Герой Кандагара

Глава 26

Я сидел в кресле и наблюдал, стараясь дышать тише. Её лицо было бледным, брови сведены в одну тревожную складку. Она не плакала, но в её движениях была та лихорадочная, слепая энергия, которая рождается на грани отчаяния, когда надо хоть что-то делать, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.

− У тебя вообще мозги есть? – выдала она на ходу. – Я твоего отца похоронила, когда тебе ещё трёх лет не было! Ты обо мне подумал?

Я молчал, а по душе скребли кошки.

Без слов, на автомате, она засуетилась, собираясь куда-то. Вышла из спальни, прижимая к груди две вещи, будто священные реликвии в этой бытовой панике: бутылку коньяка с позолотой на этикетке Армения, и коробку шоколадных конфет Белочка в красивой глянцевой обёртке. У нас такие вещи водились, потому что ей на работе часто подгоняли презенты благодарные больные.

Она быстро надела своё выходное платье. Синее, с белым воротничком, которое редко надевала на люди, берегла. Движения её были резкими, отрывистыми. Молния − рывок, пояс резко туго затянут. Не взглянув на меня, не сказав ни слова, она вскоре хлопнула дверью, не забыв прихватить кожаную сумку с презентами.

Я услышал, как на лестничной клетке застучали её каблуки, быстро и звонко затихая внизу.

Тишина, которая воцарилась после её ухода, была тяжёлой. Я смотрел на открытую дверцу шкафчика, где минуту назад стояла бутылка коньяка.

Она вернулась через час. Звук ключа в замке был уже иным, не нервным, а устало-ровным. Разувшись в прихожей, вошла в зал. И улыбнулась. Не широко, не радостно, а как-то окончательно. Вся её фигура, ещё недавно струна, готовая лопнуть, теперь обрела каменное, почти монументальное спокойствие.

− В общем, я порешала! − сказала она с победным видом. – Есть у меня связи! Дядю Колю помнишь?

− Это у которого две дочки?

− Ну да… Он же начальник автоколонны!

− И что?

− А то! Ни в каком Афгане ты служить не будешь! Попадёшь в десантуру, где-то в Сибири!

− Ну хоть ты спокойная будешь! – я вздохнул облегчённо.

− И ещё! – она загадочно улыбнулась. – Сегодня вечером мы идём с тобой в гости! Анечка, это старшенькая его, очень симпатичная! Белокурая девочка. Семнадцать лет…

− Так это мы на смотрины, что ли пойдём?

− Ну… можешь называть и так.

− Слушай… Это плохая идея! – мне не нравилось, что мне кого-то навязывают. − Что-то у нас не так пойдёт, ты лишишься такого хорошего знакомого. Ведь мы можем начать встречаться, а потом разругаемся и разбежимся. Вот и всё… Прощай хороший друг. В общем, я пока не хочу никаких гостей!

− Пойдёшь! – упрямо сказала она. – Скажи ему спасибо, что он тебя из такой задницы вытащил…

Но так я никуда и не пошёл, потому что вечером смотался на стадион заниматься на турник.

***

До субботы всё шло по обычному руслу, а вот суббота выдалась чёрная. Бугор приехал с занятий и позвонил. Мы пробежались и провели тренировку. Он похвалил меня. Сказал, что у меня неплохой прогресс за это время и хорошая мышечная запоминаемость. И ещё добавил, что у меня нестандартное мышление. Я показал придуманную комбинацию ударов руками, и он её оценил. Я шутя ответил, что стараюсь.

Когда я тренировался сам, то представлял воображаемый бой с несколькими противниками, стоящими передо мной. И в голове родилась комбинация, которая должна мгновенно остановить нападающих или отогнать их на расстояние. Я начал её отрабатывать, и она получалась почти мгновенной. Также с неё хорошо начинать драку, когда перед тобой сразу несколько человек.

Удары одновременные и резкие. Выброс двух рук вперёд одновременно. Одна в голову, вторая в живот. Резкий возврат назад и такой же одновременный удар в разные стороны, в зависимости от того, где находится цель. Одна рука на всю длину вправо, другая влево. На всё уходит пару мгновений.

После тренировки, липкие от пота и уставшие до костей, мы брели домой, перебрасываясь короткими фразами. И тут Бугор, сплюнув на асфальт, небрежно бросил:

− Короче, вечером на дискотеку. Пойдём в парк, так что подтягивайся ко мне в семь.

