Герой Кандагара

Глава 14

На бегу я мысленно клял себя последними словами. Ведь я не планировал бежать! Мозг просто лихорадочно искал выход, а тело действовало на каком-то животном, подсознательном уровне. Получилось что-то вроде бездумного рефлекса, будто это сделал не я, а кто-то другой внутри меня. Да и тот тип в костюмчике с самого начала вызвал ледяное предчувствие.

Пересекая открытое пространство между домами, я краем глаза засек, как из-за угла вылетела двадцать четвёртая Волга цвета мокрого асфальта. Она неслась по двору прямо по грунтовке, подпрыгивая на кочках, и явно брала курс на меня.

Это уже явно по мою душу. За стеклом виднелись двое. Один в джинсовой курточке, второй в светлой рубашке. Инстинкт всё ещё толкал вперёд, но разум уже шептал: бесполезно. От машины можно уйти только в лесу или по оврагам. У преследователей свежие силы и стальной конь под седалищем, а я только что штурмовал три этажа на одном адреналине.

И отлично знал, чем кончатся эти пляски: они будут преследовать, пока я не выдохнусь, потом догонят, сделают подсечку на бегу… и я полечу лицом в пыль, после чего меня жёстко, с хрустом суставов, скрутят.

Оценив ситуацию с холодной, почти посторонней ясностью, я замедлил шаг. Да и что я буду делать вне закона? Не той я породы, чтобы идти на такие крайности. Вне закона только криминал, а мне этого не надо.

На углу дома я окончательно остановился, развернулся к несущейся Волге и, разведя руки в стороны в жесте: ладно, вы победили, медленно пошёл ей навстречу.

Машина резко тормознула, просев на передних амортизаторах, и подняв облако пыли.

Они из волги выскочили оба, как два молодца, одинаковых с лица, из сундука. Увидев, что я не удираю, двинулись ко мне быстрым, уверенным шагом, без суеты.

Профессионалы…

− Чего убегал? − отрывисто спросил сухопарый блондин с колючим взглядом.

− Да что-то опер ваш какой-то подозрительный! В таких костюмчиках они не ходят! − выпалил я, пытаясь сохранить хоть какую-то браваду.

− Это наш опер! – спокойно сказал на подходе чернявый и без какого-либо предупреждения со всей дури всадил кулак мне под дых.

Я даже моргнуть не успел. В животе взорвалась жгучая, сковывающая всё тело боль. Воздух вырвало из лёгких с хрипом. Я согнулся пополам, не в силах вдохнуть. И мир поплыл перед глазами.

Они мгновенно заломили мне руки за спину, болезненно вывернув суставы, и в таком согнутом, полузадушенном состоянии потащили к машине. Втолкнули на заднее сиденье, пригнув голову. Дышать нормально не получалось. Каждый вдох отзывался спазмом и срывался в короткий, хриплый кашель. В ушах звенело, а в груди пылал огнём тот самый точный, беспощадный удар.

Русый достал рацию:

− Он у нас, выходи!

Чернявый прыгнул за руль, а русый присел возле меня. Тип в костюме уже ждал на углу дома возле нашего подъезда.

Он сел на заднее сиденье с другой стороны, посмотрел на меня насмешливо:

− И долго мы бегали? Ой как долго!

Я уже немного пришёл в себя. Лучше сейчас молчать. И быть партизаном.

− А теперь у тебя дверь выбита! − как бы сочувствующе продолжил он.

− А не разворуют квартиру? – наконец выдавил я из себя.

− Да я пошутил, − он усмехнулся. − Не успел выбить!

Если разобраться по факту, с рациями и таким количеством оперы идут на задержание серьёзных преступников. И это меня совсем не радовало.

Задний салон у Волги оказался на удивление просторным и широким по сравнению с жигой. Можно даже сказать, что это не сиденье, а диван.

В моём положении лучше всего сейчас молчать, не задавать вопросов. Когда узнаю, что мне шьют, тогда и буду строить тактику разговора.

Мы ехали к горотделу. Волга плавно скользила по знакомым улицам, как ладья по реке. Вот проплыл за окном райотдел, коробка из серого силикатного кирпича, вот мелькнула аллея каштанового парка, где я вчера швырнул в траву трофейные часы. На руке сейчас мои, дешёвая Электроника, так что формально я при часах. И очень радует, что при своих.

