Герой Кандагара

Глава 22

На входе в столовую уже дежурил мастер, обычно из старших курсов. Он был диспетчером этого безумия: − По шесть человек! На второй стол! Быстро! Следующие на третий!

Он запускал в зал пачками, стараясь не дать толпе вскипеть. У дверей все курсы были на время равны. Младших формально не оттирали. Кроме самых борзых третьекурсников, конечно.

Но архитектура была на стороне хаоса. Двери в столовую были выше уровня коридора на три ступеньки, образуя своеобразную ловушку. Вот на этих ступеньках и возникала пробка, давка локтей, спины, чьи-то крики: Да двигайся уже!

Младших не гнобили просто так. В этом был свой, меркантильный смысл. На каждом столе, рядом с тарелками, стояла стеклянная ваза с вкусняшками: яблоки, карамельки, реже печенье. Но всегда что-то одно. И пока первокурсники робко рассаживались, старшие, врываясь за стол, первым делом чистили эту вазу под ноль. Первый и второй курс оставались ни с чем. Это был негласный налог. Так было заведено до нас. Мы тоже два курса оставались ни с чем. Если повезло, и за стол не попадало третьего курса, тогда им перепадало. Но тут тоже зависело от совести. Нормальные пацаны оставляли младшим.

И вот звучит звонок. Мы на втором этаже. Вся группа срывается с парт и статует. В дверях иногда заминка.

Лестница стучит под десятками ног. Остановить этот поток было невозможно ни учителям, ни мастерам.

Я влетел на первый этаж, разогнался по длинному, выложенным кафелем коридору. И тут вижу наглость! Прямо посредине, не спеша, почти вразвалочку, идёт какой-то пухленький салабон в непривычно светлом пиджачке. Он шёл, как по бульвару, в то время как по коридору неслась лавина третьего курса.

Такое равнодушие к священному ритуалу обеденной гонки стерпеть было нельзя. Это был вызов. Я, не сбавляя темпа, подпрыгнул на ходу и на лету толканул его бедром в плечо. Салабон, не издав ни звука, полете в сторону и влип в стену. Я даже не оглянулся, вклинился в толпу у ступенек и уже почти протиснулся в зал.

И тут знакомое, железное сжатие на шее. Меня с силой рванули назад, из самой гущи.

Опять он. Замдиректора. Я вывернулся, уже злой.

− Что вы меня всё время за шкирку хватаете? Может ещё за шкурку ущипнёте?

Его лицо было не просто красным. Оно было багровым, налитым кровью и бешенством. Он и оказался тем салабоном, которого я только что отправил в стену.

− Да я тебя!.. − он захлёбывался от ярости, тыча пальцем себе в грудь. − За то, что ты меня! В стену!

Мир на мгновение рухнул.

Вот это конфуз! Пётр Василич… Он просто сменил свой привычный тёмный костюм на что-то менее официальное. И я, в пылу гонки, не разглядел. И впечатал его в стену.

В его кабинете гремел апокалипсис. Он орал так, что дребезжали стёкла в шкафу. Грозился выгнать с волчьим билетом, сгноить… Через десять минут, охрипший, он просто выгнал меня за дверь, пообещав разобраться окончательно.

В общем, пережил. Но сегодня, глядя на обломок палки в руках матери, я понял: вот она, та самая окончательная расплата. Он не полез драться сам. Он достал меня через мать. Через её унижение, её злость, её семикилометровый путь. И это было в тысячу раз больнее, чем любая взбучка в кабинете. Это был удар ниже пояса. И он попал точно в цель.

Вот и наша остановка − та самая, что в двух шагах от банка. С самого раннего утра её ближний край жил своей особой, бурлящей жизнью. Если на самой остановке степенно кучковались взрослые, ждущие автобус в сторону областного центра, то это место и всё пространство за скамейкой было безраздельно оккупировано нашей шумной братией − молодежью, поджидавшей свой маршрут. Обычно нас собиралось человек пятнадцать, и сегодня почти весь костяк был уже в сборе. Одевались кто во что горазд, по капризному требованию начала мая: кто в ветровке, кто в тонком свитере. Но был и железный, нерушимый закон: форменные штаны и туфли. Никаких кед, никаких кроссовок, и уж тем более никаких джинсов.