Это был не вопрос, а утверждение, и мое ага прозвучало, будто я выиграл в лотерейный билет.

Он ухмыльнулся своей недоброй улыбкой:

− Увидишь карате в действии! И подстрахуешь, если что.

− В каком смысле в действии? Ты показательное выступление там делать будешь?

− Нет! − он улыбнулся ещё раз. – Меня вызвал раз на раз Артапед! Сегодня там будет драка.

− Так он же КМС по боксу! – удивлённо ответил я. А поскольку такие мастера тоже вызывали у простых пацанов подсознательный страх и почтение, добавил: − А ты уверен, что потянешь его? А Шорик что? Он же тоже боксёр? Не может замять эту тему?

− Драка покажет… А Шорик тут ни при чём. Тут пошёл спор, кто победит в своём виде. В прошлое воскресенье был конфликт. Он через Шорика передал, чтобы я готовился. Он выйдет со мной раз на раз.

Я шёл домой уже один, размышляя. Артапеда так назвали, потому что был один герой в каком-то зарубежном фильме. Крутой. И оттуда это прозвище ему прицепили его лизоблюды.

И сегодня в парке будет выясняться, кто круче. Вот только иногда такие поединки перерастают в групповые драки. Но я не из робкого десятка вроде бы…

К семи я был готов, вымыт, причёсан и надут, как павлин. Самодельные джинсы, кропотливо суженные и отбеленные хлоркой до молочных разводов, сидели идеально. Их держали яркие, кислотно-оранжевые подтяжки. Это была дань моде.

Футболка варёнка цвета морской волны завершала образ. Я шёл, ощущая себя не подростком, а гвоздём программы, идущим на своё первое светское радение. Единственный диссонанс в этой симфонии стиля – туфли. Они выбивались из стиля.

Но других пока у меня не было.

Бугор сидел на лавочке у своего подъезда, и это был уже не тот парень с тренировки. Он был преображен. На нём не просто одежда, а манифест.

Джинсы, настоящие фирменные, Ли или Вранглер. Они были свободными бананами. Такими, чтобы не стеснять крутых разножек и боковых ударов. Цвета сочного индиго, а на коленях и бёдрах красовались безупречно белые, призрачные разводы − следы долгой и правильной варки с хлоркой. Этот выбеленный потертостин был его главной гордостью и безмолвной проверкой на посвящённость: только свои знали, как добиться такого идеального эффекта.

Белоснежная рубашка-ковбойка с отложным воротником и нашитыми на плечи фальшивыми погончиками. На груди – болталась одна-единственная, но бьющая в глаза фенечка из конского волоса. Волосам, и конским в частности, часто приписывали магические свойства: защиту, силу животного. Ношение такого амулета было скрытым жестом уверенности в себе. Тёмная чёлка, туго взбитая лаком, спадала на лоб тяжелой, блестящей прядью.

Он был живой иллюстрацией из запретного каталога Монтана, молчаливым укором всей советской униформе.

– Ооо, – протянул он, медленно поднимаясь и окидывая меня взглядом знатока, от макушки до носков. Его взгляд задержался на моих ногах, и в уголке рта дрогнула его фирменная зловещая усмешка.

– Прикид – огонь! Моща! Но туфли у тебя, конечно, не ахти... Прям каблуки у деда стащил, что ли?

Он умолк, прищурился, что-то быстро прикидывая в уме. В глазах мелькнул азарт фокусника, готовящего сюрприз.

– А какой у тебя размер ноги?

– Летняя сорок четвёртый, бывает сорок пятый. А зимняя – всегда сорок пятый, – ответил я, чувствуя, как нарастает любопытство.

– Отлично! Бьёт! – хлопнул он себя по колену. – Пошли ко мне!

– Зачем? – насторожился я.

– Пошли, пошли! Не тормози! – он уже двинулся к подъезду, не оставляя выбора.

Мы поднялись на его площадку, пропахшую жарившимися котлетами в одной из квартир. Он ловко щёлкнул замком, скрылся в квартире, бросив на ходу:

− Сейчас!

Из-за двери донёсся сдержанный спор, приглушённый голос его матери:

− Ты с ума сошёл, это же нормальные....

