Герой Кандагара

Глава 20

Дальше он показал остальное: апперкот, похожий на удар ломом снизу, и боковой хук, будто сметающий всё на пути.

Затем удар, который известен мне как бэкфист.

− Ногами не старайся ударить высоко, − предупредил он. − Пока не научишься ними мастерски управлять, бей не выше живота. А то упадешь красивее, чем противник. Удар будет неэффективным и медленным.

Он показал прямой удар ногой: подтянул колено к самому животу, собравшись в плотный комок, и резко распрямил ногу, будто выстрелил.

− Это прямой толчковый. Называется мае-гери. − Потом показал подбивающий короткий, жёсткий удар снизу-вверх, каким бьют в пах или под дых. Потом боковой, похожий на удар топором, и задний, с разворота, от которого, казалось, можно снести столб. В принципе, я всё это как бы знал из фильмов, из уличных драк, на бытовом уровне. Но здесь, в этой тишине посадки, это обретало чёткие, железные формы.

Он перешёл к блокам. Показал верхний, прикрывающий голову, средний, уходящий от удара в корпус, и нижний, отсекающий низовые атаки.

− Это всё базовое, потом можешь работать более произвольно. Когда изучишь её. − наставлял он. − Хотя даже в базе есть десятки нюансов. Но на блоках особо не заморачивайся. Если противник равен тебе по скорости, самый лучший блок − это удар на опережение. А вообще… − он улыбнулся своей неповторимой, немного зловещей ухмылкой, обнажая крепкие зубы, − карате − это те же шахматы. Только фигуры другие! Твои кости, а мат ставят по-настоящему.

Затем мы встали для работы в паре. Он говорил, как и чем бить, и как защищаться. Я наносил неуклюжие удары, а его предплечья и ладони, будто железные, ставили блоки с глухим, шлепающим звуком. В тишине посадки эти звуки: хлопки, шуршание ног по земле, наше сбивчивое от усилий дыхание, казались громче любых слов. Это была уже не теория. Это живая, динамичная, пропотевшая практика.

− Теперь спарринг! − Бугор занял позицию, слегка присел. Вес распределён неестественно легко. – Нападай!

Пока я выходил на исходную, растерянно подбирая ноги, он встал в странную, зеркальную позу. Обратная стойка передней. Ближняя ко мне нога была вытянута вперёд, прямая и наглая, словно длинный щуп. Я замер. Карате в это время здесь было окутано мифами в таком маленьком городе. Железный занавес работал: никто не знал про муай-тай, даже кунг-фу писали, как конфу. Перед такими ребятами как Бугор, витал подсознательный страх. Я вроде и видал виды, но сейчас встал в тупик. Мозг, привыкший к уличной свалке, отказывался понимать эту геометрию.

Раз торчит нога, буду бить по ней, в колено, а потом на сближение, − пронеслось короткое, примитивное решение.

Едва шагнул и занёс ногу для удара, Бугор взорвался. Резкая перепрыжка вперёд, без смены ног. Корпус далеко, а эта нога, будто пружина, врезалась мне в рёбра сбоку. Воздух с хрипом вырвался. Удар толчковый, сбивающий. Меня понесло назад. Если бы не засеменил ногами, рухнул бы. А он уже догонял, с подпрыжки выстрелил ногой в голову. Пятка у виска.

Инстинкт сработал раньше мысли. Рванулся корпусом назад и вниз, с разворотом всадил стопой в его опорную голень. Бугор лишь хмыкнул, отшатнулся. И снова пошёл вперёд.

Дальше я отхватывал. Много. Удары приходили отовсюду. Короткие в корпус, хлёсткие по бёдрам. Но он меня щадил. Большинство ударов просто не пускал до цели, останавливая их в сантиметре от кожи. Щёлкал по рукам, касался груди резко, но без силы. И от этого щемило внутри сильнее, чем от боли. Каждое такое касание было беззвучным приговором: Здесь ты слабее и уже повреждён. Здесь тоже. Унизительно… Злило.

Я же работал на дерзость. Ловил паузы, бил, когда он выжидал. Пару раз пробил. Ударил в плечо, толкнул в грудь. Вспышка дикой, детской радости – попал, тут же гасилась его ледяной реакцией. Он лишь слегка менял позицию, и атака продолжалась. Словно мои успехи были запланированы, прописаны в его скрипте.

