Герой Кандагара

Глава 21

Но джинсы джинсами, а сверху хотелось цвета. Настоящего, дерзкого, не как у всех. И тут на помощь приходили простые белые футболки, купленные в магазине Спорттовары, и технология варёнок.

Вечер на кухне превратился в алхимическую лабораторию. На плите булькал уже остывший чан с джинсами, а я разворачивал на столе две новенькие, пахнущие крахмалом футболки. Одну я решил покрасить красными чернилами, а для второй прикупил краску-порошок цвета морская волна.

Технология была хитрой, почти магической. Нужно было взять мокрую футболку и крепко-накрепко завязать её в нескольких местах толстой ниткой или резинкой, создавая жмачки − узлы, куда краска не проникнет. Или проникнет, но слабо.

Я скручивал ткань жгутами, завязывал её в узлы, будто пытаясь остановить какое-то внутреннее напряжение. Одна футболка стала похожа на пёстрый, неведомый клубок, другая на стянутый верёвками свёрток.

Дальше ритуал окрашивания. В старый эмалированный таз я вылил баночку красных чернил, разбавил её кипятком, и в воздухе повис резкий химический запах. Первый свёрток, скорчившись, погрузился в алую купель. Я придавил его ложкой, наблюдая, как белая ткань вокруг узлов жадно впитывает цвет, превращаясь в сочный, почти кровавый рубин. Самые туго затянутые сердцевины оставались нетронутыми, белыми островками в красном море.

Теперь её нужно в этом кипятить. Далее то же произошло и со второй футболкой, только тут краска была другая.

Самый ответственный момент − сушка. Их нельзя было распутывать, иначе краска растечётся, и чёткий рисунок жмачек пропадёт. Я развесил их на верёвке над ванной, как два диковинных плода или трофея какого-то племени. Капли окрашенной воды стекали в эмалированную раковину, оставляя причудливые красные и бирюзовые подтёки. Они висели там всю ночь, медленно высыхая, и их загадочные, стянутые формы отбрасывали странные тени на кафельную стену.

Утром, когда ткань высохла, наступил момент истины. Я аккуратно, с замиранием сердца, начал развязывать узлы. Резинки со щелчком отскакивали, нитки развязывались. И под ними… раскрывалась магия. Из красного клубка родилась футболка со светлыми спиралями и концентрическими кругами, будто следы от взрывов или диковинные планеты. Из бирюзового свёртка появился узор из мраморных разводов и лучей, похожих на северное сияние в воде. Ткань была мягкой, цвета немыслимыми для серо-бежевой улицы.

Я примерил красную. Она сидела свободно, и белые узоры на груди и спине играли при движении. Потом бирюзовую. Она была прохладной на вид. Вместе с уже готовыми, искусственно состаренными джинсами Молотова, потертыми на коленях и заднице, это было нечто.

Я посмотрел на себя в узкое, потёртое зеркало трельяжа. Отражение ухмыльнулось мне. Всё… Теперь я модный в этом мире. Не так, как все эти ребята в одинаковых куртках и свитерах. Мой стиль был взрывным, самодельным, рождённым в кастрюлях и тазиках на кухне. И в этом была своя, особенная, бунтарская правда.

Теперь осталось ещё это всё хорошо выполоскать и высушить.

И одежда готова…

***

Когда моё драгоценное лицо наконец пришло в относительную норму, пришла пора вылезать из берлоги и идти на учёбу. Я заставил себя лечь пораньше, зная, что подниматься будет адски тяжело. Красные пятна в глазах никуда не делись, и под левым все ещё таилась жёлтая тень синяка, но чтобы это разглядеть, нужно было пристально вглядываться.

А вставать после таких физических нагрузок − это отдельный вид пытки. Сон уставшего молодого организма похож на кому: глубокую, беспросветную, без сновидений. Помнится, как-то раз мать, не выдержав, вылила на меня полчайника холодной воды. Подняла, конечно, моментально. Правда, сам чайник чуть не полетел с балкона.

И вот он, утренний ад. Дребезжащий, неумолимый звон будильника Слава. Я вдавил кнопку, проваливающуюся с глухим щелчком, и открыл глаза. Первый учебный день после передышки. Идти лень до тошноты. Каждая клетка тела вопит, чтобы её оставили в покое.

