Герой Кандагара

Глава 25

Во главе шёл солдат. Молодой, в новенькой форме песочного цвета, с обритой наголо головой. Он нёс перед собой, как икону, большой портрет в стеклянной рамке. За стеклом, будто отгороженный от нашего живого мира тонкой, непреодолимой гранью, улыбался крепкий парень в тельняшке и голубом берете набок.

Солдат шёл, не мигая, уставившись вдаль поверх голов, он будто в последний раз сопровождал в дорогу своего лучшего друга.

Следом шёл второй, неся на вытянутых руках белую бархатную подушечку. На ней, строго по центру, лежал отутюженный берет. Тот самый, голубой. Символ неба и предельной мужской чести.

А чуть ниже, по обе стороны от него, сверкая холодным золотом, покоились две приколотые медали. Здесь они казались не как награды, а как последние, самые дорогие вещи, как застывшие капли крови и подвига, которые теперь будут преданы земле вместе с ним. Солдат нёс эту подушку с невероятной бережностью, словно малейший толчок мог разбудить ту боль, что спала в этих металлических кружках.

Их шаг отмерял тишину, когда вдруг затихли звуки труб. За ними, тяжело и мерно покачиваясь, двигался гроб на плечах угрюмых мужиков. Не привычный тёмный ящик, а оббитый кроваво-красным бархатом, по краю гроба отороченный белой бахромой. Красный цвет кричал о трагедии, о насильственной смерти, не оставляя места для тихой скорби о старости.

И тут после небольшого перерыва, будто по сигналу, в тишину снова ворвались звуки труб. Пронзительные, душераздирающие. Из них полилась та самая похоронная мелодия, знакомая до боли каждому, медленная, горькая, каждая нота которой резала по нервам, выжимала слёзы даже у чужих.

За музыкантами, будто прибитые тяжестью их звуков, плелись родственники. Женщины в чёрных платках, лица которых стали масками горя. Молодая женщина, видно сестра, почти на себе вела под руку мать. Маленькую, сгорбленную фигурку, чьё лицо было мокрым от беззвучных слёз, а глаза смотрели в никуда, в пустоту, где больше нет сына. Отец шёл рядом, могучий и поникший, его взгляд был вбит в асфальт, будто он искал в трещинах ответ на вопрос: зачем?

Дальше шли два офицера с непокрытыми головами. Один лейтенант десантник, с жёстким, как гранит, лицом. Второй старлей в защитной форме, вероятно, из военкомата. Их присутствие было официальным штампом, последней строчкой в личном деле парня.

А за ними, безликой рекой, двигалась толпа − соседи и знакомые.

На перекрёстке уже ждал мрачный кортеж: грузовик газон, с опущенными бортами и расстеленным ковром в кузове. Два пустых Лаза и белая скорая. Из подъездов соседних пятиэтажек высыпали люди, замирая у стен с сумками в руках, с детьми у ног.

Когда гроб, наконец, поставили на приготовленные табуретки недалеко от грузовика, который повезёт парня в последнюю дорогу, вокруг сомкнулось живое кольцо. Люди пришли попрощаться или просто поглазеть − теперь уже не важно.

Наступила та самая, последняя минута тишины перед финалом.

Кто не едет на кладбище тут попрощаются, потом на кладбище офицер произнесёт пламенную, правильную речь о долге и чести. Родные зарыдают в последний раз. И этот красный бархатный ящик опустят в землю. И на этом всё…

Всё.

О человеке останется лишь память и памятник.

− Пошли отсюда! – я развернулся, потому что на душе стало как-то не по себе. Во мне сейчас будто было два человека, в одном геройство, а в другом спокойствие и осторожность.

Мы вышли из-за домов, и я пошёл не налево к дому, а повернул в гастроном. Купил бутылку Тархуна и пошёл в сквер, чтобы посидеть на лавочке и подумать.

Полтора года назад, на втором курсе училища, жизнь резко сменила траекторию. В одно холодное, промозглое утро нас, толпу еще не уверенных в себе пацанов, согнали к входу в военкомат. Предстояло проходить первое в жизни медицинское обследование − этот обряд посвящения во взрослый мир.

Мы стояли кучкой у крыльца, шестнадцатилетние юнцы. Воздух вибрировал от сдавленного смеха, грубоватых шуток и волнения, которое прячется за бравадой.

