Герой Кандагара

Глава 11

Девчонки, притихшие и съёжившиеся, переглянулись, не решаясь ни шагнуть вперёд, ни остаться. Всё их вечернее веселье испарилось, сменившись леденящим предчувствием беды. Они стояли перед нами, просто куча растерянных подростков, внезапно пойманных в капкан чужой, агрессивной ночи.

− Я сказал, девочки прошли! – рявкнул Курбет.

− Я сейчас кричать буду! – неуверенно сказала одна.

Курбет хмыкнул.

− Тогда ты пострадаешь, потому что придётся тебе заткнуть рот, и очень быстро! – он кашлянул два раза. Это было больше похоже на ехидство, чем на кашель. Затем добавил зловещим голосом: – Быстро дёрнули отсюда, я сказал! Можете туда! – Он указал большим пальцем себе за спину.

Одна из девчонок только двинулась, за ней без промедления вторая. Они прошмыгнули мимо нас тихо и сторонясь к забору.

− Откуда? – спросил Курбет пацанов.

− Мы отсюда… Местные! Сороковские!

− На драку ходили? – спросил Гоша. – Или сачканули?

− С микрашенскими? Конечно ходили! Я там даже палкой одного перетянул по голове!

− А ты не врёшь? – Гоша приблизился к нему почти вплотную.

− А чо мне вра… − он нет смог договорить, потому что Гоша ударом в солнышко сложил его почти пополам. Я на автомате залепил второму парняге кулаком боковой в ухо, потому что вспомнил, что меня тоже ударили дубинкой. Вернее, не совсем меня, но сейчас мой удар вылетел на подсознательном уровне.

Он взвыл от боли. от удара его крутануло в обратную сторону. Да и сам он туда поворачивал, просто я добавил ему ускорение.

И он рванул наутёк. Детдомовцы до этого просто наблюдавшие, рванули за ним.

− Ой, за что? – еле выдавил из себя крик лежащий пацан, Гоша уже пинал его на земле.

Видя, что он завыл от боли, Гоша отступил.

− Будете знать, суки! Это только цветочки на! – зло прохрипел он. − Вали отсюда, пока я добрый!

Пацан тяжело поднялся и шарахаясь от Гоши как от чумы, проскочил вдоль забора и, держась за живот быстро рванул по улице.

Впереди раздавались крики. Детдомовцы пацанчика всё-таки нагнали.

Мы двинулись вперёд. Не совсем уютно чувствовал я себя на чужой территории. Мы могли тут нарваться на жёсткий раздолбай. Но Курбет был спокоен как удав после кормёжки.

Впереди всё стихло. Пройдя шагов пятьдесят, догнали своих пацанов. Беглец валялся под забором в крови и без сознания.

− Вы что его совсем забили, что ли? – я наклонился над ним. Там была полная бессознанка. Лицо в крови.

− Да он штакетину выдрал из забора и отмахивался. − Кеся наклонился и положил ногу на голень правой ноги. − Мне в ногу гвоздями зафигачил!

Он прихрамывал, стараясь меньше ступать на больную ногу.

Севка тоже подошёл ближе, пригнувшись, посмотрел.

− Ща оклемается! Не так уж много мы ему и вломили!

− Паломничество к Людочке отменяется! – Курбет бодро зашагал по улице. – Нужно валить отсюда!

Верное решение. Скоро тут может быть участковый, если девки додумаются позвонить. До горотдела далеко, быстро не приедут, если что.

Мы быстро добрались до центрового асфальта.

– Стойте! – Курбет взметнул руку будто регулировщик, останавливающий колонну. Его ладонь, открытая в нашу сторону, не предлагала обсуждения. Ждите. И точка.

Он один вышел из проулка на обочину пустынной трассы. Ночь была не просто тёмной – она была густой и бездонной. И в этой черноте, далеко впереди, зародились две пары жёлтых, призрачных точек. Они плыли, раскачиваясь на неровностях асфальта, и постепенно к ним присоединился нарастающий гул двигателей.

Машины ехали с той стороны – как раз оттуда, куда нам и нужно. Курбет, не раздумывая, шагнул на край дороги. Его фигура, резко выхваченная встречным светом, бросила на асфальт длинную, скачущую тень. Рука снова взметнулась вверх – жест решительный, почти приказной.

Первая машина, белый потрёпанный Москвич, сбросила газ. Поворотник замигал жёлтым, нервным глазом. Машина притулилась к обочине.