Но надо. Скрипя зубами, заставляю себя двигаться.

Из кухни доносится суета и запах магазинных пельменей. Продавали их, как ни странно, в плотных серых пачках, похожих на упаковку соли-экстры.

Лера ещё дрыхнет, укутавшись с головой. Она встанет позже, мне ведь нужно трястись на автобусе пятнадцать километров до училища.

Пора собираться в бурсу. Так между собой мы звали ПТУ. Позже такие заведения станут красиво именоваться колледжами, а пока здесь царила простая, грубоватая романтика этого слова. Где учишься? В бурсе. При царе так звали духовные семинарии, а потом термин перекочевал на наши училища, и прижился намертво.

Выйдя на балкон в одних трениках, проверяю погоду. Ночью прошёл дождик. Стою с полминуты, чувствую кожей влажную предрассветную прохладу.

Вспоминается, как прошлым летом всей толпой вырвались на озеро с палатками. Игорь тогда израсходовал три плёнки на свой Зенит. А потом они с подругой сделали юмористическую стенгазету из самых удачных кадров. Подписали каждую. Особенно запомнился Колька: на фото торчали из палатки только его ноги и зад в семейных трусах. Подпись гласила: Коля нюхает погоду!

Весело проводили время.

Холодновато. Возвращаюсь в квартиру и поверх простой серой футболки натягиваю лёгкий вязаный жакет. Его за полтинник связала на заказ мать моего друга Витька. Работа − огонь: мелкая, плотная вязка, цвета мокрого асфальта. Серый с синеватым отливом. Он идеально сочетается с форменными бурсацкими штанами.

Варёнки оставлю для дома. В училище такой фарт не оценят.

А штаны — полушерстяные, густо-синие, как чернила. В полный комплект формы ещё входят светлая рубашка и синий китель-куртка, но их никто не носит. Главный атрибут − значок на левом нагрудном кармане. У меня он из тусклого, похожего на алюминий металла. По краю рельефная шестерёнка, заполненная тёмно-синей эмалью. В центре стилизованный силуэт гусеничного трактора и автокрана. На самом верху чёткие, выпуклые буквы: ПТУ № 14.

В форме ходить не хотел никто. Первые месяц-два, запуганные, щеголяют первокурсники. А потом требования тают, как апрельский снег. Остаются только обязательные штаны. Форменные куртки так и лежат дома в шкафу. Конечно, он может понадобиться на какую-нибудь торжественную линейку, когда будет комиссия. Но пока у нас было тихо.

Позавтракал горячими, лоснящимися от масла пельменями. Запил всё это крепким чаем под размеренный голос матери:

− Смотри, веди себя в училище прилично! − наставляла она, помешивая ложечкой в стакане. − А то помнишь, что было после последнего собрания?

− Ага, − прожевав, я чувствовал, как внутри поднимается знакомая, едкая злость. − Такое забудешь!

Отодвинул эмалированную кружку, схватил с тумбочки в зале приготовленную учебную сумку. Там только тетради и остальные атрибуты. Учебники мы в бурсу не таскали, они пылились в классе на подоконниках. Зашнуровал начищенные гуталином туфли, и был таков.

Во дворе никого, только лужи блестят в утреннем свете. Двинулся на остановку, вдыхая воздух, пахнущий сырой землёй и тополиной зеленью.

Весна…

Курить не хотелось, даже после еды. Но я всё равно закинулся анабазиновой жвачкой. Надо страховать нервы – на остановке нанюхаюсь дыма, потянет. А тут нужно держать внутренний диалог на поводке: Оно мне не нужно. Вредно. Противно.

Главное при бросании избегать накуренных помещений. Если дома курят, бросить почти нереально: никотин висит в воздухе, как призрак, и постоянно дразнит рецепторы.

В голове всплыли материнские наставления и её лицо в тот день, когда она вернулась с собрания. В принципе, оценки у меня были так себе, но терпимо. Непонятно, почему наш мастер Сергей Васильевич так усиленно требовал именно её присутствия. Грозился, что иначе пожалует домой сам. Мать была в училище всего раз, на первом курсе. Ехать далеко, да и незачем. Я старался эту тему игнорировать. Но в тот раз надавили по-серьёзному, пригрозив недопуском к занятиям.

