Герой Кандагара

Глава 10

Некоторое время мы шли молча, а потом начал разговор Гоша.

− Пацаны! А кто знает Снегина Саню со второй микраши?

Мы промолчали, Севка мотнул головой.

− Да оно и неудивительно, − продолжил Гоша. − Ему сейчас года двадцать три. Значит, ехал я сегодня в автобусе, в нём с этим Снегиным и встретились. Он сын материной подруги, поэтому я Санька этого знаю. Не кенты, конечно, но знакомы хорошо. И вот… едем мы с ним в автобусе, разговариваем. Он мне показывает ключи, а на ключах брелок – ухо.

− Ну и что? – говорю ему. – Прикольно конечно, но я и не такое видал.

− Так это моё! – говорит он, и показывает его ближе, чтобы я удостоверился. Оно высохшее, скукоженное.

А у Санька шевелюра шикарная, да ещё и волосы кучерявые. Видя моё удивление, он задрал волосы с левой стороны, а у него уха нет!

− А как так? – я вообще в шоке был от увиденного.

И он начал рассказывать, что попал в ресторан в Донецке. Там у него родня какая-то живёт. Гуляли чью-то свадьбу. И говорит, с блатными подрался, в драке ухо потерял.

В общем домой прихожу, матери рассказываю. А она мне отвечает:

− Какие блатные! Он начал там хвастаться, что служил в Афгане. А он там не был вообще. Ну и попал на афганца, тот ему вопросы позадавал. Потом сходил к автомату и куда-то позвонил. Приехали ребята, вывели Санька на улицу на разговорчик. Ухо отрезали и ему отдали. Мать его жаловалась, что теперь в доме сына называют Пьер Безухов.

− Ну… так если балабол, то нормально пацаны сделали. – подытожил Курбет. − Вон сколько гробов с Афгана уже на наш город пришло! А ещё добазарится этот Пьер, что с блатными дрался… Так ещё и второе отрежут!

− Тогда надо будет вторые ключи покупать! − пошутил Севка.

− А за Петровну слышал? – Гоша обратился на этот раз именно к Курбету.

− Нет. Я слышал, что она чудит попьяни. А так не в курсах.

− Да сегодня рассказывала свои приключения на лавочке. Бабы там ржали. Мне мать потом рассказала.

Гоша сделал паузу, собираясь с мыслями.

− В общем, бухали они с мужем вчера. Он спать лёг, а у неё душа требовала продолжения банкета! Вот пошла она на магаз, прикупила бормотухи и прёт домой. А там же с магазина проход между домами, ступеньки. Короче! Понесло её на дом мордучкой. Врезалась так, что даже щека опухла. В общем, красота на пол лица. Домой пришла, догналась бухлишком… Говорит, скучно было. Взяла фломастеры, нарисовала спящему мужу, ну… дяде Жоре фингалы, кровь. Короче измалевала ему всю рожу. Потом бьёт его ногой и орёт:

− Вставай, падла!

Тот в непонятках просыпается. Ещё бухой, соображает туго. Не поймёт ничего. Она ему орёт:

− Ты зачем меня побил, скотина?

Он в шоке, вообще мирный по жизни. Наоборот, по бухе она его пресануть может.

− Да я не бил!

− А это что? Она показывает на свою красивую мордашку, таранившую пятиэтажку.

Он в шоке, говорит:

− Да я не мог! Я же никогда!

− Не мог он… Короче! – говорит она ему. − Ты мне набил морду, а я тебе! Иди вон… в зеркало глянь!

Дядя Жора посунул к зеркалу. Вообще пришёл в шок, как увидел себя. С пьяного спросонку принял разрисовку за настоящие фингалы. Говорит, дочка уже не выдержала. Вышла из спальни и сказала, что это мама ему нарисовала.

− Нормально тётка повеселилась! − весело сказал Кеся.

Мы уже вышли на освещённую улицу, где недалеко от перекрёстка была остановка.

− А куда едем-то? − спросил я.

− Пока это секрет! – Курбет лукаво ухмыльнулся.

У автобусной остановки застыла в ожидании женщина в строгом сером костюме. Юбка чуть выше колен. Она держала лакированную сумочку не сбоку и не на плече, а точно перед собой двумя руками.

Наша компания, вывалившаяся из переулка, не заставила её даже повернуть голову. Она спокойна, потому что в пятидесяти метрах, за светящимися окнами, маячил фасад райотдела милиции.