В школе, стоило кому-то появиться в чём-то иностранном, тут же поднимался гвалт: провинившегося песочили на весь класс, обвиняя чуть ли не в предательстве: Что, гоняетесь за обносками?

Из третьекурсников нас было семеро. Особо выделялись двое: Толик из моей группы и Бубик из трактористов. Оба крепкие, плотные, с явным перебором в весе. Оба занимались борьбой.

У Бубика был лучший кореш Саня Пушка, по фамилии Пушкарёв. Прославился Пушка на весь район одним памятным случаем: когда они дурачились, он проткнул Бубику ногу ножом. Все об этом знали, и Пушка этим страшно форсил, ходил этаким героем-забиякой: мол, я крутой, могу, если что, и подрезать. Но всё это была показуха, бравада. Бубик ведь никуда не заявил, друзья как-никак. Да и вышло всё не специально, по глупости. Сегодня Пушки не было, и Бубик стоял в кучке с пацанами с первого района, громко о чём-то споря.

Увидев меня, Толик молча поднял ладонь в спокойном приветствии, а остальные замолчали, оценивающе меня оглядывая. Подхожу ближе, бросаю в воздух короткое Здарово и начинаю обход − здороваться за руку.

− Ооо, − протянул Бубик, пристально вглядываясь в моё лицо. Его маленькие, заплывшие глазки блеснули любопытством. − А глаза-то у тебя... нормальные. Будто у быка, кровью налитые.

− Хочешь и себе такие? − парировал я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь шутка.

−Да что я, идиот? − фыркнул он. — Это ты там остался, вот и отхватил. А я глянул, что наши пацаны смотались, − и тоже дёрнул!

Вот оно. В груди что-то ёкнуло, а потом начало медленно и тяжело разгораться.

− Вот и козёл, − прозвучало тихо, но так, что все услышали. − Если бы такие, как ты, не дёрнули, всё было бы по-другому!

Злость, едкая и знакомая, подкатила к горлу. Из-за таких вот трусов, предающих в самый нужный момент, другие и получают по полной или прощаются с жизнью . И это в моей жизни происходило не раз.

− Ты чё, на! Кто тут козёл? − Бубик взорвался мгновенно. Он резко рванулся вперёд, его рука, короткая и толстая, потянулась ко мне, целясь в воротник жакета.

Я успел сбить его замах резким движением в сторону и отступил на шаг, занимая позицию. Воздух вокруг наэлектризовало. Пацаны инстинктивно расступились, образовав тесный, но чёткий круг. Чуяли драку.

− Новик! Давай раз на раз! − Бубик уже не кричал, а сипел. Слюна брызгала из уголков его рта. Он швырнул свою потрёпанную учебную сумку в сторону. − Ты как-то ляпнул, что мне, чтобы тебя победить, надо цементовоз каши съесть! Давай проверим!

− Ты что, походил пару месяцев на борьбу и в себя поверил, что ли? − я уже стягивал с себя жакет, движения были резкими, точными. Моя сумка мягко шлёпнулась на асфальт сбоку.

Он сделал неуклюжий выпад, и тут же получил прямой в бороду с правой. Глухой, сочный щелчок, с клацаньем зубов. Но это его остановило лишь на миг, от второго удара он успел отклониться назад. Только фыркнул, будто бык, и, почти прыжком, нырнул вниз, пытаясь захватить меня за ноги. Меня понесло назад, но чудом устоял − спиной упёрся в холодную стенку остановки. Времени на раздумье не было. Просунув левую руку под его голову, я обхватил шею в замок, захватывая и его левую руку, на удушение.

Он, хрипя, пытался оттащить меня от стены, лишить опоры, чтобы опрокинуть навзничь. Тяжёлый, он рвался как раненый кабан в капкане. Но я это понимал и делал единственное, что давало мне преимущество: сжимал. Давил изо всех сил, пытаясь устоять на ногах. А мощи мне было не занимать.

Бубик уже отпустил мою талию и пытался подсечь, схватившись за ногу. У него не получалось. А я давил. Видел только его спину и слышал сопенье и хрипы.

Толик всё понял мгновенно. Он подскочил и вцепился в мою руку:

− Бросай! Ты ж его задушишь!