Водитель, мужик лет тридцати с коренастой, плотной шеей, вылезавшей из ворота синей рубахи, щёлкнул включателем. В салоне загорелся тусклый, желтоватый свет, выхватив из темноты его насупленное лицо и пустой пассажирский клоповник.

– Друже! – не дожидаясь вопросов, впился в открытое окно голос Курбета. – Подкинь до Цофа! Дело горит! Срочно надо!

И, не спрашивая разрешения, он уже рванул ручку, распахнул скрипучую дверь и буквально ввалился на переднее сиденье.

– Чирик с меня! Без проблем! – бросил он уже изнутри, шлёпая купюру на потёртый пластик торпеды.

Водитель только открыл рот – то ли возмутиться, то ли спросить, но Курбет резко обернулся к темноте за бортом и крикнул, отчеканивая каждое слово:

– Ну, вы где там застряли? Давайте быстро!

Мы, как из рога изобилия, высыпались из проёма проулка и быстрым шагом двинулись к машине. Не садясь, а именно оккупируя. Две задние двери распахнулись почти синхронно, и мы, толкаясь, стали втискиваться в задний салон.

Водила попросту стушевался. Его первоначальная настороженность сменилась мгновенной растерянностью. Он замер, сжав в руках руль, и лишь беспомощно покрутил головой, наблюдая, как его Москвич за секунды наполняется молчаливой, незнакомой силой. Что оставалось делать? Выгонять пятерых? В ночи, на пустой дороге? Он только тяжело вздохнул, глядя в лобовое стекло, и его плечи слегка обмякли. Машина была взята на абордаж.

Курбет, кряхтя, спрятал купюру в свой карман куртки.

− Четверых нельзя сзади! – неуверенно сказал водила. Он хоть и крепенький, но в себе сейчас не был уверен.

− Да тут ехать! Два куплета и припев! – беспечно отмахнулся Курбет.

Водила газанул и стал разворачиваться. После манёвра мы понеслись в сторону Цофа. Червонец в эти времена деньги немалые. За трёшку можно купить канистру бензина у водителей грузовиков. А то и дешевле. А тут ехать пшик. Литр спалит, не больше.

Состояние Москвича не было на высоте. Попав в выбоину, передок закачался вверх-вниз.

− Ох, дружище! – начал свою соловьиную песню Курбет. – У тебя амортизаторы ни к чёрту. И шаровые стучат, слышишь?

Водила промолчал, к общению расположен особо не был.

− И двери тебе регулировать надо, провисли передние, − продолжал Курбет гнуть свою линию. – Я, если что, на СТО работаю. Есть на твою машину запчасти в полцены.

Водила даже не взглянул на Курбета, смотря только на дорогу. Навстречу иногда попадались машины, а изредка фары выхватывали на обочине одиноких прохожих.

− Могу тебе пособить в ремонте машины…

− Спасибо! – водитель почти отмахнулся. – Сейчас пока ремонтов не планирую. Пока поезжу так.

− Как хочешь! На нет и суда нет! – Курбет махнул рукой, типа пропади оно всё пропадом.

Минут через пять, за которые мы успели промчаться через спящую сороковку, Москвич начал сбрасывать ход. Мы подъезжали к ЦОФу.

Он возник не сразу. Сначала в темноте проступила длинная, бесконечная стена. Высокий бетонный забор, тянувшийся вдоль дороги, словно крепостной вал. Когда-то его, вероятно, белили известью, но теперь он был болезненно-серым, в причудливых разводах и подтёках, похожих на окаменевшие молнии. В свете фар он казался призрачным и нереальным.

А за ним, возвышаясь над этой рукотворной скалой, виднелся сама фабрика, на которой отделяли уголь от породы. Чёрный, угрюмый силуэт на чуть более светлом небе. Угадывались здания-гиганты с глухими стенами и зияющими проёмами тоннелями для конвейерных лент, по которым днём бежал бы уголь.

Возле здания находились тупиковые ветки и разминовка железнодорожных путей. И здесь, в этом мёртвом кармане, залитом тенью, стояли на приколе несколько дизельных поездов.

− Здесь нас высади! – Курбет показал место метров в пятидесяти от автобусной остановки.

Машина послушно стала на обочине.

Курбет молчал, смотрел на водителя. Тот ожидающе смотрел на Курбета, когда он достанет и протянет ему деньги.

