Герой Кандагара

Глава 27

Мой взгляд, скользивший по толпе, зацепился за узкий мостик через ров – единственный вход на наш остров. У билетёрши, с её каменным лицом, стоял парень, протягивавший билеты. Это был Есенин. Так его прозвали, потому что фамилия его была Сенин. Он не был спортсменом. Среднего роста, одет он был неброско, но в тему. Тёмные штаны и светлая рубаха. Его роль в иерархии была ясна и незавидна: практически он был шестёркой, тенью Артапеда. Сейчас он с важным видом, словно камергер, пропускающий гостей, предъявлял билеты, оглядываясь через плечо на того, кто шёл следом.

А там шёл Артапед.

Он словно разрезал собой толпу у мостика, даже не прикладывая усилий. Чернявый, с сухим, жилистым лицом. Волосы чёрные, короткие, ёжиком. Он был долговязый, под метр девяносто, и вся его фигура была собрана из длинных костей и упругих сухожилий. Особенно руки. Длинные, как плети, с крупными, узловатыми кулаками, которые даже в расслабленном состоянии выглядели как оружие, привыкшее держать противников на почтительной дистанции. Одежда его кричала о фирме и превосходстве, но без кричащей пестроты: спортивные штаны из какого-то шикарного, мягко поблёскивающего в свете фонарей тёмно-синего материала, простая серая футболка без принтов, обтягивавшая плоскую, но широкую грудную клетку, и белоснежные, явно импортные кроссовки с синей полосой. В этом был свой шарм. Шик человека, которому не нужно ничего доказывать яркими цветами.

Он шёл не один. Под руки его держали две девчонки, как почётный эскорт. Обе в ярких блузках с огромными плечами-фонариками и в светлых джинсах-бананах. Мешковатых, широких у бёдер и резко сужающихся к щиколотке. У одной волосы огненно-рыжие, у другой иссиня-чёрные. Они смеялись, запрокидывая головы, и висели на его руках, но чувствовалось, что это он их вёл, а не они его.

Артапед двигался медленной, чуть раскачивающейся походкой хозяина, который прибыл на свою территорию. Его глаза, узкие и внимательные, как щёлочки, медленно обводили пятак, оценивая обстановку. Взгляд его был холодным, сканирующим, лишённым суеты Есенина.

Следом их догонял его лучший друг Фандор. Боксёр, но пока звёзд с неба не хватал. Тоже одет более-менее спортивно.

Увидев их, я толкнул в плечо танцующего Бугра. Он как раз отвлёкся и что-то говорил Оксане рядом.

Бугор замер, смотря на мостик. Затем вышел из толпы и пошёл на край пятака к лавочкам. В его глазах вспыхнул тот самый знакомый боевой огонёк, смесь вызова и азарта.

Увидев это, Шорик двинулся следом. Его спортивное тело тоже собралось, стало более чётким, как пружина в готовом положении, позабыв о танцах.

Я тоже подтянулся поближе, полный решимости.

Артапед с девчонками прошёл на площадку. Есенин засеменил следом. Толпа перед ними чуть расступалась, давая дорогу. Они остановились почти в центре, и Артапед, наконец, отпустил девичьи руки, скрестив свои длинные колотушки небрежно на груди.

Он оглядел танцпол, и его взгляд, скользнув по нам, на мгновение задержался на Бугре. Он едва заметно коротко кивнул. Это было больше похоже на насмешку, чем на приветствие.

Игра начиналась. А сцена в это время выдыхала в ночь новый шлягер, и цветомузыка заливала его фигуру то ядовито-зелёным, то кроваво-красным светом, делая его похожим на опасного идола.

Атмосфера на пятаке, только что наполненная беззаботными разговорами и музыкой, вмиг наэлектризовалась, как перед ударом молнии. Артапед медленно подошёл и остановился в метре от Бугра − расстояние вытянутой руки, дистанция вызова. Он опустил длинные руки вдоль тела, кулаки с силой сжались, а потом медленно разжались. Весь он был собран в этом взгляде: узком сверлящем, который, казалось, не видел ничего вокруг, кроме лица Бугра.