И тут тяжёлая дверь военкомата распахнулась. На пороге возник он. Усатый, худощавый лейтенант, которому на вид было лет сорок, но в глазах все пятьдесят. Лицо вытянутое с жесткими морщинами у рта, будто вырезанное из старого дуба. Его форма сидела на нем с каким-то холёным, почти брезгливым совершенством. Пуговичный ряд был строем, каждый рубчик по уставу.

Он не просто вышел, а занял крыльцо как плацдарм. Неспешно спустился по ступенькам, и его взгляд, острый и безразличный, как скальпель, медленно прошёл по нашей ватаге. Он обводил нас взглядом не как людей, а как сырьё. Словно оценивал пригодность, считывая будущие диагнозы по сутулым плечам, любопытным лицам и дерзким глазам.

Он был не просто офицер. Он был нашим первым посланцем из того, другого мира. Мира казарм, приказов и железной дисциплины, порог которого мы сейчас и переступали.

− Так… С такими причёсками на комиссию не допускается никто! – заявил он с важным видом. − Всем подстригаться вон в ту парикмахерскую! Там мастер знает, как вас подстригать!

Все дружно ринулись выполнять распоряжение. Я же не спешил.

Замер у самого входа и стал смотреть, как они работали. Целое представление.

За первой тётенькой, дородной, лет под сорок, было интересно наблюдать. Она стояла на своём рабочем месте, иногда передвигаясь вокруг кресла. Её пышные формы заполняли пространство внушительно. Руки двигались с неожиданной грацией: машинка сбривала прядь за прядью ровными, уверенными полосами.

Вторая, помоложе, лет под тридцать, была её полной противоположностью − живой, стремительный вьюнок. Она не стояла, а порхала вокруг кресла, её тонкие, загорелые руки с ярким маникюром двигались с фокуснической быстротой.

Их действия сходились в одном финальном аккорде. Сначала они сметали щёточкой оставшиеся на голове волосы.

Закончив стрижку, каждая из них, отработанным жестом тянулась к квадратной бутылочке с этикеткой Шипр. Давила на пробку-распылитель, и подстриженный клиент уже благоухал ароматом.

Такое удовольствие стоило сорок пять копеек.

Стригли не на лысо, но почти… Машинкой, где-то под шестёрку. Шесть миллиметров.

Вообще подстрижка на лысо стоит десять копеек, потому что это быстрая и лёгкая процедура. А тут оболванивали под шестёрку, что почти что на лысо.

Закралось у меня подозрение, что всё это не просто так. Где это видано, чтобы человека стригли за два года до армии? И это в то время, когда молодые парни носят длинные волосы, закрывающие уши? И мне это совсем не понравилось.

Поэтому, когда у старшей тётеньки освободилось кресло, я уселся в него и заявил:

− Подберите сзади, по бокам, но уши оставьте закрытые! – заявил я.

− Но военком сказал стричь всех так! – нетерпеливо ответила она, состроив недовольное лицо.

− Вам деньги за подстрижку платит военком или я?

− Вы!

− Тогда стригите, как я сказал…

После подстрижки мы опять столпились у крыльца, ожидая допуска в военкомат.

Наконец появился лейтенант.

− Так! Заходим по одному, буду проверять причёски!

− Мы шеренгой выстроились у ступеней, и лейтенант в дверях стал проверять подстрижку.

− Проходи, проходи… − он остановил меня, рукой преградив путь. – А ты иди подстригайся!

− Я уже подстригся!

− Ты что… не понял? Я сказал иди подстригайся!

− А я сказал, что уже подстригся!

− Так! – он оттолкнул меня рукой в сторону. – Иди отсюда, чтобы я тебя не видел!

− Понял…

Пацаны на меня удивлённо смотрели, когда я уходил.

Этот день я провёл как законный выходной.

На следующий день наш мастер спросил, почему я не был в военкомате. Я ответил, что был, а лейтенант отправил меня домой. Потом наших ещё раз вызывали в военкомат, а меня нет.

Но недели за две до драки прихожу домой, а мать суёт повестку. Лицо встревоженное, озабоченное.

− Что это? – тревожно спрашивает она.

− Повестка. Мне! Из военкомата! − ответил я, лишь кинув на неё взгляд.