Да и молодёжь в это время не была так опасна для взрослых. Было какое-то почтение перед старшими. А вот между собой подростки были уже другие.

− Садимся! − Курбет указал на лавочку.

− Зачем? – спросил Гоша.

− Потом узнаешь.

Мы присели, кто курил, достали сигареты. Детдомовцы тоже курили Приму.

На дороге появился свет фар.

− Ща машину поймаем! Курбет отделился от нас и стал голосовать. Красный жигуль проехал мимо.

− Вот… чмо! – Курбет сплюнул.

Женщина отошла подальше от греха, но стояла с невозмутимым видом.

– Ааа… Вот, прёт еще одна! – Курбет встрепенулся, как охотник, уловивший добычу. Машина приближалась на приличной скорости.

Курбет шагнул на асфальт, его рука взметнулась вверх – жест властный и привычный. В те времена частников на дорогах было раз-два и обчёлся, и каждая машина была шансом. А водители останавливались охотно, чтобы подзаработать. Особенно здесь, в шахтёрском краю, где у людей в карманах после получки гуляли не только пятаки, но и бумажные червонцы, а то и четвертаки.

Автомобиль пискнул тормозами, и резина зашуршала. Перед нами замерла голубая жигулёнка – шестёрка, голубого цвета Валентина.

Не дожидаясь приглашения, Курбет рванул ручку и распахнул пассажирскую дверь.

– Дружище, на Сороковку подкинь! – бросил он, вкладывая в голос всю свою бойцовскую обаятельность. – Червонец плачу, без обмана!

Водитель, чернявый мужчина лет сорока, в синей спортивной куртке, только открыл рот, чтобы что-то возразить или спросить, но Курбет уже плюхнулся на переднее сиденье. Он обернулся к нам, скрывая ухмылку, и махнул рукой:

– Ну чё залипли? Залазьте, пацаны, быстро!

Мы дружно ринулись загружаться с обоих дверей, в тесный для четверых салон.

− Вы куда? – водила еле выдохнул воздух от изумления. − На заднее сиденье только трое! Вчетвером нельзя! Гаишники тормознут…

− Да ладно тебе! – уверенно проговорил Курбет. – Ещё пятёру сверху накину! А если гайцы остановят, штраф оплачу я. Только ты валяй через кладбище!

Через кладбище, это значит закоулками, а не через центр.

Водила молча включил скорость, и машина тронулась.

− Курбет! Так мы что, вправду на сороковку едем? – спросил Гоша.

− Мы-то едем! А по приезду получишь по башке!

− За что?

− Там узнаешь!

Все замолчали. Впереди маячили две тёмные головы. И водитель, и Курбет стрижены коротко.

Кстати, только сейчас обратил внимание. Мужики ходят с короткими стрижками, а вот молодёжь носит более длинные волосы. У меня средние, но тоже непривычно как-то смотреть на себя в зеркало. Надо будет подстричься покороче.

На себя… Во мне стало смешиваться две памяти. Они не превращались в кашу, но… Чем больше я находился в этом теле, тем больше во мне просыпались повадки и манеры бывшего хозяина тела. Слышал про книгу, где в одном мужчине жили двадцать семь личностей. Скорее всего это вымысел.

Но один раз в прошлой жизни я столкнулся с таким явлением. Жил тогда в частном доме с женой, которая потом меня бросила и умотала в Москву с одноклассником. Симпатичная была, жили поначалу нормально. Но потом начались претензии, что мало зарабатываю. И тут приезжает одноклассник с зароботков, перспективный и с баблом. Помахала мне любимая ручкой и всё. Вот так близкий человек, ради которого ты мог пойти на всё, удаляется из жизни и становится для тебя никто.

Пришёл я тогда с работы, захожу во двор. И тут слышу с соседского огорода мужской голос:

− Я вызываю прокуратуру! Я вызываю прокуратуру!

Быстро бегу в дом, у жены спрашиваю:

− Что там за разборки у соседей в огороде? Кого-то у них на огороде убили, что ли? Прокуратура ведь вызывается при серьёзных преступлениях.

− Да нет, − отвечает. − У них там работник на огороде ковыряется, траву рвёт.

А дело в том, что у них в ряд стояли сеновалы и часть огорода видно не было.

Время такое было, что нужно сорняки на огороде тяпать. Вот я и пошёл. Тяпаю и слышу с их огорода разговор. Человек кому-то рассказывает про сизо, какие-то там интриги. В общем, арестантская тема. И тут голос такой грубый, низкий спрашивает:

− А он что?