− Ну… ладно! Давай! – Курбет протянул ему руку для рукопожатия.

− Да я понял, ребята! Выходите! – расстроенным голосом проговорил водитель.

− Хули вы выходите! – раздражённо обиженным тоном произнёс Курбет и открыл дверь.

Едва мы выгрузились на асфальт, Москвич рванул с места так резко, будто его выпустили из катапульты. Водитель, не теряя ни секунды, вывернул руль на развороте, и бедный движок взвыл визгливым воем. Шины дёрнулись и буксанули. А дальше машина понеслась по пустой дороге, набирая скорость с диким ускорением. Казалось, это не человек давил на газ, а вся его накопленная за эту унизительную поездку злость выливалась через педаль в рёв мотора и исчезала в темноте.

– Севка! – бросил Курбет, не глядя на нас. Его взгляд был прикован к удалённой остановке, где под одиноким фонарным столбом застыл одинокий силуэт. Мужчина в тёмной лёгкой куртке и с небольшой кожаной сумкой через плечо. Он курил, и огонёк сигареты раз в несколько секунд вспыхивал ярче.

– Ага! Ща сделаю! – Севка, стоявший чуть в стороне, бодро и беззвучно подтянул штаны, как боксёр перед выходом на ринг, и зашагал вперёд ровной, уверенной походкой.

Наша же группа двинулась неспешно, растягиваясь. Я чувствовал, как тепло из салона машины мгновенно уходит от тела.

– Бррр! Холодрыга! – фыркнул Гоша и потряс перед собой руками, пытаясь согреться.

Я молчал. Моё тело, ещё минуту назад размякшее в тепле, сейчас покрылось пупырышками мурашек. Казалось, холод просачивается сквозь футболку и кожу прямо в кости. Так недолго и простудиться всерьёз.

Мы шли медленно, почти лениво. Сзади, отбивая свой ритм, прихрамывал Кеся, но ни звука не вырвалось из его сжатых губ: ни жалобы, ни стона.

Севка тем временем уже приблизился к мужчине. Тот, услышав шаги, повернулся.

– Мужчина, извините, время не подскажете? – Севка спросил на удивление вежливо, даже с лёгкой, дежурной улыбкой в голосе.

Мужчина, кивнув, поднял руку с сигаретой к лицу, чтобы разглядеть циферблат.

Этого мгновения хватило. Севка, будто пружина, сорвавшаяся с защёлки, качнулся корпусом. Не размашистый удар, а резкий боковой, от бедра. Его кулак со всего размаху прилетел точно в челюсть мужчины, который нажимал кнопку подсветки на своих часах.

Клац! Раздался короткий, чёткий звук.

Тот даже не вскрикнул, лишь странно, по-тряпичному, подался всем телом назад. Он рухнул на землю, тяжело и нелепо согнувшись в коленях, будто из него выдернули стержень.

В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание и наши шаги. Севка, не теряя темпа, наклонился к бессознательному мужчине, схватил его за запястье железной хваткой и принялся стаскивать с его руки часы.

− Курбет! Что вы творите! – возмутился я. – Это же разбой чистой воды!

− Во-первых: не вы! а мы… − он назидательно поднял указательный палец вверх. − А во-вторых… разве это разбой? Ну врезал разок… Разбой – это с оружием, нанесением тяжких травм.

− Ну да! Расскажи!

Меня начала разбирать злость. Ладно там по-пацански побуцали пару парней. Но тут же часы уже тащит.

− Смотри… − в этот момент, наверное, я был наивен. – Кража − это тайное похищение имущества. Грабёж − это открытое похищение. А разбой − это с применением насилия.

− А ты не юрист случайно? – Курбет усмехнулся. Взглянул на Гошу. – Снимай с него куртку. Перед тем как идти домой, выкинешь потом. А сейчас хоть согреешься!

− Да я лучше так! – нерешительно сказал Гоша.

− Как хочешь! – он пригнулся и пригляделся. – Мелкий вельвет!

Севка уже в это время рылся в сумке.

− Нифига нету! Мочалка с мылом, полотенце и тормозок…

Он стал шарить по карманам. Не побрезговал даже залезть в штаны. И там нашёл в заднем кармане трояк и мелочь.

− Ладно! Пошли отсюда! – Курбет зашагал по тротуару вдоль забора.