Ответа я не расслышал.

Через полминуты он вышел. В его руках, как трофей, красовались ношенные кроссовки. Настоящие. Найк. Не советские кроссы, а заморская диковинка. Высокие, с мощной белой подошвой-полуторкой, в мелкий серый и чёрный узор. Боковая полоска-логотип, та самая сопля, была подтёртая от стирок и трения штанов, но священный символ угадывался без труда.

Шнурки не белые, а стальные, серые. Кросы были не новыми, но в их поношенности был шик, недоступный ни одной новой паре из Спорттоваров. Они пахли другой жизнью − свободой и стилем.

– На, примерь, – бросил он, протягивая мне сокровище.

Думая, что он дал мне их на вечер, я спокойно примерил один на правую ногу.

− В самый раз!

− Ну… И нормально! Давай сюда туфли!

− Да мне как-то неудобно!

− Неудобно… это когда размер не подходит! – Бугор скрылся в квартире, а через несколько секунд появился вновь.

− Отдашь мне чирик и они твои!

Мне обувь очень понравилась, но Найк фирма дорогая…

− Они больше стоят! – я побежал вниз по ступеням, мягко и бесшумно.

− Да ты не парься! – Бугор не отставал. – У меня отец начальник участка на Красной Звезде!

− Тогда всё понятно! Буду должен!

Майский день выдыхал последнее тепло, пахнущее медовыми распустившимися цветами акаций.

Мы шли по аллее парка: Бугор, я и ждавший нас у подъезда Шорик.

Шорик сиял, как новенький рубль. Футболка, опять с олимпийским мишкой, только новенькая и зернистого серого цвета. Брюки тоже светлые, с костюма, но на нём сидели как влитые. На ногах стильные немного заострённые туфли, накрашенные до блеска.

Волосы зачёсаны назад, и от него пахло одеколоном Саша. Терпким, неистребимо мужским. В его движениях чувствовалась собранная, пружинистая сила боксёра, слегка скованная одеждой.

− Шо, пацаны, готовы ловить волну? − хрипловато ухмыльнулся он. – Гляньте, какие девахи!

В парк поворачивали четыре девчонки. Одеты не броско, но в них было столько жизни, энергии и надежд, что они заряжали своей энергией и вырвавшимся неожиданно смехом.

Дорога наша лежала мимо Вечного огня. Он горел в каменной чаше, трепещущим синим языком, торжественно и одиноко. Мы свернули от него влево, к месту, где будем развлекаться под музыку.

И вот он открылся нам, наш храм субботнего вечера. В стороне, как отрезанный от мира остров, красовался большой бетонный пятак со сценой, окружённый широким, тёмным от воды рвом. Это была хитроумная защита от безбилетчиков, ведь чтобы добраться до рая, нужно было пройти по узкому мостику под оценивающим взглядом строгой тёти билетёрши. Сам пятак был окаймлён невысоким бетонным кольцом, словно бортиком бассейна. Из-за него виднелись только верхние части тел, до пояса. Они стояли в ожидании. Из-за такого бортика создавалось впечатление, что ты танцуешь не посреди поля.

До начала было ещё полчаса, и мы, по общему молчаливому решению, потянулись к аттракционам. Здесь царил другой, семейный мир. Водная гладь лодочной станции рябила от вёсел, отражая гирлянды лампочек. Колесо обозрения, величественное и неторопливое, поднимало в темнеющее небо кабинки с равнодушными к нашей дискотеке людьми. Они с высоты смотрели на парк и город, как на живую карту.

Ларёк с коктейлями и мороженным находился неподалёку. За стойкой орудовала бойкая женщина с быстрыми, как у дирижёра, руками и взглядом, уставшим от этого сладкого безумия и вида отдыхающих.

− Три молочных! − заказал Бугор. Она молнией запустила миксер в металлические колбы. Загудел мотор, взметнулась пенная буря. Через минуту в наших руках оказались тяжёлые, прохладные стаканы с нежно-кремовой пеной.

Мы устроились на лавочке в стороне. О, это было блаженство − настоящее, глубокое, щемящее. Сидишь молодой, почти что бессмертный, чувствуешь холодок стакана в ладони и сладкую, обволакивающую прохладу во рту. Рядом свои ребята.