− Ты внизу читай! – она отдала мне её в руки.

А там крупными буквами написано от руки: В случае неявки вы будете привлечены к уголовной ответственности!

Солнечный луч, жёлтый и пыльный, бил в запылённое окно коридора, выхватывая из полумрака летающие частицы пыли и трещину в штукатурке. Здание военкомата дышало сонной пустотой. Гулко отдавались шаги по крашеному красной краской деревянному полу.

Из-за некоторых дверей доносился скучный перезвон телефонов, голоса, но людей в коридорах почти не было – тишь, означающая, что призывная комиссия сегодня не заседает. Эта непривычная безлюдность нависала тяжелей шума.

Дверь кабинета капитана была тяжёлой, с потёртой табличкой. Стук в неё прозвучал как вхождение в иной, армейский мир. Ответное войдите прорвалось сквозь дерево низким, густым баритоном.

Кабинет был мал, заставлен. Тусклый свет падал с потолка на стол, заваленный папками и бланками. Стену за спиной капитана украшал огромный, местами выцветший плакат с суровыми лицами солдат. За столом сидел капитан. Усатый. Усы его не аккуратная щёточка, а две густые, пепельные полосы, нависавшие над тонкими, плотно сжатыми губами. Лицо – в жёстких складках, как уставшая кожа на старом ремне. Но глаза... Глаза, серые и острые сразу впились в меня, не отпуская ни на секунду.

− Здрасте! – я протянул ему пригласительный документ.

Он молча протянул руку и забрал повестку. Прочёл. И вдруг его лицо преобразилось. Тонкие губы растянулись в широкой, совершенно недоброй улыбке, обнажив ряд желтоватых зубов. Усы приподнялись. Вся его поза, до того расслабленная, напряглась, как у кошки, учуявшей мышь.

– Ага! – вырвалось у него, будто он произнёс долгожданное заклинание. Ударил ладонью по бумаге, будто прихлопнул муху. – Пришёл дезертир!

В этом ага была радость охотника, наконец-то нашедшего дичь. Поймал на крючок в этой пустой, тихой ловушке военкомата.

− Да я как бы и не прятался!

Он вскочил и достал с длинной полки шкафа белую бумажную папку.

− А это что? – он почти сунул мне её под нос.

− Папка!

− Нееет! Ты читай!

− Дело номер… Новиков Владимир Викторович!

Капитан её резко раскрыл.

− Ну и почему она пустая? А?

− Вы у меня спрашиваете? Это первая повестка, которую я получил!

− Значит так! – он стал говорить спокойней. – В следующую среду здесь будет врачебная комиссия! Чтобы прошёл её за один день! Если не пройдёшь, мы тебя точно посадим! А за уклонение от службы три года зоны! Усёк?

− Не получится на зону, я ещё учусь! Два месяца ещё!

− Я тебе дам два месяца! Три года не хочешь? Чтобы прошёл! Комиссия с восьми часов! Но… он поднял палец вверх. Сначала до этого в поликлинике сдашь все анализы. Кровь, мочу, и в спичечном коробке принесёшь тоже! Потом с выпиской из карты на комиссию!

В означенную среду знакомый коридор встретил меня уже иным гулом − многоголосым, нервным. Теперь здесь кишел народ. Бледные призывники в одних семейных трусах переминались с ноги на ногу под дверями кабинетов. Вскоре и мне пришлось присоединиться к этому стаду. Стоять на холодном полу босыми ступнями. Каждый шаг отдавался унизительной пустотой. Воздух дрожал от смущённого шёпота, покашливаний и окриков врачей или медсестёр: − Следующий! Не задерживать!

Процесс напоминал конвейер. Дуть в холодную, отполированную тысячами губ трубку спирометра, выдыхая из себя весь возможный воздух. Здесь внимательно постучат молоточком по колену, заставят открывать рот перед усталой медсестрой.

Всё сливалось в один смутный ритуал, где ты был уже не человек, а объект, тело на проверку. Кабинеты менялись, врачи ставили в мою обходную бумагу безликие штампы и росчерки пера. К концу утра бумага испещрилась печатями, а мне это уже надоело. Остался последний рубеж, самый неосязаемый и оттого самый пугающий − психиатр. Почему-то при разговорах в коридоре его все побаивались проходить.

Кабинет номер восемь.

