужик пришёл домой такой смурной, жена спрашивает: что случилось. Он молчит. Есть насыпала, он сидит смотрит на тарелку.

− Да что случилось?

− Знаешь? Я с тобой прожил пятнадцать лет, а только сегодня узнал, что женщина в постели стонать должна.

− Тююю… Какие проблемы! Я могу и стонать, если что!

− Правда? − встрепенулся муж. − Тогда сегодня вечером и попробуем!

Вот легли они, лезет он к ней.

− Что, стонать? – спрашивает она.

− Нет! Ещё рано!

Раскочегарился он…

− Что? Стонать?

− Давай!

− Ойё… ёй! Когда ж та зарплата!

Пацаны захихикали.

− Не слышал! – Курбет улыбался.

− Привет! – раздался от входа голос Гоши. Он в спортивном костюме и тоже в кедах. Но у него они какие-то цивильные.

− Ооо! − протянул Курбет. – Все в сборе! Проходи приземляйся!