За что? За прогулы? Да они у нас были делом привычным, системой. Я по этому поводу никогда не парился. Но мать… её унизили. И вот эта, старая, как мир, школьная система пресса, только в масштабах ПТУ, до сих пор сидела в горле колючим комом.

Когда я сказал матери о собрании и её обязательном присутствии, я не связал это жгучее желание мастера видеть её там с каким-то конкретным проступком. В голове была каша из обычных прогулов и мелких нарушений.

Отчим не так давно сломал ногу и теперь ходил, опираясь на магазинную палочку для хромых, и был на вечном больничном. Не знаю, из каких побуждений он решил поехать с ней, то ли из солидарности, то ли из желания развеяться.

А дело было в том, что наш «приписной» автобус иногда просто не приходил. И тогда нам приходилось топать пешком семь километров до трассы. Оттуда мы и добирались до дома. Самое идиотское, в училище нас отвозили чётко, как часы, а вот назад… Два-три раза в месяц мы шли этой проклятой дорогой, промозглой весной или в осенней грязи.

В тот день, зная, что они могут приехать в любой момент, я нервничал. До кресла шнур от наушников до Маяка не дотягивался, поэтому я слушал музыку стоя, пока перематывалась последняя кассета. И вот стою, слушаю Машину времени, песню Костер, чтобы записать их в потрёпанную тетрадь, выучить и попробовать сыграть на гитаре.

И тут открывается дверь. Входит отчим. Лицо у него страдальческое. Он хромает, тяжело опираясь на палку, и громко дышит. А следом мать. Лицо сжатое от злости, губы тонкая ниточка. Такого выражения я у неё не видел никогда.

Я сдернул наушники и застыл с тетрадью в руке.

Отчим, кряхтя, заковылял в зал, а мать обогнала его одним резким движением. В её руке мелькнула эта самая черёмуховая палка. Она выхватила её у отчима на ходу, даже не глядя, и с короткого замаха врезала мне по бедру. Раздался сухой, жесткий треск.

Палка пополам.

Боль была неожиданной и дикой, пронзительной. Я ахнул, схватившись за ногу.

− За что? − взревел я, больше от непонимания, чем от боли.

− Ты ещё спрашиваешь, за что?! − её голос сорвался на визг. Она трясла в руках огрызком палки, как ножом. − Почти всё собрание о тебе только и говорили! Криминал! Говорят, если бы не скорый выпуск, выгнали бы тебя нахрен! Позорище! А потом мы ещё и пешком семь километров шли, он на костыле!

Я просто психанул. Вырвал из магнитофона кассету, швырнул тетрадь на диван и, хромая, вышел на балкон курить, трясясь от бессильной ярости.

Конечно, если бы они назад приехали на автобусе, палка осталась бы целой. Но услышанное на собрании, гнев униженной матери, семь километров пешком по бездорожью с калекой на костыле... Ей было с чего закипеть. И палка стала разрядкой.

Стоя в дыму на холодном балконе, я начал судорожно вспоминать, что же им там такого могли наговорить. По мелочи да, было много. Но значимых, чтоб так раздуть, вроде три случая. Но зато какие...

Первый. Шёл у нас урок черчения. В кабинете пахло краской, резинками и пылью. Заходит Сергей Василич − наш мастер, он же куратор. Вид нерабочий. Лицо раскрасневшееся, рубашка на выпуск, взгляд мутный, но злой. Сразу понятно: на взводе и сейчас будет вещать.

Сидел я тогда на задней парте. На третьем курсе туда перебрался. Спокойнее, видно всех.

− Так! Мальчики! − он сделал паузу, обводя нас покровительственным, но карающим взглядом пьяного гуру.

− Кто курил на крыльце училища? А? Признавайтесь! Бычки валяются, целая куча!

Все молчат, наблюдая за мастером.

− Короче! − продолжил он, сверля пространство внимательным взглядом. − Кого поймаем… будете копать яму…

Он снова сделал паузу, для значительности. Мы этот прикол знали − бычок хоронить. Армейская классика.

− Так вот! − он растягивал слова, собирая хмельные мысли в кучу. − Будете копать яму! − Он пронзил взглядом класс, пытаясь встретиться с каждым.

− Два! На! Два! Метра! − многообещающе поднял вверх указательный палец и тряс им.

