Герой Кандагара

Глава 6

Это мой друг… Чем больше я находился в этом времени, тем больше воспоминаний приходило из жизни бывшего владельца тела.

− Алло…Привет!

− Здарова, дружище! Как ты там, не сильно тебя помяли? – участливо спросил он.

− Да так… изрядно.

− Слушай, Вован! Ко мне Светка пришла. В общем, раз с тобой такая шняга, на турники сегодня не пойдём. Да и в кино тоже, думаю. Поэтому мы тут прикинули… Я с поездки рыбку привёз прикольную. Коньяк армянский, пятизвёздочный. Посидим давай!

− Андрюха, я не приду. В таком виде мотаться по улице как-то некомильфо. Надо хоть немного в нормальный вид прийти.

− Тогда давай приходи на стадион! – кричит Светка со стороны. – С собой ничего брать не надо! Мы всё возьмём!

− Добро… Вы когда выдвигаетесь?

− Да прям щас! − голос друга на подъёме. Видно, настроение хорошее. Ещё бы со Светиком и не было настроения. Она сплошной позитив, излучает его, как солнце тепло.

Вздохнув, положил трубку. Не хотелось сейчас кипиша, суеты. Мозги после сотрясения временами варили какую-то тяжёлую, мутную кашу. Ну ладно, хоть как-то время проведу до семи, а потом уже к Курбету в гараж надо топать. Не буду о плохом пока думать. Хоть отвлекусь.

Постоял посреди комнаты, собираясь с духом. Потом потянулся к спинке стула, где висела мятая серая футболка с потускневшим силуэтом группы Кисс. Натянул её через голову. Штаны и так были спортивные, выцветшие до неопределённого сизого цвета. Сунул ноги в почти новые кеды на толстой подошве, туго завязал шнурки.

Вышел из подъезда, щурясь от резкого солнечного света, ударившего в глаза во дворе. Он был пуст, только у дальнего подъезда сидела пара бабулек, проводившая меня молчаливым, оценивающим взглядом. Ещё на столике у колодца резались в карты двое мужичков.

У каждого дома атрибут − деревянная беседка, если дом на два подъезда. А если на четыре, то две. Но и беседка сейчас пуста, что бывает весной крайне редко.

Я двинулся через асфальт, прогретый за день, к веренице кирпичных гаражей, вытянувшихся вдоль площади техникума и стадиона. Оттуда доносились звуки авторемонта – лязг, дрель, приглушённая ругань.

Обогнул последний гараж, и передо мной открылся стадион техникума: потрёпанное футбольное поле с яркой весенней травой, беговые дорожки, усыпанные мелким гравием, и ржавые снаряды турников и брусьев. Гимнастические лестницы стоят шикарные. В три ряда, а высота примерно до пяти метров. Воздух здесь был другим – пахло весной и свободой.

С задней стороны главного корпуса, в тени деревьев, виднелись арочные входы в подвал. Там можно прятаться от солнца в жару. Что мы часто и делали, перекидываясь там в картишки. В основном в буру.

На ступенях одного из них, как раз там, где тень от деревьев была гуще всего, уже сидели Андрюха со Светкой.

− Прииивет! − раздался ещё с расстояния её светлый, мягкий голос, который произвёл на меня завораживающее впечатление.

Она сидела на ступеньке выше, поджав ноги. Приятная, курносая мордашка с чуть зауженным носом сразу располагала к себе. Светлые, пышные кудри до плеч разметались по цветастой блузке с каким-то восточным узором. Блузка заправлена в джинсы Genesis, а на ногах красиво смотрелись аккуратные светлые туфельки на невысоком каблучке, выглядевшие здесь, среди бетона и сорняков, удивительно хрупко и чужеродно.

Андрюха, сидевший ниже, лениво махнул рукой в мою сторону приветствие. Он был одет по-пацански просто: спортивные штаны, серая футболка без намёка на рисунок и такие же, как у меня, видавшие виды кеды. Кроссовок в наши края тогда и правда ещё толком не завозили, и кеды были универсальной обувью на все случаи жизни. Сам он чернявый, сухощавый, чуть выше меня ростом. Его смуглое лицо с острыми скулами озарила чуть усталая, но искренняя улыбка.

На широкой бетонной ступени, служившей столом, красуются гранёные стопки, которые они приготовили для сабантуя. Рядом лежал завёрнутый в газету Комсомолка квадратный свёрток. Но главное, между стопками красовалась довольно пузатая бутылка коньяка с пятью звёздами на этикетке. Горлышко удивительно короткое, фигуристое.