Впереди целый вечер музыки, смеха, случайных взглядов и возможностей. А сейчас вокруг целая жизнь, неспешная и яркая: крики детей на каруселях, всплески на воде, медленно плывущие по небу огоньки колеса.

Я сделал глоток, и коктейль показался самым вкусным на свете. Потому что он был не просто из молока и сиропа. Он был из юности, заждавшейся своего часа, из предвкушения, что вот-вот грянет тот самый аккорд, и мы, отшвырнув стаканы, рванём по мостику через ров, на этот бетонный остров, где из-за борта уже рвутся в небо первые крики, первые ритмы, первый смех в самую гущу этой танцующей, растущей из бетона жизни.

− В следующий раз я плачу! – сказал я, глядя на безмятежных лодочников.

− Да угомонись ты! – повернулся ко мне Шорик. – У Бугра батя начальник участка на Красной звезде!

− Что, получает так много?

Бугор фыркнул:

− Какой там получает! Там другая тема! Доноры башляют!

Эту тему я знал. У начальников есть доноры. Он проводит им лишние деньги, а потом забирает у рабочего. Если рабочий нормальный, то начальник часть денег ему оставляет. А если прогульщик, то он отдаёт весь лишак, рад и тому, что не выгоняют с работы. Так же ещё есть работники участка, которые работают на поверхности, а числятся под землёй.

Начальник участка с этого имеет все подземные, а кайбашисту идёт подземный стаж. Он после двадцати лет работы выходит на пенсию и получает её как шахтёрскую. А были такие уникалы, что торговали рыбой на рынке всю жизнь. А в результате у них оказывался подземный стаж. А зарплата оседала у начальника и выше по инстанциям.

Такая вот справедливость.

У нас кайбашист был, целыми днями кушал водку. А потом резко перестал, придавило здоровье. Его спрашивают, как это не пить? А он отвечает:

− Вчера дома сижу… Вдруг печень заболела. И стучит изнутри:

− Бося! Ты там живой? Что происходит?

Кайбашист прокашлялся и продолжил:

− Пошёл к врачу. Говорю, не могу уже пить, а печень требует, но болит. Он меня осмотрел и говорит:

− Нужно удалять правое лёгкое!

− Оно-то тут при чём? – спрашиваю с удивлением.

− А… чтобы место для расширяющейся печени освободить! И можно пить дальше!

− Ты пошутил? – спрашивает один из мужиков.

− Пошутил… Но печень у меня увеличилась!

Вот так вот и живём…

− Чего завтыкал? – спросил Бугор, толкнув меня в плечо.

− Да так… − отвечаю, попивая коктейль. – Думаю о справедливости жизни.

− А справедливость такая! – Бугор усмехнулся, его улыбочка как раз подходила к моменту. – Хорошо живёт не тот, кто мясо выращивает, а тот, кто его рубит! Или ещё можно сказать так: пашущий вол без сена, а у мышей полный амбар зерна! Так что учись, малыш, пока не поздно! После армейки поступай в горный!

Он оживился и поднялся с лавочки, поставив на неё стакан:

− А погнали на клетках прокатимся!

− Неее! Я пас! – отмахнулся Шорик. – Потом будешь потный, нафиг надо! Девки с такими танцевать не любят!

Аттракционы в парке были в основном примитивные. Качели лодочки, карусель-ветерок. Ещё тир, где можно пострелять по мишеням или по спичкам.

Но был один аттракцион, который назывался Сюрприз. Мы знали его просто как клетки. Две массивные железные кабины, похожие на клетки для гигантских птиц, висели на мощных рычагах, готовые взмыть в небо по дуге. Эти рычаги с противовесами, похожи на те, что показывают в фильмах на нефтяной платформе, только клетку удерживает два таких с двух сторон.

Билетёр, с вечной папиросой в уголке рта, молча взял наши билеты на сорок копеек. Его лицо было похоже на высушенную грушу: морщинистое и равнодушное ко всему. Он лениво подошел к нашей кабинке, дернул на себя тяжелую дверь с характерным лязгом. Мы втиснулись внутрь, и ухватились за поручни.