− Ну что… понтер! − бросил он голосом, в котором не было злобы, только непоколебимое чувство превосходства. Звук пробился сквозь музыку, и несколько ближайших пар отошли, почувствовав угрозу в воздухе.

− Приехали… − парировал Бугор, не моргнув глазом. − Главный павлин на токовище пожаловал!

− Чтооо? − Артапед чуть надвинулся всем телом вперёд, как гадюка перед броском. Каждый мускул в его долговязом теле был готов к сокращению. Он был весь внимание, сжатая пружина.

Бугор на те же десять сантиметров подался назад, перенеся вес на согнутую в колене ногу. Его руки, сжатые в кулаки, приподнялись до уровня груди. Он был готов к атаке и к защите одновременно.

− Банку поставить хочешь? − спросил Бугор, и в его голосе впервые прозвучало презрение. – Не получится!

Банка... В местном боксёрском лексиконе это означало не стеклянную тару. Это был крысиный, подлый боковой удар точно в челюсть, чтобы мозги передёрнулись в черепушке как затвор в автомате. Неожиданный удар на поражение сознания. Если Артапед уложит им Бугра прямо здесь, на глазах у всей тусовки, будет неважно, что это за удар. Важен будет эффект: Бугор, коренастый, уважаемый боец, валяющийся на бетоне в отключке. И звание короля этой ночи, этого пятака, безоговорочно перейдёт к долговязому боксёру.

− Да чего ты боишься? − Артапед снова скользнул вперёд, на невидимую грань. Его длинные руки могли достать Бугра с этой дистанции лишь прямым ударом, а ему нужен был именно тот коронный, сокрушительный боковой. Ему нужно было заманить, заставить открыться.

− Я думал, мы не будем дискотеку срывать! − Бугор бросил взгляд на отпрянувших зевак, на испуганные лица девчонок. − Пойдём под фонари, на травку… Выясним всё по-пацански.

− Я что, с тобой валяться на травке что ли буду? − Артапед фыркнул, и в его глазах мелькнуло раздражение. − Иди сюда!

И он рванул в атаку. Но не прямо, а с обманным движением − резкий нырок корпусом вправо на ходу, чтобы ударить, распрямляясь и не попасться на встречный удар. Длинное тело метнулось, как тень.

Бугор не ждал прямолинейной атаки. Он выстрелил прямой удар жёсткой ногой, будто выбивающей дверь. Кроссовок на толстой подошве со всей силой врезался Артапеду точно в солнечное сплетение.

Раздался глухой, плотный звук, как будто ударили по туго набитому мешку песком. Артапед ахнул и выдохнул весь воздух одним хриплым стоном. Его стремительное движение вперёд превратилось в судорожный изгиб, он схватился за живот, и на его надменное лицо скривилось от боли.

И понеслась. Музыка грохотала, но теперь она стала просто саундтреком к другому действу. Бугор, использовав момент, уже наваливался на согнувшегося противника, пытаясь зажать его в клинч, лишив преимущества длинных рук. Артапед, отдышавшись через спазм, отчаянно толкал его от себя, пытаясь выбросить тот самый боковой из дикой, слепой ярости.

Первый удар Артапеда пролетел мимо, рассекая воздух у виска Бугора. Толпа вокруг них сомкнулась, образовав живое кольцо. Крики, одобрительные и испуганные, смешались с рёвом бас-гитары.

Началось главное выяснение не на словах, а на бетоне, под мигающий свет парковых фонарей и равнодушные вспышки далёкой цветомузыки. Выяснение, кто здесь, на этом пятаке, настоящий король.

Всё произошло за несколько коротких, выверенных движений, но время вокруг словно замедлилось, растянувшись в липкую, звонкую плёнку.

Удар коленом Бугра в живот Артапеда был мощным. Артапед – опытный, с подкачанным прессом – поймал его, втянув живот, смягчив. Не остановил – съел. Весь его долговязый корпус дрогнул, как от удара током, из губ вырвался хриплый, свистящий звук Хыыгх!