Ной… какой-то элитный коньяк. На бутылке шикарно смотрелся в рельефном изображении Ноев ковчег. И сбоку приютилась портившая всю картину литровая банка с пластмассовой крышкой. В ней закупоренные ранее дольки яблок. Это на закуску к коньячку. Хотя… хороший коньяк не закусывается.

Я подошёл, кивнул, и опустился на прохладный бетон, чувствуя, как напряжение этого дня и моё сотрясение наконец находит себе пристанище вот в этой тени деревьев, среди друзей.

− Ооо! − Андрюха разглядывал меня, протягивая руку для приветствия. − Нормально ты покуролесил! Эффектно!

Светик тоже протянула руку. Но как-то немного по-женски.

Рука мягкая и приятная. Повезло с ней Андрюхе.

Он взял в руки пузатую, солидную бутылку. На тёмно-зелёном стекле играли блики, а рельефный ковчег на этикетке упирался в его большой палец.

Он внимательно осмотрел горлышко, затянутое свинцовой пломбой с оттиском завода.

− Ну-ка, − торжественно проговорил он, доставая из кармана затёртый перочинный нож с костяной ручкой.

Он ловко поддел лезвием мягкий металл пломбы. Та сдалась с тихим скрежетом и хрустом, отогнувшись в сторону. Под ней оказалась пробковая прокладка, а потом уже и сама пробка. Тёмная, утопленная глубоко в горло.

Андрюха упер бутылку в колено, обхватил горлышко ладонью и, напрягая кисть, начал штопором медленно, с усилием выворачивать её. Раздался глухой, сочный хлопок. Не резкий, как у шампанского, а плотный и мягкий. В воздух тут же ударил густой, сложный шлейф ванили, чернослива, дорогой кожи и старого дуба. Ну или чего-то похожего.

− Вот это аромат… − с почтительным придыханием протянула Светка, наклонившись над бутылкой и широко раскрывая ноздри.

− Да это шик! – самодовольно выдал Андрюха. – Двадцать лет выдержки!

− Ого! – изумлённо выдала Светик. − Ты же мог его выгодно продать! Такой дефицит!

− Ради такого дня… ничего не пожалею!

− А что сегодня за день? – недоуменно спросил я.

− У моей любимой днюха!

− Ооо! Светик, прими мои поздравления! Всех благ тебе. Это тебе же стукнуло восемнадцать? А чего ты не празднуешь?

− Да я по-своему отмечаю… Так хочу в этот раз! Сейчас тут посидим, потом в кафе. А вечером на дискач. Не хочу застолья! Да и подруга со мной поссорилась из-за фигни.

− Помиритесь… − обнадеживающе сказал я. – Если кто-то теряется из нашей жизни, это просто Вселенная избавляет нас от ненужных людей.

− Философично! – она задумалась на мгновение. – А знаешь… ты прав! У нас давно нестыковки с ней. И самое странное: с вами мне комфортно почему-то. А с ней напряги какие-то постоянные. В общем, заморочка стала, а не подруга.

− Да ладно вам! − Андрюха, улыбаясь, налил в стопки понемногу, давая коньяку подышать.

Жидкость была не просто золотой, а темно-янтарной, густой, почти как мёд, и она медленно, тяжело стекала со стенок стопки.

− Как ты там, не сильно тебя помяли? – участливо спросил он, открывая банку с яблоками.

− Да так… изрядно, − я потрепал пальцами справа затылок, где шишка ещё от прикосновения пульсировала под волосами.

Андрюха развернул газету. Там лежал увесистый кусок копчёного толстолоба, тёмно-золотистый, с плотной мякотью. Он наклонился, глубоко понюхал и удовлетворённо выдохнул:

− Ах… Класс! Вот зря ты не хочешь со мной в горы! Хоть бы раз попробовал! Видел бы ты горы Кавказа! И такие вкусняшки оттуда можно привезти!

Он как раз оттуда и приехал. Заядлый альпинист. Поэтому его называли Памир. Были такие папиросы, на них нарисованы горы. Друг не курил, был всегда спокоен, как удав.

Он начал аккуратно резать рыбу на толстые ломти ножом. Я взял свою стопку. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь листву каштана, играл в тёмно-янтарной глубине коньяка. Андрюха поднял свою стопку, пристально посмотрел на меня. Его глаза были тёмными и очень внимательными.

− Да… нормально тебе перепало, − сказал он, отхлебнул и поставил стопку на бетон. − Вот скажи! Оно тебе надо было?

Коньяк обжёг губы, а потом разлился по телу медленным, согревающим волнами. Настоящий, не палёная химия. Горьковатый, но бесконечно правильный вкус.

− Ты мне морали будешь читать? Не надо, мне уже мамуля прочитала! − я хмыкнул и потянулся к сигаретам, брошенным рядом на ступеньку.