В этот момент руки Бубика бессильно повисли. Услышав голос Толика он сдался. Потому что понял, что будет дальше. Я с силой резко оттолкнул его от себя.

Он отлетел на пару шагов, выпрямился и уставился на меня. Взгляд был злобный, животный. Всё лицо красно-багровое, будто он только что вылез из парной.

− Ну всё! − выдохнул он хрипло. − Тебе кабзда! Мы с Пушкой тебя отметелим, а то и замочим, понял? Он тебя зарежет, на!

И он, словно оратор на трибуне, выставил перед моим лицом правую руку, похабно растопырив пальцы.

Фака тогда наши люди ещё не знали, это был просто эмоциональный, неконтролируемый жест.

А во мне всё уже вскипело, перехлестнуло через край. Я шагнул вперёд и схватил эту растопырку. В кулаке оказалось два его пальца. И я крутанул их в сторону, с силой, без мысли.

− Уааай! − крик Бубика был пронзительным и детским. Он не хотел расставаться с пальцами, поэтому рухнул боком на асфальт. Добивать его я не собирался.

− Ты мне палец сломал! − завыл он, сидя на земле и зажимая кисть здоровой рукой.

− Так у тебя же другие есть! − сказал я спокойным голосом.

Стеная, он медленно поднялся: сначала на колени, потом, тяжело опираясь, на ноги. Подобрал свою сумку, не глядя ни на кого, и поплёлся прочь.

− Ну всё… − Толик хлопнул меня по плечу. − Нажил ты себе врагов, Новик.

− Хоть бы не заявил, − бросил со стороны Лёнчик, чернявый и долговязый парень с нашей группы. В его голосе звучала тревога.

А я стоял, слушая стук собственного сердца, и смотрел, как удаляется Бубик. На костяшках пальцев ныла ссадина. Воздух ещё дрожал от только что отгремевшей схватки. И было ясно − это только начало.

Из-за поворота показался наш автобус. Лиаз – Ликинский автобусный завод. Продолговатая коробка с большой вместимостью. Обычно они все были покрашены в тёмно-жёлтый цвет. В других цветах они выглядели уродливо. Запрыгнув в него, мы поехали на учёбу. Тут мы уже не ручкались, потому что народу много. Нам обычно места не доставались, потому что наша остановка была крайняя от центра. Ещё догружались наши, так сказать, местные через восемь километров с посёлка Весёлый. Поэтому чаще всего ехали стоя на задней площадке.

При поездке в училище все вели себя относительно спокойно. А вот назад – это было что-то.

Дело в том, что на учёбу автобусы нам предоставляли охотно. Потому что директор автопарка получил бы по шапке, если они не отвезли учащихся и сорвали день занятий. Утром автобусов ходило два. А вот назад часто приходил один, а то и ни одного.

С автобусами происходило то же самое, что и со столовой. Ученики сидят и смотрят в окно на последнем уроке. А там стоит два автобуса, а иногда и один. Раздевалок в училище не было, верхняя одежда располагалась на стенной вешалке. Многие мостили на последнем уроке её возле себя, если не гонял преподаватель. Готовились…

И вот звенит звонок. Это для нас будто стартовый пистолет.

Время учителя закончилось. Если он не успел что-то сказать, это его проблемы. Группа срывается с места и бежит по коридору на автобус. Новые водители всегда в шоке.

От училища у всех почти стометровка. Потому что нужно занять места. А если автобус один, то можно и не влезть. Тогда придётся топать пешком семь километров.

Младших особо под автобусом не щемили, но где-нибудь третьекурсник мог и поднаглеть, растолкав остальных.

Заведённые всем этим ученики ехали весело. У Лиазов вместо рессор пневмоподушки. И когда он попадал в яму, толпа на задней площадке начинала его раскачивать вверх-вниз. Бывало, доходило дело до того, что автобус шёл вразнос и водителю приходилось останавливаться.

Попытки разобраться с учениками ни к чему не приводили. Автобус раскачался сам. При поездке в училище все накуривались на остановке. А вот обратно ехали с урока, поэтому самые рьяные курили на задней площадке в окно.

Постоянно кто-то придумывал новые подколки. Курит человек в окно, второй его толкает и говорит быстро и испуганно:

− Водила с монтировкой идёт!

