Герой Кандагара

Глава 28

Мы ехали по вечернему городу, который в поздний час словно выдохнул тёплый воздух и почти обезлюдел. Фары Москвича резали темноту, выхватывая из небытия пустые остановки, спящие киоски, редких прохожих. Водитель притопил хорошо, двигатель работал натужно, но ровно. Дорожные фонари за окном превратились в сплошную, мелькающую жёлтую гирлянду, отчего в салоне стало похоже на дешёвый стробоскоп − свет, тьма, свет, тьма. При каждом таком всплеске я видел лицо Бугра, когда он тревожно поворачивался в сторону, глядя то в окно, то на водителя. Лицо то белое и сжатое, то погружённое в тень, из которой выхватывались только блестящие капли пота на висках и стиснутые челюсти. Он молчал, дыхание его было хриплым и прерывистым.

− Сразу на приёмный покой подъезжай, сбоку травматологии, — бросил я, когда мы, миновав главный корпус, въехали на внутреннюю территорию больницы. Знакомые силуэты зданий, утыканные светящимися квадратами окон, вызывали странное чувство − не страха, а чего-то родного и в то же время зловещего. Особенно когда проезжали мимо одноэтажного здания морга.

Приёмный покой…

Не мог не ухмыльнуться даже в этой ситуации про себя, вспомнив, как в детстве накручивали телефон приёмного покоя. Картинка всплыла ярко, как вчера: родители с соседями звенят бокалами и песнями в нашей квартире, а мы с пацанами и девочками в десятой квартире дорвались до телефонной книги города. Набирали номер, и как только слышали усталое:

− Приёмное отделение, слушаю…

Мы выдавали набравшимся воздуха голосом:

− Позовите, пожалуйста, Васю с третьей полки.

− Какого Васю? Не поняла… Откуда? − раздавалось в трубке.

− Из морга! − поясняли мы, давясь от смеха.

Обзванивали так полчаса на разные номера, развлекаясь, пока в дверь не постучала милиция, вызванная взбешёнными медработниками и владельцами квартир. Ох, и досталось нам тогда на орехи…

Эти воспоминания, дикие и беззаботные, сейчас казались сном из другой жизни.

Москвич резко затормозил, закивав фарами. Вход в приёмный покой был точно с торца. Низкое бетонное крыльцо под покрытым пылью и мошкарой фонарём, прилепившееся к высоким стенам хирургии и травматологии. Машина ещё не встала окончательно, как я уже выскочил из неё, едва не вырвав хлипкую ручку. В два прыжка взбежал по ступеням, и рванул на себя тяжелую дверь с потускневшей табличкой.

Заглянул в первую же дверь справа − пост старшей дежурной. За столом, на котором журнал записей и календарь, сидела медсестра приличного возраста. У неё круглое, доброе лицо, но сейчас оно выражало профессиональную усталость. Её главной достопримечательностью была причёска. Пышные, волнистые, явно завитые накануне бигуди», волосы пепельного цвета, которые она героически пыталась уместить под белоснежный, накрахмаленный колпак. Получалось это неидеально: из-под краёв торчали упрямые завитки, создавая впечатление, будто под колпаком бурлит своя, седая жизнь. На груди у неё поблёскивал старенький, но аккуратно начищенный значок Отличник здравоохранения.

− Здрасте, тёть Лид! − сунув только голову в дверной проём, выпалил я, пытаясь перекрыть стук собственного сердца. Голос звучал неестественно громко в этой больничной тишине. − Тут я ножевое привёз, срочно давайте врача в операционную!

Она вздрогнула, подняла на меня глаза, и усталость в них на секунду сменилась узнаванием, а затем мгновенным недоумением. На скорой или ещё где, я не работал.

− Вова?! Что случилось? − она поднялась из-за стола так резко, что колпак съехал ещё сильнее.