− Ладно! − Андрюха усмехнулся. − Что там про тебя рассказывают, что ты стенд в горотделе головой сломал?

Светка прыснула, прикрыв рот ладонью.

− Да нормально там почудил, − отмахнулся я, выпуская струйку дыма в тихий, неподвижный воздух. Отсюда, из-под арки, был виден кусок поля и одинокий сдутый футбольный мяч, брошенный у ворот. − А ты как съездил?

− Нормально! − лицо Андрюхи озарила привычная, лёгкая улыбка исследователя. Он протянул мне кусок рыбы на газете. Толстолоб был жирным, нежным, с густым запахом копчения. − Видел бы ты это ущелье на рассвете… Мой тренер… Горы, он там, как дома. Ты не поверишь! Он на одном пальце легко подтягивается.

− Да запросто может быть. В Шаолине на одном пальце стоят даже, откинув ноги на стену.

− А я и двумя руками еле подтягиваюсь, − сказала Светик, ставя свою рюмку рядом с нашими. − И то пару раз еле подбородок до перекладины дотягиваю!

Мы сидели в прохладной тени подвала, пили звёздный коньяк, заедали его копчёной рыбой, а перед нами лежал пустой, залитый солнцем стадион − наш собственный и бесконечно уютный в этот момент мир.

− Андрюха… вот знаешь, меня в горы не тянет. Дедушка не рассказывал, что где-то там клад закопал.

− А у нас на улице мужик умер… − сказала Света. Она жила далековато от нас, в частном секторе. – Ну, как мужик… Лет двадцать пять. Прикиньте! Месяц назад на спор бухой градусник раскусил.

− Ну, если дурак… − Андрюха оживился, снова наливая коньяк. − Батя рассказывал. У них на работе один бутылёк подсолнечного масла на спор за полтинник выпил. Деньги забрал, а потом на реверс. На унитазе потом два дня жил.

− Да… унитаз ему обеспечен точно при таком жировом отравлении. Если ещё нормально со здоровьем будет, − я хмыкнул. – Кстати, кода режут свиней или другую скотину, собаки часто дохнут оттого, что переедают жирное.

− Берите рыбу! Чего вы? − вскинулся Андрюха.

Рыба и вправду была отменная.

И тут у меня новый наплыв памяти. Резкий, как удар…

Светка! Она же живёт у дяди. Приехала к нам учиться на торгаша. А она вообще-то из Казани!

− Свет, слушай… − я отложил кусок рыбы, почувствовав, как внутри всё взыграло от волнения. − Что там у вас в Казани творится? Моталки какие-то… Можешь рассказать?

− А зачем это тебе? − она замерла, и её лицо, такое открытое минуту назад, вдруг закрылось, словно захлопнулись ставни окна. Напряглась вся, от плеч до сжатых пальцев на коленях.

− Просто узнал кое-что про это. Но, так сказать, информация однобокая и скупая.

Светка отложила рыбу. Её весёлость испарилась мгновенно, оставив после себя пустоту и какую-то детскую, беззащитную обиду в уголках губ.

− А ты думаешь, чего я здесь? В этой глуши, учусь на торгаша? Из-за этих вот моталок! В Казани, думаешь, учиться негде, что ли?

− Как так? − Андрей опешил, его бровь поползла вверх. − А чего ты мне ничего не рассказывала?

− Я даже рассказывать об этом боюсь! − её голос сорвался, стал тише и резче. − Я оттуда уехала. Встречалась там с парнем. Тоже мотался. Его убили через полтора месяца. А меня родители сюда отправили, чтобы со мной ничего не случилось! Просто учиться и жить, понимаете? Без этого страха идти вечером по улице. Да что там вечером! Там и днём неспокойно.

Тишина повисла тяжёлой, липкой пеленой. Слышно было, как где-то на стадионе кричат вороны и доносится далёкий гул моторов с трассы.

− Расскажи вкратце, но так, чтобы мы поняли, что у вас там происходит, − попросил я, гася о бетон окурок.

Света опрокинула коньяк залпом, поморщилась от жжения и после долгой паузы начала, глядя куда-то мимо нас, в ржавые прутья гимнастической лестницы.

− Беспредел там происходит. Началось это ещё в семидесятые. Стали организовываться группировки. Моталки − это от слова, что пацан мотается. Качалки. Мышцы накачали, грушу поколотили и начинают прессовать других. Потом дальше − больше. Там всё по возрастам идёт, по дворам. В общем, всё так налажено, что ментам трудно их вычислить. Плюс ещё город-то большой. И там гасятся уже улица на улицу. Убивают частенько. Калечат. Знаешь, сколько у нас уже там дураков? Его спрашивают, сколько будет тридцать плюс пять, он отвечает четыре. Цепи, ножи, арматура − всё идёт в ход.