Но он не вырывался из клинча. Вместо этого, на волне адреналина и ярости, он рванулся вперёд, пытаясь обхватить Бугра длинными руками, задавить, задушить.

И в этот миг музыка резко оборвалась.

Гул басов, вой гитары, крики солиста – всё упало в зияющую бездну тишины. Остался только тяжёлое, сиплое дыхание дерущихся и прибой собственного сердца в ушах.

И в эту внезапную, оглушающую тишину ворвался пронзительный, истеричный крик билетёрши с мостика:

– Света-а-а! Касса! Вызывай милицию! Быстро!

Её голос, полный чиновничьего ужаса перед беспорядком, пронзил пространство, но уже не мог ничего остановить.

В наступившей тишине драка стала жутко осязаемой, почти интимной в своей жестокости. Слышалось шуршание подошв по бетону, отрывистое, хриплое дыхание, глухие шлепки ударов по телу. Бугор в клинче работал локтями − короткими, отрывистыми ударами в голову. Артапед, скрипя зубами, по возможности отвечал, кулаками в голову и корпус.

И тут Бугор ещё раз зарядил снизу коленом в живот.

Удар оказался сокрушительный. Артапед согнулся пополам, будто его переломили. Руки обмякли. Изо рта вырвался не крик, а стон, полный животного страдания и удушья. Он схватился за бок, глаза закатились, на миг показав белки.

Бугор не стал ждать. Он использовал момент, и подпрыгнув, поддал снизу ногой в голову, будто хотел забить её высоко, на самые верхушки деревьев.

Раздался отвратительный щелчок. Голова Артапеда дёрнулась назад. Его руки вскинулись вверх и в стороны. Потом долговязее тело, лишённое воли, рухнуло навзничь.

Раздался тяжёлый удар тела о бетон, и сразу за ним короткий, тупой стук затылка о ту же неумолимую плиту. Звук, от которого сжались желудки у всех, кто это видел и слышал.

И тогда тишину разорвали.

Не крики одобрения. Это были девчачьи визги. Пронзительные, полные неподдельного ужаса. Несколько девчонок, тех, что были с Артапедом и не только, вскрикнули, закрывая лица руками. Кто-то ахнул. В толпе мужчин пробежал низкий, обеспокоенный гул.

− Что ты сделал? – заорал Фандор, они с Есениным подскочили и склонились на Неподвижным Артапедом.

Он лежал неподвижно, раскинувшись, как тряпичная кукла. Из разбитого рта текла струйка крови. Его друг Есенин, побледнев как полотно, метнулся к нему, залепетал что-то бессвязное.

Бугор стоял в стороне, тяжело дыша, кулаки всё ещё сжаты. На его скуле краснела ссадина, рубаха была порвана на плече. Он смотрел на поверженного противника.

Вся эта суматоха: визги, гул, неподвижное тело Артапеда на бетоне, распыляла внимание. И тут сбоку к Бугру подошёл тёмный, худой парень лет семнадцати. Его все знали. Славик, младший брат Артапеда. На лице какая-то лихорадочная, слепая решимость, искажавшая ещё по-юношески угловатые черты. Глаза, широко раскрытые, блестели мокрым, нездоровым блеском.

Бугор, тяжело дыша, только отвернулся от его лежащего брата, чтобы отдышаться, и увидел Славика лишь в упор. И тогда расстроенный брат, не размахиваясь, без предупреждения, резко дернул рукой из кармана мастерки. В тусклом свете фонарей блеснула полоска стали.

Удар был подлый, из кармана. Короткий тычок снизу-вверх, прямо в живот. Бугор, с его рефлексами, не ожидал атаки сзади и сбоку, но тело сработало само. Он инстинктивно рванулся в сторону и сбил руку парня вниз, к бедру. Лезвие вошло в самый верх бедра, чуть ниже паха.

Бугор ахнул и отшатнулся. Его лицо, секунду назад уверенное, исказилось гримасой боли.

Я уже рванул с места, земля уплыла из-под ног. Парень, выдернув окровавленный нож, занес его для второго удара, дикого, хаотичного. Бугор, прихрамывая, отмахивался от него свободной рукой, показывая сжатый кулак, пытаясь отогнать, выиграть секунды. Его движения стали резкими, отрывистыми.