И тут я, с задней парты, негромко, но чётко, зловещим шёпотом выдал:

− И тебя туда закопаем!

Тишина взорвалась. Группа рухнула со смеха. Кто-то хлопал по парте, Санёк сполз на пол, давясь и захлёбываясь.

− Кто это сказал? − Сергеич встрепенулся, как ужаленный, и уставился прямо на меня. Глаза стали узкими и острыми. − Новиков!

Я медленно поднялся, сделав невинное лицо.

− А чё? Я ничего не говорил.

− А кто тогда? − его лицо от злости стало свекольным.

Пацаны с задних парт почти хором заговорили: Да не он это! Чего к человеку пристали!

− А кто, если не он? − зарычал мастер.

В ответ гробовая тишина, только сдавленные хихиканья.

Концерт был сорван, артист сбился со сценария. Сергеич, без триумфа и не договорив яркой речи, развернулся и пошёл к выходу. В дверях остановился, пристально на меня посмотрел.

Всё. Я был назначен главным врагом. Подозреваемым номер один.

Второй случай тоже произошёл от любви некоторых к умничанью.

Каждое утро нас строили на линейку во дворе училища. Рулил всем этим наш капитан НВП − сухопарый, вечно недовольный небольшоой мужик. Ходил, естественно, всегда в форме, в этой уставной защитке цвета пожухлой травы.

А что такое сто пятьдесят пацанов, загнанных в кучу в семь утра? Гул, толкотня, пересмеивания. Попробуй их угомони.

Вот бегает он вдоль строя и читает свою утреннюю мантру:

− Мальчики! Вы имейте совесть! Вас тут целая рота! А в роте на каждый взвод по пять командиров! Итого пятнадцать! А я на вас всех один капитан!

Я, стоя в последней шеренге, глядя в его напряжённое, важное лицо, не сдержался. Фраза вырвалась сама, негромко, но слышимо:

− Один капитан, и тот болван…

Ржач прокатился волной. И в тот же миг кто-то с силой вцепился мне в воротник кителя и рванул из строя назад. Я, на развороте, инстинктивно сбил эту руку резким движением, и тут же обомлел. Передо мной, запыхавшись и побагровев, стоял замдиректора, Пётр Василич. Полноватый, крепкий мужичок, почти на голову ниже меня. Его круглое лицо было искажено яростью.

− Пошли со мной! − рявкнул он как можно грознее.

Привёл в свой кабинет. Ну, естественно, начал песочить − какой я невоспитанный, разлагаю дисциплину, позор училищу…

И тут, без стука, в кабинет решительно входит капитан. Линейка уже кончилась.

− Пётр Василич! Отдайте его мне! − заявил он с порога. − Он мой!

Он мой... Прозвучало так, будто собирался не наказывать, а съесть. Я внутренне напрягся. Бить будет? Куда ему. Я бы не позволил. Он сухопарый, килограммов шестьдесят пять, не больше.

Пётр Василич, вздохнув, махнул рукой в знак капитуляции.

− Забирай!

Капитан привёл меня в класс НВП, увешанный стендами про гражданскую оборону. Я стоял настороже, жду, что сейчас будет. А он взял из угла жестяное ведро и швабру с тряпкой.

− На! Вымоешь пол. И доложишь.

Что оставалось? Пришлось мыть, скрипя зубами. Потом нашёл его в столовой, где он пил чай с бутербродом.

− Товарищ капитан! Помыл.

− А… - он даже не взглянул. − Ну, хорошо. Иди.

На этом тогда всё и закончилось.

А вот третий случай стал тем самым крещендо, кульминацией, апофеозом всей предыдущей мозаики нарушений.

У нас была обеденная перемена. Длинная, с расчётом успеть поесть и обязательно покурить после. В столовую все не вмещались за раз, поэтому было два захода. И из-за этого каждый день ровно в 12:30 в училище начинался маленький, отлаженный хаос.

Звонок был не просто сигналом − он был стартовым пистолетом. Все группы со второго и первого этажа, срывались с мест и неслись по лестницам, как стадо разогнавшихся бизонов. Смысл был прост: втиснуться в первую смену на трапезу. Тогда останется время спокойно перекурить за углом, а не стоять в давке в коридоре.