Курящий тушуется и быстро выкидывает сигарету в окно. Потом он видит, что с него смеются и понимает всю абсурдность ситуации: как водитель может идти по салону, если автобус едет?

Ещё в этих автобусах очень холодно. Тепло только одному водителю, да и то не совсем. На задней же площадке стёкла все белые, разница с улицей в несколько градусов, если мало народу.

Как-то ехал по городу, мороз больше двадцатки. И заскакивают две девчули лет семнадцати. Одна в вязанной красной шапочке, вторая без головного убора вообще. Обе в искусственных коротких шубках, стилизованных под кролика породы бабочка.

Ниже юбки ноги защищены от холода только нейлоновыми чулками. Замёрзли обе на остановке, даже губы посинели.

Если в такой мороз девочка будет без шапки ходить, застудит мозги. Показать надо девочке, что надо голову беречь. Стучу её по плечу, а когда она оборачивается, говорю с безразличным видом:

− Тебе менингит привет передавал!

− Спасибо, что сказал, − отвечает она мне. Потом поворачивается к подруге и тихо её спрашивает: − А кто такой Менингит? Я его не знаю!

− Дура! Это болезнь! – поучает ей подружка.

Вот и показалось наше училище, когда автобус поднялся на последний подъём. С левой стороны находится полигон для вождения, на котором мы ни разу не были.

Длинное двухэтажное здание из силикатного кирпича с большими окнами, и крытое черепицей. С задней стороны его тянулось одноэтажное крыло, в котором располагалась столовая. За корпусом одноэтажные мастерские, где мы на первом курсе обтачивали слесарные ключи, и закаляли их в масле. За мастерскими находился стадион.

Выбрались из автобуса, и после перекура двинули по классам. Первый урок химия. Она тяжело давалась, потому что никто в формулы не хотел вникать.

Вела её женщина лет тридцати с кудрявыми каштановыми волосами. Она не особо уделяла внимание дисциплине. Да и вообще, порядок на уроке был только у двух пожилых учителей. У остальных бардак.

Меня, после инцидента с мастером насчёт ямы, пересадили на первую центральную парту. Там сидел Серёга Долошицкий. Уникальный по знаниям тип. Смотрю, контрольную подписывает: Коропка одбора мошности. Он оказался сиротой. И стал жить с какой-то девкой. Квартира на девятом этаже. Сегодня его не было.

− А Серёга болеет, что ли? – повернувшись ко второй парте, спросил я у Никона Витальки. Он тоже из первого микрорайона. С нашего Ленинского на третьем курсе училось всего двое.

− Так он же с окна выпал на первое мая. − ответил Виталик. − А ты что, не знал? Его уже давно похоронили!

− Так он с девятого упал, что ли?

− Ну да… Со своей квартиры. Там непонятно, они праздновали. Вроде там компания была. Менты разбираются.

Парень уникал конечно был. Да что там он, у нас вся группа – сплошной эксклюзив.

Не знаю, как в других группах, но у нас собралась какая-то уникальная компания. Постоянно придумывали какие-то приколы, шутки-прибаутки.

Поскольку все ходили в туфлях, появилась мода поджигать шнурки. Если кто-то повернулся в сторону надолго, или задремал, уткнувшись лбом в парту, то с соседнего ряда сразу найдётся активист, который на корточках тихо подбирается к жертве и поджигает ему шнурок. Затем он его притушивает и возвращается на место. И он, и все, кто видел это, с интересом наблюдают.

Заканчивается всё это по-разному. Или учитель вычислит по запаху, и прибежит к жертве на разборки, или он опомнится от запаха сам. В любом случае это было потешно.

Но умники на этом не остановились. Пока один подкрадывается и поджигает шнурок, за ним крадётся второй и поджигает пакостнику. Тут главное успеть, пока он не закончил своё злобное деяние. Первый не спешит, для него главное тишина и скрытность. Зато второй торопится. Ему нужно успеть притушить у пакостника шнурок, пока он притушит у жертвы, и вернуться на свою парту.

И вот пакостник с тлеющим шнурком и чувством выполненного долга возвращается за свою парту, и с интересом наблюдает за жертвой. Все, кто это видит, хихикают с него. А он думает, что потешаются с жертвы, и с того, что он сделал.

И когда он с удивлением обнаруживает, что у него самого шнурок тлеет, вот тут уже начинают смеяться все.