Постучал, вошёл с безразличной миной. Контраст был разительным. Не шум и суета, а тишина. За столом сидел дядечка лет сорока, в вылинявшем халате. Рядом, у бокового столика, сидит медсестра с бесстрастным, как маска, лицом, что-то перебирая в картотеке. Но не она привлекла внимание, а он.

С первого взгляда было видно, дядечка подорванный. Не старостью, а чем-то иным, изнутри. Его движения были резкими, словно на пружинах, но при этом неестественно отрывистыми. Рука, принимающая у меня обходной лист, дёрнулась вперёд слишком быстро, почти хватательно. Глаза, проницательные, обжигали мгновенным, сканирующим взглядом, но тут же отскакивали в сторону, будто испугавшись собственной интенсивности. На лице паутина морщин, но не от смеха, а от постоянного, застывшего внутреннего напряжения. Он напоминал точный, сложный механизм, в котором какие-то жизненно важные пружины были перекручены или надломаны.

Я молча положил испещрённую штампами бумагу на стол перед ним. Он не сразу посмотрел на неё, а сначала пристально, тем самым дёргающимся взглядом, изучил моё лицо, будто пытаясь прочесть что-то за линией лба. В кабинете повисла тягучая, нездоровая пауза.

− Руки покажи до локтя! – рявкнул он так, будто я украл у него получку.

Я протянул руки вперёд…

− А это что такое? – опять орёт, будто я украл и вторую. Он заметил два шрама на предплечье. – Вены резал, да?

− Чо! Порезался! – выдал я недовольно и на эмоциях, потому что заводит, когда тебя ложно обвиняют.

− Ага! – он не скрывал своей радости. − Ты нервный! Поедешь обследоваться в Старопавловку!

Так у нас называли психбольницу, а в простонародье дурку.

Я пожал плечом. Было в тот момент почему-то просто смешно.

− Ну… если надо, поеду конечно! Хоть отдохну там от учёбы!

− Ты смотри! От учёбы он отдохнёт! А не стыдно, что тебя на дурку положат?

− Знаете, как-то индифферентно!

− Ого! Какие ты слова знаешь! А что такое ВЛКСМ знаешь?

− Комсомол…

− Нет! Ты расшифруй!

− Всесоюзный Ленинский коммунистический Союз молодежи…

− А ты не такой плохой, как я сразу подумал! – он подмахнул одним росчерком обходной лист.

Комиссия пройдена. Годен со всех сторон. Плоскостопия не обнаружили, так что впереди меня ждёт пара-тройка лет ходить в кирзовых сапогах.

Постучав в кабинет капитана, я положил на стол бумагу.

− Молодец! – капитан улыбнулся.

− Вот видите! А вы ругались чего-то!

− А где бы хотел служить? – он взглянул на меня ожидающе.

− Да без разницы. Только не в стройбате и не в морфлоте!

− В Афган пойдёшь? Выполнять интернациональный долг?

− Пойду… − ответил я, не задумываясь.

− Ну… тогда я тебя записываю!

− Записывайте… − ответил я уверенно.

На этом мои приключения в военкомате окончились.

Почему я согласился? Несмотря на протест, тяжёлое детство и деревянные игрушки, жила во мне вера в людей. В светлое будущее социализма и победы его во всём мире.

Романтика фильмов про десантников, разведчиков и второй мировой войны. Ведь мужчине, благодаря тестостерону, хочется защищать и заботиться о своей семье, Родине. И несмотря на то, что человек испытывает с детства давление от себе подобных, вера в людей остаётся. Где-то там живут плохие людишки, которые всё время хотят нам напакостить. И если не надеть сапоги, нашу землю будут топтать чужие подошвы.

И наша задача защищать.

Но в то же время я совсем не подумал о своих родных, в первую очередь о матери.

А она ждала дома, сидя на диване. Смотрела повторение вечернего фильма Судьба человека.

− Ну что? Был в военкомате? – спросила она, как только закрылся замок.

− Был, − ответил я, сразу и разуваясь, и заглядывая в зал.

− Сказали, где служить будешь?

− В Афгане!

− Чтооо? – она вскочила с дивана. – Так и сказали?

− Ну да… − я сел на диван.

Мать заметалась по комнате, как птица в клетке, разбивая тишину короткими, неровными шагами.