− Парень кровью истекает! По ходу вену повредили! Или артерию! − выпалил я, уже отдергивая голову и сканируя коридор. Увидел у стены ржавые, скрипящие носилки на колёсиках, схватил их с лязгом. − Давайте быстро, он здесь на улице!

Она знала меня через мать, работавшую здесь до поликлиники. Поэтому вместо лишних вопросов её рука молниеносно рванулась к металлическому дисковому телефону.

Я выскочил обратно на крыльцо, в прохладную ночь.

− Аллё! Маша! Давай Кирилла Петровича в операционную! Срочно, ножевое! − раздалось за спиной. Её голос, обычно спокойный, зазвучал как команда.

− Давай занесём! − бросил я водителю, который, куря у машины, смотрел на нас с мрачным интересом.

Но Бугор уже выбрался из машины сам, отталкивая помогающую руку водилы. Он двигался к ступеням медленной и странной, раскачивающейся походкой, как матрос по палубе в шторм.

− Я сам! – недовольно пробурчал он, не глядя ни на кого, и, вцепившись одной рукой за стойку крыльца, поддерживающую карниз, другой всё ещё зажимая рану внутри штанины, начал подниматься по ступеням. Каждый шаг давался ему с трудом, он хромал, почти волоча ногу, но шёл.

Я протестовать не стал. Понёс носилки обратно, но в душе согласился. Раз идёт, значит, силы ещё есть. Значит, крови в нём ещё достаточно, чтобы она бегала по венам, а не сочилась.

Значит, жить будет.

Мы вошли в ярко освещённый, пахнущий хлоркой коридор, оставив за спиной тёмный квадрат ночи.

Впереди, в самом конце коридора, с глухим стуком распахнулась дверь в операционную. На пороге, залитая светом из-за спины, возникла фигурка молоденькой чернявой медсестры. Её взгляд скользнул по лицу Бугра, и в её глазах мелькнуло быстрое, живое сочувствие.

− Сюда нельзя! − её голос прозвучал резко, как щелчок. Она пропустила подкошенного Бугра, а мне наперерез бросила ладонь, уперев её мне прямо в грудную клетку.

− Врач уже идёт! − протрубила тётя Лида, вывалившись в коридор. Её объявление повисло в воздухе.

Медсестра, ловко подхватив Бугра, почти втащила его в белый кабинет. Спустя мгновение из сумрака коридора выплыла вторая, с каким-то лотком в руках. Дверь захлопнулась, отрезав меня от действа внутри.

Минуты, каждая из которых тянулась, как резиновая лента, лопнула наконец.

− Тётя Лида! Где врач?! − мой голос сорвался на крик, когда я снова ворвался в приёмную.

− И-и-идёт! — отмахнулась она, не глядя.

И тут он появился.

Не шёл − шествовал. Неспешной, вальяжной походкой человека, выходящего на крыльцо покурить и насладиться закатом.

Внутри у меня что-то коротнуло, и все страхи, вся накопившаяся ярость вырвались наружу одним сплошным вопросом:

− Ты чего ползёшь, будто гусей перед собой пасёшь?!

С него мгновенно слетел весь важный лоск. Он замер, лицо вытянулось от нелепого изумления. Тут он уважаемый человек, а с ним так… Так не разговаривают!

− Чего орешь? Я уже здесь! − буркнул он, смущённо поёжившись, и засеменил к операционной уже быстрей.

− Ты клятву Гиппократа давал! Или ты прогуливал уроки?

− Да успокойся ты! − его фигурка в белом халате юркнула в дверь операционной, словно таракан под плинтус.

Водила, наблюдавший за этой сценой, медленно вздёрнул брови, когда я к нему повернулся. Его молчаливый взгляд был красноречивее слов: Ну что, денежку-то давай!

− А ты… куда сейчас? − спросил я, наощупь выуживая из карманов смятую двадцатку.

− На второй.

− Подкинешь до Спорттоваров?

− Если сразу, то без проблем. Ждать не буду! Я своё сделал!