Здесь катаются стоя…

− Не болтайтесь, а то начнёт носить по клетке… − буркнул он хрипло, но в его голосе не было заботы, лишь привычная формальность. Он захлопнул дверь, и мир снаружи стал просматриваться сквозь частую решетку. Крепкий железный шкворень с лязгом лёг на место, фиксируя дверь. Он дернул за него пару раз на проверку, удовлетворенно хмыкнул, а потом, ухватившись за ребро клетки, несколько раз мощно раскачал нас, как качели. Это был стартовый толчок, импульс.

− Поехали! – Бугор присел, раскачивая таким образом клетку, и в его глазах зажегся юношеский азарт.

Мы синхронно приседали, когда клетка шла по инерции вниз, в самую низкую точку. Потом резко выпрямлялись, отталкиваясь ногами в пол, добавляя энергии. Сначала амплитуда была маленькой, качка вялой. Но с каждым махом мы вкладывались все сильнее. Мир за пределами клетки начал раскачиваться: то видишь под собой землю, то кроны деревьев и загоревшиеся огни колеса обозрения, плывущие куда-то вбок.

Я чувствовал, как кровь бурлит в висках от нагрузки и силы инерции. Аттракцион оживал, послушный нашей силе.

Наконец кабина вышла на свечку − описала полную окружность. А потом нас понесло вниз и по кругу.

Кабина не просто качалась, она вращалась по вертикали, описывая бешеные круги. Уже не мы раскачивали ее, а она нас. Чудовищная центробежная сила впивалась в тело, бесцеремонно таща в стороны, пытаясь оторвать от поручней и вдавить в стену. Мы молчали, вся воля была сосредоточена в пальцах, сросшихся с поручнями.

Это был полет и падение одновременно, полная потеря контроля и абсолютное торжество жизни. В этом железном аду, в этом ревущем вихре я чувствовал, как начисто смывается последний налет прошлой, чужой усталости.

Я не старик, оказавшийся в юном теле. Я теперь молодой, безумный, живой, держусь из последних сил за поручни, и мы с Бугром орём что-то нечленораздельное, на чем свет стоит, и этот рёв тонет в грохоте железа и в гудящей крови.

Думаю, клетку до нас так ещё никто не раскачивал.

А внизу, у входа, стоял Шорик. Он отнёс пустые стаканы к прилавку кафетерия, а сейчас стоял и наблюдал за нами.

На его лице играла ухмылка, снисходительная и немного завистливая. Эта хаотичная вакханалия в железной клетке была не совсем его стихией. Его стихия ждала впереди − ровный бетон танцпола. Но глядя на нас, он, кажется, понимал этот кайф.

Мы вышли из клетки на подкашивающихся ногах, с головой, полной ветра и восторга. Земля под ногами казалась странно неподвижной. Двинулись к танцевальному пятаку, где уже начиналось шевеление. На узком мостике через ров дежурила билетёрша. Тётка с суровым лицом и неизменной пачкой талончиков в руке, цепким взглядом оценивавшая каждого проходящего. Со сцены доносились пробные удары по барабанам, гудение усилителей. Музыканты в клетчатых штанах и ярких рубахах сновали по сцене туда-сюда, настраивая аппаратуру.

Народу на площадке уже набралось несколько десятков. Здесь был весь спектр провинциальной моды восьмидесятых. Парни в узких, почти обтягивающих джинсах-дудочках, в рубахах с внушительными воротниками или в футболках. На ногах либо туфли, либо кроссовки. Девчонки в юбках с воланами или плиссированных, реже в джинсах, в блузках с фонариками на рукавах. Яркие, кислотные цвета — малиновый, салатовый, электрик. Волосы − высокий начёс, или просто собранные в хвост с огромной яркой заколкой. Духоподъёмные тёмные колготки в сеточку, тяжёлая чёрная подводка глаз и перламутровые тени. Это был броский, немного кричащий, но отчаянно живой наряд, за которым чувствовался дефицит и фантазия, желание выделиться из серой массы.

Мы же не спешили в эту пока ещё жидкую толчею. Самый тусняк, как известно, начнётся, когда окончательно спустятся сумерки и зажгутся парковые фонари, мягко подсвечивающие зелёную листву, а цветомузыка на сцене начнёт резать темноту зелёными, красными, синими лучами.

Устроились на лавочке недалеко, вальяжно, закинув ногу на ногу, как заправские ценители отдыха и независимости.

− Ооо… − протянул Бугор, и в его голосе зазвенел охотничий интерес. − Наши девочки идут!