Мой разгон был коротким, но мощным. Я не бил − сметал. В прыжке, всем весом тела, боковой удар ногой пришёлся Славику не в корпус, а почти в плечо, сбивая баланс. Разгон и сила удара сделали своё дело. Его понесло, он закрутился, как волчок, потеряв опору, и полетел головой вперёд, прямо на тот самый невысокий, но жёсткий бетонный бортик, окаймлявший танцпол.

Голова встретила бетон с сухим, костяным туком. Не громким, но отчётливым. Славик осел на пол, сполз по серой стене, как тряпичная кукла. И издал звук. Уууааа… − длинный, животный, скулящий вой, полный боли и беспомощности.

Он сидел, сгорбившись, одной рукой бессмысленно хватая воздух, другой вцепившись в голову. Нож, выскользнув из разжатых пальцев, звякнув о бетон, сверкнул тускло.

Я уже был рядом. Подбежал, ловким движением поднял и, не задумываясь, швырнул в чёрную, отражающую огни гладь рва. Тихий, едва слышный плюх закончил эту драку.

Хаос вокруг достиг апогея. Артапед уже сидел, прислонившись к чьим-то ногам, одной рукой держась за затылок. Он был в сознании, но его взгляд был мутным, невидящим, он ещё не проснулся окончательно, мир для него плыл и был ещё непонятен.

Его друг Фандор, красный от ярости, что-то хрипло доказывал Шорику, тыча пальцем в сторону Бугра. Но Шорик, собранный и непоколебимый, как скала, держал его на почтительной дистанции, упираясь ладонью в его грудь, его лицо было холодной маской, не оставляющей надежд достать Бугра.

И сквозь этот гвалт прорвалась, расталкивая зевак локтями, фигура билетёрши. Её лицо, обычно каменное, было искажено истерикой, волосы выбились из-под косынки.

− Прекратите драку! Уже милиция едет! Слышите, уроды? Вы танцы сорвали! − орала она, и её голос, полный чиновничьего бессилия, раскатывался по округе.

Это было как сигнал.

− Валим отсюда! − рявкнул я, уже сканируя взглядом тёмные провалы аллей за рвом. − Щас менты нагрянут! Всем крышка тогда!

Мы двинулись к выходу сплочённо, быстро. И толпа перед нами расступилась сама собой, образовав живой, молчаливый коридор.

Видя, что мы уходим, Фандор резко успокоился, его пыл куда-то испарился. Он бросился к братьям: к сидящему в полубреду Артапеду и к воющему на бетоне младшему, который всё ещё хватался за голову, из-под пальцев у него уже сочилась тёмная, вязкая полоска.

Мы шли по парку быстро, почти бегом, давясь ночным воздухом. За спиной гул дискотеки сменился зловещей тишиной. Танцы были сорваны, и многие, не желая встречаться с милицией, потянулись с пятака вглубь парка, растворяясь в тенях, как испуганные тараканы. Многие были под хмельком, а это грозило проблемами в сухой закон. Да и просто свидетелями никто быть не хотел.

А впереди, на въезде у центральной аллеи, уже замерцал синий, холодный свет мигалки. К дискотеке, раздирая тишину рёвом мотора, подруливал жёлтый бобик, за ним белый Паз с синими полосами.

Мы выскочили к трассе, под уличные фонари. И тут Бугор, который молча, стиснув зубы, терпел, вдруг споткнулся и прислонился к фонарному столбу.

− Капец… прохрипел он, и голос его был сдавленным. − У меня в кроссовке уже кровь хлюпает.

Он поднял штанину. Вся её передняя часть, от самого паха и до низа, была пропитана тёмной, почти чёрной в свете фонаря кровью. Она блестела, была густой. На белой матерчатой поверхности кроссовка уже расплывалось большое, быстро растущее багровое пятно.