Резко свернули за угол кирпичного корпуса, и перед нами открылась пустошь. Неогороженная, брошенная территория фабрики и подъездных путей. Железнодорожные ветки, похожие на сгнившие артерии, зарастали молодой порослью: деревца и кустарники уже отвоёвывали землю у металла. Это значило, что здесь тихо. Совсем.

Мы пошли по этим путям, как по просеке, но вместо леса вокруг расстилалось бесконечное, чёрное поле. Полная пустота. Ни огонька, ни шороха. Только мы, сжавшаяся грудью тишина и спина, которая невольно напрягалась, ожидая чего-то из этой непроглядной тьмы.

− Новик, возьми себе часы! У тебя же нету! – Севка шел впереди, приостановился и протянул их мне.

− Не надо! У меня дома есть! – недовольно буркнул я, а потом взорвался: − Вы вообще беспределите! Хлопнули работягу! Он же на шахту ехал! На работу!

− Лично мне до балды, куда он ехал! − невозмутимо ответил Курбет. – А часы возьми, потому что ты в деле! Или ты хочешь поспорить с нами?

Спорить с ними в темноте, на железнодорожном полотне, когда до ближайших частных домов метров сто, было равносильно самоубийству. А они меня могли тут забить на раз. И я не сомневался в Курбете и его питомцах − детдомовцах. Сейчас был такой момент, будто чиркала спичка над разлитым бензином. И он может вспыхнуть.

И закончится мой второй шанс на нормальную жизнь.

Я протянул руку, взял часы и нацепил на запястье. Стальной браслет щёлкнул как наручник.

− Вот видишь? Молодец, − довольно сказал Курбет. – Он же сам часы взял, да парни?

− Ну канэш… − ответил Севка.

Кеся молча плёлся сзади, хромая уже больше.

Тишина между нами была напряжённой, нарушаемая лишь далёким, бесцельным лаем псов. Внутри всё съёживалось от пронизывающего холода, который не просто обнимал, а впивался в тело холодными пальцами весенней ночи, напоминая о безвыходности.

Мы шли, не проронив ни слова. Тишину между нами разрезал только хруст гравия под ногами да отдалённый, надрывный лай собак, дрожащий где-то на краю спящего посёлка. Над головой раскинулось бездонное, колючее полотно звёздного неба. Холодное и равнодушное.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: сегодня нас с Гошей намертво вмазали в криминал. Теперь Курбета и его молодцев мы не сдадим ни за какие коврижки. Ни при каких обстоятельствах. Потому что сами уже по уши, по саму маковку влипли в это дерьмо. И если что, разбираться особо не станут, каким таким попутным ветром тебя занесло на

место разбоя. Просто расчертят сроки: одному меньше, другому дадут больше. И всё. Дело закрыто.

− А где ты научился так вырубать? – спросил Гоша, догнав Севку и ёжась от холода. У него, кажется, ещё играла в башке музыка мальчишеской романтики.

− Удар надо поставить, − ответил Севка без интереса. – Ещё поймать, когда человек расслаблен. Если он будет напряжён, пытаться уклониться или защититься, тогда сложнее.

− Ясно всё с тобой. Бьёшь в крысу!

− Знаешь, что! – с вызовом сказал Севка. − А меня никто в этой жизни не жалеет! Так чего я должен? Мне тоже никого не жалко!

Вспомнился случай, как одна молодая девчонка заложила на избирательный пункт за деньги бомбу. И когда она взорвалась, пострадали гражданские люди. Некоторые погибли. Её спросили:

− А тебе не жалко этих людей?

Она отвечает:

− Нет, я же их не знаю!

Мы уже дошли по путям до территории вокзала. Пути проходили немного в стороне.

Он был ярко освещён, поэтому звёзды на небе пропали из-за светового загрязнения.

Курбет остановился.

− Ладно! Давайте, пацаны, по домам! – повернулся к Кесе. – Как нога?

− Да болит, наверное, а ты как думал?

− Тебе лучше в общагу сегодня не соваться, даже по балконам. Отведу тебя в одно место, там тебя и подлечат, если что!

Он сбежал с насыпи и двинулся по тропе через посадку, махнув Кесе, чтобы шёл за ними. За вокзалом я свернул в тоннели гаражей, Севка за мной.

Гоша было дёрнулся за нами, но потом остановился.

− Я по путям до десятки! − он махнул рукой, показывая, что продолжит путь дальше по рельсам.