Меня везли туда, откуда всего несколько дней назад увозили. Только сейчас я ехал с леденящей душу безысходностью под рёбрами. И вернусь ли я оттуда обратно в свой дом, к своему дивану? Большой, очень большой вопрос.

Но главная загадка висела в воздухе гуще смога: что же мне сейчас предъявят? А предъявить, чёрт возьми, есть что, если заява была написана. Всё висит на волоске.

Рассмотрел ли тот парнишка с фонариком, которому я на ходу вправил массажистским кулаком ухо, мой фингал под глазом и эти самые красные мои белки? Если рассмотрел, то сможет опознать и тогда пиши протокол… пиши: всё пропало, конец сказке.

А может, рыло в пуху уже у кого-то из нашей, с позволения сказать, шайки-лейки? Взяли, посадили под лампу… И они тут же, рыдая, вспомнили, что я их лучший друг и соучастник всех грехов.

Или ещё страшнее: вдруг кто-то из противников по недавней массовой драке вдруг скоропостижно помер. А на такое дело нужен живой, желательно уже пойманный козёл отпущения. Картины в голове рисовались одна радужней другой. Сплошные перспективы, каждая мрачнее и беспросветнее.

Внезапно машина, не доезжая пары кварталов до знакомого здания горотдела, свернула в узкий, грязноватый проулок, забитый хозяйственными постройками и штабелями старых шин. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в пустоту. Это был нехороший знак. Совсем нехороший.

Волга резво проскочила дворы и, сделав резкий поворот, уткнулась в высокий кирпичный забор цвета запёкшейся крови. Это не было похоже на типовое здание милиции. Забор был глухим, без щелей. Над ним виднелась серая двускатная крыша. С правой стороны забора массивные, облезлые металлические ворота. Они были настолько тяжёлыми и неподъёмными на вид, что казалось, их не открыть без лебёдки. На крыше торчали несколько антенн разной длины и толщины. Одни, как спицы, другие, толстые, в спиральной изоляции. Никаких вывесок. Только номер дома, стёртый временем почти до нечитаемости.

Водитель крутанул руль, и машина подкатила не к центральным воротам, а к боковым, почти невидимым в заборе. Они были выкрашены и разрисованы под кирпич. Как по волшебству, они открылись изнутри.

В проёме стоял мужчина в обычном тренировочном костюме, с прямым, слишком собранным взглядом и квадратной челюстью. Он молча кивнул русому, его глаза безразлично скользнули по мне, и ворота захлопнулись за нами.

Мы въехали в небольшой, выметенный до чистоты асфальтовый двор. Справа гаражный бокс. Прямо перед нами трёхэтажное здание из тёмно-красного кирпича, с высокими узкими окнами, многие из которых на первом этаже были защищены коваными решётками с незамысловатым узором. Всё было поразительно тихо. Не слышно ни машин с улицы, ни голосов, только хлопнувшая где-то дверь и далёкий гул генератора.

Меня вытащили из машины. Руки уже не так болели, но дыхание всё ещё сбивалось. Чернявый крепко держал меня под локоть. Мы прошли мимо дежурного у входной двери и двинулись по длинному, слабо освещённому коридору. Пол был выложен казённой буро-зелёной плиткой, стены окрашены масляной краской в два цвета: снизу − тёмно-зелёный, выше бежевый.

Из-за некоторых дверей доносился приглушённый разговор, за одной кто-то громко, монотонно чихал. Мы миновали комнату с копировальным аппаратом, и стенд с пожелтевшими инструкциями по гражданской обороне. Ну уж тут я стенды ломать не буду.

Наконец, они открыли одну из одинаковых тёмных дверей. Сняли наручники и втолкнули меня внутрь. Это была маленькая комната без окон. В центре красовался стол, привинченный к полу, и два стула, тоже неподвижных. На столе массивная пепельница из мутного стекла и мощная лампа под зелёным абажуром, направленная на пустой стул. Дверь с обратной стороны обита дерматином, на ней выделялся глазок.

− Жди, − коротко бросил чернявый. Дверь закрылась, и я услышал щелчок замка. Не громкий, но отчётливый.

Я остался один. Тишина была утомительной, в ушах начал нарастать звон. Сел на стул у стены, он скрипнул. Минуты шли, каждая растягиваясь в вечность. Я смотрел на сколы на краю стола, на пятно от чего-то тёмного на линолеуме.