И мужичок рассказывает дальше. Через время опять низкий голос опять его спросил. Он дальше рассказывает.

Пошёл я к сеновалу, заглянул незаметно. Думаю, посмотрю, у кого такой странный низкий голос.

На соседском огороде мужик пригнулся и рвёт траву один. Рассказывает, ни на кого не смотрит. И тут он рассказывал одним голосом, а потом низким голосом что-то комментирует. В общем, общается между собой разными голосами.

Мне тогда жутковато стало. Непонятно, то ли сумасшедший, то ли в нём бес сидит. А может и вправду две личности в одном теле. Пришёл и сказал жене, чтобы на огород не ходила, когда меня дома нет пока. Мало что у такого человека в голове.

Свет от мелькающих за окнами фонарей выхватывал из темноты то нервные пальцы Курбета, барабанящие по колену, то профиль водилы, вглядывающегося в полосу асфальта.

Выехали на бетонку. Здесь уже вокруг сплошная темнота. Машина, подрагивая на стыках плит, вела себя не слишком послушно. И вот Курбет, будто случайно, к слову пришлось, произнёс, прислушиваясь к гулу под полом:

– У тебя, дружище, на ямах шаровые стучат. Слышишь? Этот сухой, частый цокот. И втулки, похоже, на рулевой… Аморты, кстати, уже не держат нормально, передок вверх-вниз ходит.

Водила слегка повернул голову, взгляд его скользнул от дороги к пассажиру. Не ожидал такого диагноза с места в карьер.

– Да уж… – тяжело вздохнул он, хватаясь рукой за рычаг коробки, когда машина дёрнулась. – Сам знаю. Поэтому и подрабатываю вот, людей вожу по вечерам. На новую-то не накопить… хоть на запчасти бы. В сервисе цены – грабёж средь бела дня.

Курбет медленно, с видом знатока, кивнул, глядя в боковое окно.

– Я в этом деле кручусь… понимаю немного, – сказал он, растягивая слова. – Работаю на СТО. И… бывает, попадаются запчасти. Левак, конечно, но добротный. Цена в два раза меньше магазинной. Если хочешь – можем договориться. Подъезжай.

Водитель на секунду оторвал взгляд от дороги, изучающе глянул на соседа.

– Серьёзно?

– Человек я не жлобастый, – пожал плечами Курбет. – Приезжай, посмотрим, поторгуемся. Но выйдет тебе ремонт не так уж и накладно.

Вот и Сороковка. Длинные улицы частного сектора. Дальше шли трёхэтажки, где был их центровой магазин.

− Возле этого дома тормозни! − Курбет указал пальцем.

Машина, фыркнув, притормозила напротив подъезда, освещённого лишь лампочкой под карнизом.

– Ладно, – Курбет уже взялся за ручку двери. – Телефончик запиши, а то забудешь. Звонить лучше утром, часиков до двенадцати.

Водила порылся в бардачке, вытащил небольшую записную книжку и огрызок карандаша. Под свет лампочки в потолке, которая мигала, как в последний раз, Курбет продиктовал цифры.

– Меня звать Саня. Записывай. Четыре, сорок четыре, двенадцать.

– Спасибо, братан… – сердечно сказал водила, старательно выводя кривые цифры. Имя своё он, видимо, решил пока оставить при себе.

Курбет, уже полувылезший из машины, вдруг обернулся, словно вспомнив.

– Так… По поводу червонца. Как удобнее? Сейчас отдам, или… ты лучше во вторник подъезжай на сто, там и разберёмся?

Он сделал театральную паузу, наблюдая, как водила замер, мысленно прикидывая выгоду. А потом Курбет щёлкнул пальцами, будто ловя убегающую мысль.

– Хотя стоп… Вторник у меня забит. Так что давай в среду. Или в четверг. Выбирай.

Водила совсем растерялся. Расчёт в его голове перевернулся: сейчас получить десять рублей или в середине недели, возможно, сэкономив сотню. Его уши развесились, он даже приподнял воротник куртки, будто от внезапного ветра.

Видя, что Курбет выходит, мы тоже быстренько выгружались.

– Да ладно, какие деньги… – замахал он рукой, стараясь казаться щедрым, но голос выдавал облегчение от выгодной отсрочки. – Не надо. Разберёмся на месте… Я в среду подъеду. Точняк.