− По-моему, тебе в вену или в артерию он попал, − тихо, с леденящей душу уверенностью сказал я, глядя на этот ужас. Воздух вокруг вдруг стал колючим и холодным. Адреналин от драки улетучился, оставив после себя только щемящий, всепоглощающий страх.

Скинув подтяжки, протянул их Бугру:

− Судя по цвету крови всё-таки вена… Перевязывай ногу быстро, как можно выше!

Он лихорадочно намотал их на бедро внатяжку и завязал на узел.

− Теперь зажимай рану большим пальцем, как можно сильнее! Но только не поверх штанов!

− Надо скорую вызвать! − предложил Шорик.

− Скорая – это долго… У вас сколько денег с собой?

− У меня чирик в заднем кармане возьми! − страдальчески выдал Бугор.

− У меня пятёрка! − Шорик полез в карман.

Забрав деньги, я вышел на трассу. Нужно всё сделать быстро, потому что через минуту-две менты поедут по нашим следам. Если с ними столкнуться, мы потеряем время.

Тут была трасса республиканского значения и многие машины ехали мимо города. Сейчас в эту сторону ехало сразу три.

Но у меня в кармане уже было двадцать рублей.

Время, густое и липкое от адреналина, текло медленно. Мы стояли на обочине у трассы, под жёлтым, безразличным светом уличного фонаря. Бугор прислонился к фонарному столбу, его лицо было землистым, губы побелели.

Он засунул большой палец в разрез ткани, проделанный ножом, с силой зажимая рану. По тому, как он вжимался в столб, как дрожала его вторая рука, было ясно: он сражается за каждую каплю крови. Шорик стоял рядом, неподвижный и бледный, как изваяние.

Машины проносились мимо, отбрасывая на нас короткие вспышки света. Первая, красная копейка, даже не сбавила ход. За ней синяя тройка проехала мимо рывком, будто шофёр испугался моего напора.

А вот синий Москвич с потёртыми боками и хриплым мотором, подпрыгивая, резко затормозил, закивав клешнями. Резина зашуршала по гравийной обочине. Пока я подбежал к водительской двери, водила потянулся и открыл её.

За рулём мужичок лет сорока, в затёртой мастерке. У него было усталое, обветренное лицо с щетиной в несколько дней и глубокими морщинами у глаз − лицо человека, который повидал всякое. Его взгляд быстрый, цепкий, оценивающий, метнулся от моего встревоженного лица к фигурам у фонаря.

А там Шорик стоит, как столб, с каменным лицом. Бугор облокотился об столб, но отсюда видна его кровавая штанина.

В его глазах промелькнуло мгновенное понимание — не бытовуха, не пьянка. Что-то серьёзное и опасное.

Не дожидаясь его вопросов, я, почти не дыша, выпалил, заглядывая в салон:

− Дружище! Человека надо в больницу! Срочно! Двадцатку даю! – голос прозвучал хрипло, в нём была вся наша обречённая надежда.

Он взглянул ещё раз на стоящих недалеко друзей. На Шорика, который медленно, очень медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. И на Бугра, который, услышав про больницу, с трудом оторвался от столба, и его тело дёрнулось вперёд в немом, инстинктивном порыве к спасению.

− Тащи его сюда, быстро! − хрипло бросил он. Мотор Москвича заурчал громче, будто зверь, почуявший погоню.

У меня ящики сзади стоят! Так что могу только двоих закинуть!

− Добро!

Когда Бугор приблизился, он лучше разглядел его кровавую штанину.

− Подождите! Я чехол сниму!

Он двумя движениями скинул чехол с переднего сиденья.

− Садись!

Бугор с кряхтеньем кое-как умостился и захлопнул дверь. Лицо его побледнело ещё больше.

Я втиснулся на заднее, отжимая локтем картонные коробки.

− Ооо! По наши души уже едут! – Шорик обернулся в сторону парка. − Я краями…

Потом он взглянул на меня:

− Девок сейчас перехвачу и будем ждать тебя в тёмном парке. Со стороны Спорттоваров!

− Добро! – я захлопнул дверь. − Поехали!

Мы только тронулись, а Шорик уже перескочил широкий тротуар и исчез в парковых коридорах кустов.