Это не какие-то бандиты или жулики. Это организация. Только непонятно, может, это пытальня розыска?

Внезапно дверь открылась. Вошла женщина лет тридцати. Она была не просто красивой. Ухоженная, с аккуратной стрижкой, в строгой, но хорошо сидящей кофте и юбке. В её манерах не было ни капли милицейской угловатости.

− Что будете пить? Чай или кофе? − спросила она ровным, почти светским тоном, как официантка в хорошем ресторане.

Я остолбенел. Мозг, сжатый в тисках страха и ожидания, на секунду отказался понимать.

− А что, меня сюда привезли чаю попить? − вырвалось у меня, голос прозвучал хрипло и глупо.

Она посмотрела на меня спокойно, без улыбки. Её карие глаза были очень внимательными.

− Вас привезли в такое место, − сказала она с иронией чётко и тихо, − откуда вы можете и не выйти. Чай или кофе?

До меня уже дошло, что это за место. Отсюда и вправду могут вынести вперёд ногами. И в таком месте напитки вообще лучше не пить, если не уверен, что ты здесь друг.

Она выдержала паузу ровно столько, чтобы эти слова просочились в сознание и осели там ледяной тяжестью. Затем, не дождавшись ответа, кивнула и так же бесшумно вышла, снова оставив меня наедине с тишиной и холодным ужасом, который теперь обрёл совершенно конкретные очертания.

Есть у нас милиция, прокуратура. Есть ещё ОБХСС. Но он находится в районе горотдела. А эта контора… страшно подумать, но больше вариантов нет. Это КГБ… Это то место, про которое говорят только шёпотом, находящееся в глухом переулке, где почти никто не ходит.

Сюда боялись попадать, о нём говорили намёками, потому что у людей остался страх ещё с репрессий. Сюда могли загрести за антисоветчину и подобные вещи.

И люби боялись на подсознательном уровне. Разговоры были осторожными, потому что в небольшом городе все всех знали. Доносчиком или наушником мог оказаться любой: коллега, сосед, даже родственник. В маленьком городе, где все на виду, у людей было чувство тотальной слежки. Казалось, что эти незримые чекисты всё знают. Люди конечно рассказывали анекдоты про власть, но они были к власти всегда положительными.

Время в этой допросной, казалось, зависло. Мысли потекли медленно, будто ползали сонные мухи в голове от осознания всего происходящего.

Меня оставили, чтобы клиент созрел. Подкипел, так сказать. И скорее всего, сейчас наблюдают, как ведёт себя задержанный.

Поэтому я начал глупо озираться, хотя в душе всё было сжато. Уголовный розыск по сравнению с этими товарищами маленькие детки, лепящие в песочнице куличики.

Наконец двери открылись.

Зашёл совсем другой мужчина. Тоже в светлой рубахе и наглаженных брюках, но явно индивидуального пошива.

Они тут все поджарые, что ли?

Седоватый, возраст за сорок. Лицо немного мясистое. Светло-серыми глазами буравит насквозь.

Никаких бумаг ни на столе, ни у него с собой.

Настал момент истины. Сейчас всё и узнается. Потому что ожидание смерти хуже самой смерти.

Он сел напротив, постучал пальцами по столу, изучая меня.

− Мы за тебя всё знаем… − его слова будто придавили меня к стене, – даже чего не знаешь ты… Твоих прабабушек и прадедушек как с одной стороны, так и с другой. И к нашему верховному, − он ткнул указательным пальцем вверх, − ты не имеешь никакого отношения. А то смотри, родыч он Горбачёву…

− Вы только ментам не говорите, а то они меня съедят.

Седой улыбнулся. Самое главное, сейчас не ляпнуть ничего лишнего. А я продолжил:

− Это хорошо, что прабабушек знаете. А в чём меня обвиняют, знаете?

− А это ты сам расскажи, − он один раз резко ударил ногтями по столу, один за другим, − что ты делаешь противозаконного? Например, против государства…

− Я так думаю, что вы тут привезли меня не в гадалки играть. Задавайте вопросы.

− Я бы хотел, чтобы ты сам рассказал…

− Да не вопрос! Поведаю всё, как на духу! Только ни с кем не делитесь этой информацией, а то люди если узнают… будут все пользоваться. В общем, два года назад мы в кино ходили бесплатно.