Но стоило мне, набравшись наглости, рвануться на подсечку с разворота, и мир перевернулся. Я получил стопой прямо по заднице, с такой силой, что полетел носом в сухую, пахнущую полынью почву. Пыль забилась в рот, в нос. Унижение стало физическим, жгучим.

Я вскочил. Кисти горели огнём от отбивок, рёбра ныли. Но сквозь эту боль и ярость пробивалось другое − азарт. Чистый, дикий. Он бил, а я ещё держался. Я дышал, видел его движения, даже попадал. Это заводило пуще любого мордобоя. И я подстроился и стал просчитывать его. Уже кое-где даже обманывал и обыгрывал.

Наконец, когда дыхание стало рваться из горла, я выдохнул, отпрянув:

− Харош! Давай передохнём!

− Спарринга тебе хватит на сегодня, − согласился Бугор, даже не запыхавшись. Он подошёл к сумке, вытащил продолговатую, заводскую грушу на карабинах и два толстых плетёных жгута.

− Поколоти пока удары в грушу ногами, − кивнул он на матрас, обмотанный вокруг дерева.

Я подошёл, чувствуя, как дрожат бёдра. Стал монотонно стукать, представляя лоу-кик. В этом мире диковинка. Сокрушительный удар. Мечта.

Бугор в это время возился с жгутами. Закрепил, натянул. Груша повисла в воздухе, упругая и непредсказуемая. И он начал работу. Не поколачивал, а вёл яростный, точный диалог. Кулаки и ступни врезались в кожу с резким шлепком. Он преследовал её, перемещался, вкручивал удары. Это был уже не спорт. Это был ритуалс. Сосредоточенный, почти медитативный, и оттого ещё более грозный. Я бил по матрасу и учился, глядя на него украдкой. Учился не просто бить. Учился воевать.

− Теперь основа, − сказал Бугор, сбрасывая с лица последние капли пота. — Без этого никуда.

Он показал базовые стойки и передвижение. Оказалось, это не просто переставить ногу. Всё было пропитано странной, непривычной логикой. Нужно было подтянуть динамичную ногу к опорной, словно шаркая стопой по земле − не отрывая, а чувствуя каждую песчинку. Потом так же, не нарушая контакта с почвой, перевести её вперёд или назад. Земля становилась продолжением тела.

− Основная стойка киба-дачи, − объяснил он, расставляя ноги шире плеч и опускаясь вниз. Он просел плавно и глубоко, будто садился на невидимый высокий табурет. Мышцы на его бёдрах напряглись, как тросы. − В ней укрепляешь ноги и отрабатываешь прямой удар, цки. Рука вылетает как пуля.

Дальше мы встали напротив друг друга, почти вплотную.

− А теперь работаем на реакцию и моторику. Руками имитируем удары. Медленно, плавно. Не спешить. Цель − блокировать движение противника и постараться достать его пальцами. Куда угодно: в горло, в глаз, в солнечное сплетение. Ухо… Не важно.

Первые минуты он меня крутил, как ребёнка. Его руки двигались непривычно, нелинейно. То шли прямо, то по дуге, то вдруг меняли траекторию. Я мельтешил, пытаясь успеть, и пропускал тычки его прямыми пальцами в грудь, в шею. Каждое такое касание было немым укором: здесь ты уже схлопотал.

Но понемногу я втянулся. Перестал дёргаться и начал видеть. Уловил, что перед настоящим ударом плечо противника подаётся на сантиметр вперёд. Понял, как его локоть, отведённый назад, открывает ребро. Я стал не просто отмахиваться, а перекрывать его руки своими, уводить их в сторону и, прорываясь сквозь оборону, касаться его груди костяшками пальцев. Бугор не давил, это была игра, но игра серьёзная, с холодным расчётом. Мозг, который подкипал от перегрузки, вдруг прояснился. Мысли стали острыми и быстрыми.

Когда он резко остановился, я отшатнулся, будто вышел из транса. Дыхание ровное, но внутри всё дрожало от напряжения.

− Я всё на сегодня! Уже сил нет!

Пошёл и повалился на толстое кривое бревно, которое Бугор, видимо, специально приволок сюда для отдыха. Облокотился спиной о шершавый ствол молодой акации. Тело разгорячённое, мышцы приятно горели. Только правая голень ныла. Там, где во время спарринга встретилась с его локтем, глухо и зло.

− Я ещё на груше поработаю, − сказал Бугор.

Он снова стал колотить по той заводской груше, что висела на жгутах. Удары были не монотонными, а живыми. Он будто разговаривал с ней, задавал вопросы и тут же получал ответы в виде рикошета. Когда наигрался, стал снимать.