К нам по аллее приближались три девчонки. Две миловидные, оживлённо щебетавшие. Одна в розовой кофточке с пайетками и юбке ниже колен, другая в синих джинсах, и в белой блузке с широкими рукавами. Они были простенькие, понятные, из нашего же района.

А третья… Она шла чуть позади, и всё в ней было иначе. Белые, почти платиновые волосы, собранные в высокий, тугой хвост, который мерно покачивался при ходьбе. Неброская серая юбка-солнце и тёмная блузка с укороченными рукавами, но сидело это на ней с убийственной грацией. Черты лица не кукольные, а чёткие, скульптурные: высокие скулы, прямой нос. И взгляд… Светло-серые, почти прозрачные глаза смотрели не по сторонам, а куда-то внутрь или вдаль, создавая вокруг неё невидимый, слегка отстранённый барьер.

− Твоя блондинка… − Бугор усмехнулся уголком рта, глядя на Шорика.

Что-то тут не вязалось.

− А в чём прикол? − оживился я. − Она самая бомбезная, а вы других выбрали!

− С ними проще, − как-то обыденно, но с лёгкой тенью в голосе ответил Шорик, не сводя глаз с платинового хвоста. − А у Риты… У неё непонятно что в голове. Гордая…

− Ну… Если вам проще, то мне с ней тем более ловить нечего! Без вариантов!

Девчонки подошли. Розовая кофточка и белая блузка улыбались во все тридцать два. Рита лишь слегка кивнула, и её серые глаза скользнули по нам, задержавшись на мгновение на мне − новом лице.

− Привееет! − протянула брюнетка в розовой кофте.

− Доброго вечера вам! – с улыбкой ответил Бугор. − Девочки, это наш кореш, − он хлопнул меня по плечу. – Знакомьтесь, Вова Нови.

Представились. Лида, Оксана… Рита. Она одна протянула руку. Сухую, прохладную. Её рукопожатие было женским и приятным.

Да, она производила впечатление. Было в ней что-то… не мягкое, нет. Скорее, цельное. Как струна: и гибкая, и туго натянутая. Её красота не звала, а скорее задавала вопрос.

− Схожу за билетами! – я поднялся с лавочки и двинулся к общей кассе.

− На деньги! – Бугор потянулся к карману.

− Не надо! У меня есть! – ответил я на ходу, не оборачиваясь.

− Ладно! – раздался позади его голос. – Сегодня ты рыцарь!

Вскоре двинулись все вместе к дискотеке. Музыка уже била в полную силу. На сцене местечковая группа Клетчатые дельфины, так представлялся в микрофон солист, надрывалась на песне Мальчик с девушкой дружил.

Круглолицый Васёк, весь в поту, в обтягивающей майке, закатывал глаза под неспешный темп, выкрикивая строчки про первую любовь. Бас-гитара гудела, отдаваясь в грудине, барабаны колотили чёткий, нехитрый кач.

Но народ раскачивался пока неохотно. На площадке несколько островков. Пара-другая деловито, почти лениво имитировали быстрый танец под неторопливую романтическую песню.

Группа девчонок, сцепившись руками, исполняла что-то вроде кругового танца. И на самом виду, в центре, один парень в клетчатых штанах и ярко-красной футболке выдавал нечто невообразимое. Это был верхний брейк, дошедший до наших краёв после столиц и больше похожий на выпендрёж. Он делал волнообразные движения руками, неестественно выгибался, дёргал иногда ногами в такт, будто передвигающийся робот. Но всё это было слишком старательно, слишком демонстративно. Смотрите, какой я крутой и современный! − кричало каждое его движение. Народ обходил его стороной, кто со скепсисом, кто с лёгкой завистью.

Парень знал, что за такой выпендрёж на танцах к нему никто не прицепится. Тут больше думали о девчонках и развлечении.

Мы протиснулись по узкому мостику, предъявив билеты суровой тётке, и ступили на бетонный пятак. Музыка здесь обрушивалась уже не гулом, а физической волной, бившей в грудь и заставлявшей дрожать подошвы. Воздух пахнул водой изо-рва, дешёвым одеколоном и предвкушением. Мы нашли свободную лавочку, приткнутую к тому самому бетонному бортику, и уселись, наблюдая, как площадка понемногу заполняется.