Курбет кивнул, удовлетворённо. Его ухмылка снова пропала в темноте.

– Дело говоришь. Ну, счастливо!

Дверь захлопнулась, и он помахал на прощание рукой, оставив водилу в тронувшейся машине размышлять о внезапно свалившейся удаче и предстоящей, наконец-то, починке его ласточки. Бедный водила поехал с лапшой на ушах, потому что Курбет нигде в нашем городе не работал.

На улице прохладно. Я поёжился.

Курбет шагнул молча к Гоше и влепил ему звонкую затрещину. Тот аж нелепо присел, схватившись руками за голову.

− За что?

− Ты… дятел! Нельзя называть навес, когда ты идёшь на дело какое-нибудь, даже когда к девкам едешь! Вдруг что-то произойдёт, а ты уже засветился! Или думаешь, Курбетов в городе много?

− Да я не думал!

− А надо мозги включать!

Из переулка высыпала галдящая ватага малолеток. Их речь была быстрой, отрывистой, полной уличного сленга и ругани. При нашем приближении разговор резко замер, будто ножом срезало. Мы прошли сквозь молчаливый коридор из изучающих, скользящих взглядов. И едва мы миновали их, сзади, уже без тени смущения, вновь взорвался поток слов, ещё громче и наглее, специально для наших ушей.

− Я сейчас! Курбет пошёл не в этот дом, у которого мы выгрузились, а к следующему. Его тёмный силуэт исчез в подъезде.

− Холодно! − я стал махать круговые движения руками. Гоша тоже подмёрз, но молчал. Видно, был в шоке от того, что произошло. В принципе, я не удивился. Пока мой прогноз по манерам и поведению Курбета сбывался.

Через пару минут он вышел из подъезда, мы уже подтянулись за это время туда.

− Вот шлёндры! – он недовольно развёл руками: − Они гуляют! Только не с нами сегодня!

Он зашагал в сторону продуктового магазина, который уже был закрыт. Мы не спеша двигались следом.

Подойдя к телефону автомату, он кинул две копейки и ждал в трубке ответа.

− Аллё! Людок, это я. Ты достала то, что я просил? Умничка! Сейчас подойду! Ну… выходи минут через пятнадцать!

Он вернулся к нам.

− Пошли!

Мы нырнули в узкий проулок между двух спящих трёхэтажек. Кирпичные стены сжались вокруг, и через несколько десятков шагов мы вывалились в совсем иную реальность – в царство частного сектора.

Здесь было не просто темно, это была почти осязаемая чернота, которую растворяли редкие жёлтые квадраты окон в домах, огороженных разными заборами. Чаще всего это был штакетник.

Воздух остыл ещё больше. И эту тишину рвали на клочья лай собак. Не дружный, а отрывистый, нервный, перекатывающийся из одного конца улицы в другой, будто сторожевые псы перекликались через чёрную пустоту. Оно и понятно: мы шли по улице молча, но слух у собак отменный, не зря у них уши стоят домиком.

Кто-то шёл навстречу, светя фонариком перед собой. И вот перед нами материализовались две пары. Парни, лет семнадцати-восемнадцати, в спортивных куртках, и девчонки в пёстрых кофтах, сбившиеся к ним поближе.

Когда лучи света уткнулись нам под ноги, столкновение стало неизбежным. Курбет не просто шагнул вперёд – он плавно и непререкаемо, как опускающийся шлагбаум, перегородил дорогу. Мы, как его тень, мгновенно сплотились за ним, превратившись в сплошную, недружелюбную преграду.

– Стоять! – голос Курбета резкий, разрезал ночь, заглушив на мгновение даже лай. – Чё в глаза светишь, а? Ослепить хочешь?

Он с силой сплюнул себе под ноги. Слюна была словно точка, поставленная в конце их мирной прогулки.

− Да я под ноги светил… − растерянно пролепетал парень.

– Девочки проходят дальше, – Курбет кивнул в сторону пустоты за нашей спиной, не повышая тона, но каждое слово было как удар тупым ножом. – Мальчики на месте. Побазарим!

Парень с фонариком дернулся, будто его ударило током. Свет резко погас, погрузив его собственное перекошенное лицо во тьму. Он судорожно, почти не глядя, сунул фонарик в карман спортивки куртки, и его движения выдали полную растерянность. Его товарищ, более коренастый, застыл как вкопанный, широко раскрыв глаза, в которых читался чистый, животный испуг.