− Слушай… а ты можешь мне эту грушу оставлять? − спросил я, глядя на этот кусок кожи, который уже казался почти одушевлённым.

− Да не вопрос! − он легко отцепил карабин. − Только не похерь её.

− Буду беречь, как себя!

Мы пошли домой, по грунтовой пыльной дороге. Я прихрамывал.

− Голень болит, − пожаловался я. − После того удара.

− Это потому что не набита, − пояснил Бугор. − Ударные части надо набивать. У нас тренер, между прочим, голенью ломает деревянный брусок. С кулак размером.

− Нормально! – я представил, как я бью голенью по бруску. Передёрнул плечами от того, как это будет больно.

− А в Шаолине, − продолжил он, − вообще техника железного черепа есть. Сначала боец бьёт головой по мешку с песком. Потом двое становятся напротив друг друга, и потихоньку стукаются лбами. Макушка к макушке. Череп набивается. Шаолинец потом в прыжке может бодануть противника. Монаху хоть бы хны, а у противника пролом черепушки или просто вырубка. Кстати, в Китае очень развито кунгфу. И монахи там такие вещи творят!

− Да я немного в курсе… − не мог ему сказать, что видел много видосов на эту тему. – Самое жёсткое на ринге – это муай-тай.

Я о таком и не слышал вообще, − удивился Бугор. – Самое эффективное, вроде как я слышал – это хапкидо. Корейцы умудрились сваять гибрид айкидо, тхэквондо, да ещё и с работой по оружию.

− Айкидо − это ни о чём, − показал осведомлённость я, вспоминая плавные движения из редких телепередач.

Бугор усмехнулся своей уникальной, немного зловещей ухмылкой.

− Это пока айкидоист не поймал тебя за руку. Потом ты летишь в него, как в пропасть, и сам себя ломаешь. Ну… а если не поймает… значит, ему не повезло! – он усмехнулся.

Мы добрались до его пятиэтажки. Он скинул с плеча спортивную сумку, протянул мне. В ней лежала та самая заветная груша.

− Ты на дискотеку идёшь сегодня? − спросил он.

Я замялся.

− Да не хочу я там фарой светить. Надо морду лица в порядок привести.

− Как знаешь… Там такая девчуля у наших подруг крутится… Свободная!

− Если не застолбят, − сказал я, закинув ремень сумки на плечо, − на следующих выходных зацеплю. Будет моя.

Мы поручкались. Крепко, по-мужски. Его ладонь была шершавой и твёрдой. Я двинулся домой, а за спиной услышал, как хлопнула дверь подъезда.

С этого дня события пошли однообразно. Как будто кто-то завёл механизм, и теперь он тикал, отсчитывая одинаковые промежутки: тренировка, отдых и сон. Но эта однообразность была особой. Она не давила, а собирала. Каждый день добавлял в тело немного больше стали, а в голову чуть больше спокойствия и уверенности.

Я вживался в новое тело с пугающей лёгкостью. Прошлая жизнь отдалялась быстро и безболезненно, будто со мной этого и вправду не было. Вспоминалось только если специально концентрировался, но это было похоже, будто вспоминаешь сон. Зато в этой жизни я наконец чётко понимал, что мне нужно.

Главное − второй шанс. Жизнь не просто для того, чтобы есть в голову, и её же и развлекать. Это стратегия. Как пенальти. У тебя один удар: попал, значит выиграл, промазал − проиграл всё. Чтобы попасть, нужно тренироваться точно и сильно ударить, а не плыть по течению реки жизни ленивым бревном. Добивается тот, кто борется. Бросается как в бой. А мечтатели остаются на обочине дороги жизни.

И у каждого в воротах разное количество вратарей. Кому-то легче забить этот гол, а кому-то очень тяжело.

Каждое утро я хватал спортивную сумку и бежал в посадку тренироваться. Тренируясь, обдумывал, что более эффективно, прокручивал в голове тренировку с Бугром. И нарабатывал удары, стойки.

Потом законный отдых. Книги, музыка. Гулять мне казалось детством, хотя молодая кровь требовала действия, движения. Через день вечером турники с участием Андрюхи. И только после них, уже в сумерках, я находил глухой уголок и начинал отрабатывать удары руками. Резко, монотонно, до жжения в плечах. Чтобы разогнать кровь, которая теперь должна была строить не жир, а мышцы.