− Непонятно… − Андрей почесал затылок, его лицо выражало полное непонимание. − А почему тогда вступают в эти группировки?

− А потому что идёт пресс! − Света повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула та самая, виденная оттуда, боль. − Если ты не в моталке, то тебя могут унижать, избивать и трусить деньги каждый день. Ты для них не человек, а жертва. Но если начнёшь платить, то будут трусить постоянно, пока не высосут всё. Не будешь платить − сломают нос, а то и хуже. Вот люди не выдерживают и вступают, чтобы хоть с какой-то стороны быть защищённым. Но в то же время он становится частью криминального общества. И делает то, что ему говорят. А это значит, что часто драки улица на улицу.

Света что-то вспомнила, её глаза застыли, стали стеклянными, немигающими. Она снова ушла в себя.

− Мне парень мой рассказывал. Там жёстко всё. Если провинишься, будут бить. Ослушаешься, опять побьют. Но они не всех берут к себе. Ты ещё должен доказать, что ты правильный пацан, что не сольёшь.

− Это понятно. Пацанские разборки, всё такое… − я попытался собрать мысли в кучу. Картинка была обрывочной, но уже страшной. − А ты тут при чём?

− А при том! − она почти выкрикнула, и её голос прозвучал резко в тишине стадиона. − Ты представляешь беспредельщиков, которые идут по улице и бьют женщин, мужиков просто так? Арматурой по голове! Подростки! Им скажут: иди, ударь вон того. И он бьёт. Иди, убей своего же парня, он там провинился. И они убивают. Девушек затаскивают в машины и насилуют. Они выпрыгивают потом из окон, вешаются. А не так давно семеро изнасиловали дочку одного мужичка, а он оказался авторитетом. Их всех убили свои же. Просто нападают и бьют ногами, арматурой. Будто не люди, а звери какие-то…

− Вообще ничего не пойму! − Андрюха развёл руками, его взгляд метался между нами и огромным, выцветшим от солнца плакатом на торце соседней пятиэтажки: Решения двадцать седьмого съезда КПСС − в жизнь! Год 1986-й прогрессивный! красовался крупно. − Вон оно как! А я тут слушаю такое! Будто в параллельном мире живём!

− А менты что? − спросил я, чувствуя, как холодная тяжесть от осознания проблемы опускается куда-то под рёбра.

− А что менты? − Светка горько усмехнулась. − Воюют! Только толку мало. Поймают кого-нибудь, а он молчит как партизан, потому что знает: если будет сдавать, ему не жить. Даже в тюрьме достанут. Но самое страшное… − она сделала паузу, подбирая слова, − самое страшное, что морали у них нет вообще. Совсем. Им пофиг кого бить или с кого выжимать деньги. Бабушку, своего же… Нет там ничего святого. Одна гордыня, пустота и злоба.

Она замолчала, обхватив себя за плечи, будто внезапно замёрзла, хотя день был по-весеннему тёплым. Мы сидели в тени заброшенного подвала, а её слова висели в воздухе, не находя ответа.

Я усмехнулся, вспомнив недавно услышанный бодрый голос диктора по телевизору… успехи в социалистическом соревновании…

На этом мы и закончили этот разговор, потому что и Андрей, и я видели, что он неприятен Светке.

Мы немного помолчали. Я курил, они грызли рыбу.

− В какой обуви на драку ходил? – спросил Андрей, выплёвывая мелкую косточку.

− В туфлях. Не в кедах же!

− Молодец! Слушай! Могу тебе ботинки подогнать альпинисткие. Летний вариант. На меня велики, а тебе… − Он взглянул на мою стопу сорок пятого размера: − В самый раз будут.

− А сколько ты хочешь за них?

− Да сколько… Полтинник. Они же венгерские!

− Потом разберёмся. С матерью поговорю…

Вообще с обувью было не всё в порядке в нашей великой стране.

Как-то пацаном ещё при Союзе попал я один раз в своей жизни на Красную площадь. Правда, на паломничество к Ленину не ходили. Что-то оказалось закрыто. Наверное, вождь был на ремонте.

А после посещения Красной площади естественно все приезжие двигают в ЦУМ. Москва снабжалась лучше всего. Периферии доставались крохи, которые разбирались по блату между своими. А нам всё рабоче-крестьянское добро перепадало.

И вот оказались мы возле обувного отдела самого большого в Союзе магазина. А там вывеска висит: Срок гарантии обуви. Английская обувь один год. Немецкая полгода. Советская два месяца. В шоке был конечно. Тут по телеку рассказывают, что мы всех обогнали и перегнали. И такой конфуз с обувью.