Бугор сидел на самом краю, нервно постукивал каблуком по бетону. Взгляд его метался от сцены, где суетились музыканты, к толпе, к выходу. Он был как боец в ожидании вызова на ринг, весь сжатый внутренней пружиной. Видимо, чтобы эту пружину немного разрядить, он и рванул покататься в клетке. Адреналин от бешеного вращения теперь смешивался в нём с другим, социальным адреналином − от ожидания предстоящей драки.

Он будто прочитал мои мысли, резко повернулся, наклонив голову так близко, что я увидел мельчайшие капли пота на его висках. Голос его прорвал грохот бас-гитары, как пробойник:

– Ты на клетку постоянно ходи! Ноги будут мощь!

Я кивнул, прикладывая ладонь к собственному бедру. Он был прав. Ноги и вправду за те пять минут получили такую нагрузку, какой не дала бы и часовая пробежка. Верхние мышцы бёдер, квадрицепсы, до сих пор слегка каменные, приятно тяжёлые и наполненные кровью, будто готовые к прыжку. Это было ощутимое, физическое доказательство хорошей нагрузки, которая сделает через время мышцы сильнее.

На сцене тем временем Экспресс не просто исполнял песни – они их проживали. Круглолицый солист Васёк, с микрофоном, опутанным чёрной изолентой, был не просто вокалистом. Он был шоуменом, клоуном, крикуном. Для каждой песни, особенно для этих душещипательных историй про любовь, он придумывал своё, идиотски-гениальное, финальное куплетствие. Все знали хит Мальчик с девушкой дружил и его душещипательную концовку: …Мальчик дружбой дорожил!

Но мы услышали не это. Васёк, сделав паузу, прикрыл глаза, прижал ладонь к сердцу, изображая томление, а потом рявкнул в микрофон с самой отчаянной, пьяной от музыки и власти над толпой ухмылкой:

− Мальчик с девочкой дружил… Ходил… пилил!

И бас-гитарист тут же выдал похабный, скользящий уа-уа звук, а барабанщик отколол по тарелкам. Толпа на площадке взорвалась смехом, визгом, одобрительными выкриками. Это было дерзко, глупо и совершенно гениально. В этой изменённой строчке был весь дух места – не высокопарная романтика, а простой, немного грубоватый, но искренний задор.

Парни хлопали друг друга по плечам, девчонки, покраснев, смеялись, закрываясь ладонями. Даже наша отстранённая Рита, сидевшая чуть поодаль, фыркнула, и её серые глаза на мгновение блеснули неотразимым, живым весельем.

Мы сидели на лавочке, в этом эпицентре нарастающей энергии. Темнота сгущалась, парковые фонари зажглись, отбрасывая на бетон и танцующие фигуры жёлтые, ромбические пятна.

А сцена начала выбрасывать в ночь лучи цветомузыки: зелёный луч скользнул по лицу брейкового парня, красный выхватил из темноты мелькающие ноги танцующих, синий уткнулся в низкие облака. Прохладный вечерний воздух смешивался с теплом от тел, с ароматом женских духов и дымом от сигарет со стороны.

И мы ждали, уже почти не разговаривая, просто впитывая это всё – грохот, смех, крики, свет и тьму вокруг. Ждали, когда наша ночь, настоящая, перейдёт туда, на этот бетонный пятак, полный жизни, и нас уже не удержать будет на этой лавочке.

Пока Васёк на сцене орал свою переделанную правду песни Машина времени Поворот, мы влились в эту движущуюся массу. Лида и Оксана сразу же пустились в пляс, завлекая за собой Бугра и Шорика. Я немного задержался с краю, осматриваясь. Рита стояла рядом, слегка покачивая плечом в такт музыке. Её взгляд был направлен на того самого брейкера, но в её серых глазах читалась не восторг, а спокойная, почти аналитическая оценка. Потом она повернула голову, поймала мой взгляд. И вдруг едва уловимо, уголок её губ дрогнул.

Не улыбка, а намёк на неё, общий, на двоих, на всю эту нелепую и прекрасную суету. И в этот миг цветомузыка, наконец, выстрелила в темнеющее небо первым мощным лучом, изумрудным, который на секунду выхватил из темноты её белые волосы, моё растерянное лицо и безумно крутящегося парня в клетчатых штанах, затерявшегося в этом водовороте звука, света и начинающейся ночи.