А курить хотелось адски. Помогали две вещи: таблетки с анабазином (это алкалоид, действующий на те же рецепторы, что и никотин, но без последующей зависимости) и мой личный закон. Я сказал себе так: захотел курить − отожмись двадцать раз. Ещё хочешь, снова двадцать. И так пока не перехочется. Тело быстро учится связывать тягу не с сигаретой, а с болью в трицепсах. Можно ещё подгружаться успокоительными. Но я их не пил, решил обойтись чистым давлением воли. Пора было приучать себя к железной самодисциплине. Не завтра. Сейчас.

Есть ещё одна проблема.

Бросивший часто начинает поправляться. Не из-за того, что от никотина он худел, а потому что мозг, а в целом организм пытается забить нехватку никотина какой-то другой насыщенностью.

Уже прошло и первое мая, но про взрыв на ЧАЭС по телеку пока ни гугу. Я тоже хожу молчу. Мне оно не надо, я уже познакомился с надзором, пока мне хватит. Если мне не изменяет память, о взрыве объявили на всю страну только четвёртого или третьего мая. Потом возмущался народ, что в Киеве провели парад. Да власти бы и не объявляли долго, хотя непонятно, зачем это было скрывать. Просто в Швеции подняли шум, что к ним заползло мощное радиоактивное облако. Вот нашим властям и пришлось признать эту катастрофу.

Парад на Первое мая − особая, отдельная тема. Явка принудительно-обязательная. За этим зорко следили мастера производственного обучения, вышагивая вдоль строя со списками в руках и вычёркивая прогульщиков с ледяным взглядом.

В прошлом году мы, как и все, прошли колонной. Выстроились на пыльной площади под весенним ветром, отбарабанили под дубовый марш духового оркестра, покричали ура-а-а! в невыразительное серое небо. И всё. Казалось бы, иди и радуйся светлому празднику.

Но когда колонна рассыпалась у ДК, кто-то из наших… кажется, Санёк хрипло предложил: А чего зря шататься? Давайте в ресторан “Волна” прикупим водички. Отметим по-человечески!

Нас набралось человек десять. Скинулись кто сколько мог, медяками и мятыми рублями. Отправили самого шустрого гонца, а сами ждали в стороне от парадного входа в ресторан.

Гонец вернулся, зажав в куртке бутылку. Не Столичной, не портвейна, кубинский ром Havana Club. Для нас, выросших на Агдаме и Столичной, это было как артефакт из другого измерения.

− Нету больше ничего! – заявил гонец, ставя бутылку на бетонный блок. – Только ром этот, за тридцать рублей!

Начали причащаться прямо из горла, пуская бутылку по кругу. Оказалось, это горькая, едкая гадость, с таким послевкусием полыни, что сводило скулы. Первый, кто глотнул, скривился и поперхнулся. Второй выплюнул на асфальт смачным матерным словом. К третьему очередь уже не горела… пили из упрямства, чтобы зря деньги не пропали.

Через десять минут бутылка, почти полная, стояла на парапете. Мы поплевались, и молча разошлись в разные стороны, глотая слюну и вытирая рты рукавами. Праздник отметили, называется. Хотя, глядя сейчас на тот жёлтый отблеск в стекле, я почти уверен − это был не ром. Это было что-то вроде абсента, дешёвая и злая дрянь, которую нам впарили как экзотику. И мы, дураки, купились.

Свободного времени было вагон и маленькая тележка. Я решил пустить его на улучшение гардероба. Джинсы купить − мечта, но денег надо копить. А пока как-нибудь сделаю их сам. Из тех самых джинсов Молотова − грубых, серо-синих штанов из брезентовой саржи, которые в Союзе выдавали рабочим и списывали в военкоматах. Минус у них один. Они были жёсткие, как брезент палатки, и сидели мешком. Плюс прочные до неприличия и, главное, после обработки их было не отличить от заморских.

Технологию знал: берёшь новую пару, кидаешь в чан с кипящей водой, где уже плавает полпачки соли и пригоршня стирального порошка Лотос. Варишь часа два, пока ткань не станет мягкой и не сойдёт заводской сизый налёт. Потом главный фокус: пока они мокрые, натираешь сильно намокшим куском хозяйственного мыла в самых «носибельных» местах − на коленях, по швам, на заднице. Мыло выедало пигмент, оставляя потёртости, точь-в-вот как на настоящих джинсах после года носки. Оставалось только высушить и слегка пройтись наждачкой для полного эффекта.