− В смысле бесплатно? – мой рассказ, кажется, сбил его с направления.

− А приходим в кинотеатр не на кассу, а к выходу. С собой берём портнячьи ножницы. Там же засов… Вот ножницы просовываем между дверей, открываем засов потихоньку. Заходим и садимся крадучись, смотрим фильмы! А ещё тырили на стройке каучук, делали шарики из него. Если такой шарик со всей силы кинуть в асфальт, он отлетает до высоты пятого этажа…

Седой хмыкнул и усмехнулся.

− Юмор я твой оценил. Ладно… Не надо тебе объяснять, где ты. И нас интересует только один вопрос: откуда ты узнал, что за полчаса до того, как ты объявил, рванул Чернобыль? Позвонить тебе никто не мог. Ты в это время сидел в обезьяннике.

− Фууух! – я выдохнул облегчённо и откинулся на спинку стула. У меня будто гора с плеч упала.

Криминала тут по сути нет. Мало ли что я там ляпнул. Но с этим тоже надо быть осторожно.

− Так это… я же в бессознанке был. А там, видно, в астрале побывал, вот и узнал!

Он смотрел на меня, почти не моргая.

− Хммм… − седой опять сверлил меня взглядом. – А что ты ещё знаешь или умеешь? Если правду говоришь?

Что я мог ему сказать? Я попал в это тело из будущего? И чтобы меня, как говорил почтальон Печкин, сдали в поликлинику для опытов?

Мозг часто откладывает информацию на дальние полки, если она особо не нужна. Но когда наступает потребность, он достаёт её из закромов. Вот и сейчас будто вспышка. Вспомнил два случая, которые произошли с владельцем тела, тут уже непонятно, почти как со мной.

Седой ждал ответа и наблюдал за мной. Они читают человека как книгу. Вот только мои буквы для них непонятны.

− Так это… Было два случая у меня в жизни, когда я тоже вот так вот предсказал. Первый: я за три минуты до того, как перевернулся автобус, сказал одногрупнику, что мы сейчас перевернёмся. Потом выбрались из валяющегося автобуса, а он меня спросил: а как ты узнал? Если не верите, его звать Валера Лукьянец. Опросите его. Со мной учится в одной группе.

Седой стучал по столу поочерёдно ногтями левой руки, выдержал паузу секунд пять:

− Я понял… А второй случай?

− А второй случай – тоже автобус перевернулся, что нас в училище и возит. Все сели в автобус, а я стою возле дверей. Мне пацаны говорят, садись! Я говорю: не поеду. Автобус уехал, я стал и думаю: чего, балбес, не поехал? Домой нельзя, я же на учёбе. Поэтому пошёл в кино на первый сеанс. Выхожу из кинотеатра, а наши пацаны идут в бинтах по площади. Говорят: автобус перевернулся. Но в этот раз он с высокой обочины улетел. Было много переломов и травм. И тоже Валерик спрашивал, как я узнал. А я и сам не в курсах.

− А что, больше случаев не было? – Седой стал терять ко мне интерес. Его взгляд потерял фокус.

− Нет, больше ни одного.

Он встал и вышел в коридор. У меня уже отлегло от души. Хотя… расслабляться можно будет, когда я выйду отсюда за ворота.

Через пару минут седой открыл двери настежь. Взглянул пристально:

− На выход… он мотнул головой.

Когда я вышел в коридор, седой добавил:

− Телефон мы твой знаем. Если позвоним, должен будешь явиться. Возможно, тебя обследуют.

Я как можно беспечнее махнул рукой.

− А толку? Только время терять!

− Костя! Выпусти товарища! – громко сказал он в вестибюль.

И так я беспрепятственно, почти не веря своему счастью, вышел из этой страшной конторы. Когда страж в спортивке с каменным лицом щёлкнул замком боковой калитки за моей спиной, я замер на секунду, а потом всей грудью, до боли в лёгких, вдохнул воздух. Он был не просто свежим, а живой и тёплый, подогретый ласковым почти майским солнцем, пахнущий свободой.

Весна… Всё вокруг дышало, шелестело. Жаль, что акация будет цвести только через пару недель. Но скоро люди буду вдыхать аромат её медовых цветов.

На душе неописуемый прилив радости, лёгкости, будто с плеч свалилась бетонная плита.