− Поехали…

Москвич тронулся, выкатывая с территории больницы.

− Круто ты врача обработал! − с неподдельным уважением в голосе сказал водила, прикуривая.

− Человеком надо быть, − пробурчал я, глядя в боковое стекло на мелькающие огни и близлежащие пятиэтажки.

И тут, от резкого толчка на колдобине, в памяти всплыл обрывок, будто со дна. Не один, а сразу два случая. Из прошлой жизни, из девяностых. Рассказал их мне один человек, чернявый мужичок по имени Игорь, с которым мы в бригаде работали на шахте. Жил он в селе неподалёку от нашего рабочего посёлка, который находился на окраине города. И ходил с шахты пешком домой пять километров.

Как-то вечером, после смены, заговорили о приметах. Игорь раскурил сигарету, щурясь на дым, и поведал...

Дело было, значит, в лихие времена, в начале девяностых... Зашёл как-то к нам кум на костылях − ногу сломал недавно. Ну, сели, бутылку приговорили, я на стол поставил вторую...

Жена моя, Катька, с нами присела. Хряпнув три рюмки, разошлась, повеселела. И вдруг её как чёрт попутал. Она хвать костыли, у стены и давай по кухне вышагивать, ковылять, хихикая.

− Хочу, − говорит, − попробовать, каково это, на костылях ходить!

А кум человек суеверный, сразу как зашипит:

− Брось, Кать! Лучше не надо! Дурная примета!

− Я в приметы не верю, − посмеиваясь, сказала она и погнала вышивать с костылями в зал.

В общем, через неделю на работе случилось несчастье. Дело было зимой, снега тогда много насыпало. Работает она на шахте на лесном складе. Там пирамидами стоят ряды сложенных брёвен. Работали они, что там делали, не знаю. Одно бревно срывается и слетает с этой пирамиды. И прямо по ноге жене бьёт.

А весь ужас был в том, что на бревне примёрзло дно от разбитой бутылки шампанского. И бревно врезается в ногу, и так её распанахало её этими осколками, что ужас. А ну… прикиньте, сила летящего бревна, на котором острые и большие зубья стеклянной пилы.

В общем, попала она в травматологию. Я раз приехал, передачу привёз. На следующий день ещё привёз утром. Ко мне подходит медсестра и спрашивает:

− А почему вы к врачу не идёте? Он вас ждёт!

Удивлённый, я иду в кабинет к лечащему травматологу.

Сидит он за столом в крутящемся кресле. Когда я сказал, кто я, он на меня пристально посмотрел:

− А ты чего хочешь? Чтобы твоей жене ногу отрезали?

− В смысле? Вы же лечите! – я тогда был слишком наивен.

− А чтобы ей сделать операцию, нужно триста баксов! – заявил он, и смотрел на меня, как на подопытного кролика.

− Завтра утром привезу! – заявил я, и полный решимости отправился домой добывать деньги.

Естественно, в такое тяжёлое время у соседей денег не оказалось. Тогда пошёл к крутому одному. Говорю ему:

− Займи триста баксов под проценты! − а они тогда занимали только так…

− А тебе зачем? – поинтересовался он, не показывая вида, что ему это интересно.

Я рассказал всё. Он занял мне без процентов на два месяца. А потом если не отдам всю сумму, начнёт капать десять процентов в месяц.

В общем, он оказался лучше человек, чем врач.

Приехал я на следующий день в больницу. Зашёл в кабинет к травматологу и отдаю ему три бумажки по сто баксов. Он повернулся вы кресле к окну, просветил доллары на свет, и развернулся…

Кинул баксы в шкафчик стола и резко поднялся:

− Пошёл я операцию делать!

Вот такие вот бывают Гиппократы.

А второй случай он рассказал сразу за первым…

Не так давно, мы купили видик. Ну… и, как водится, к нему парочку кассет порнухи. А у нас малой в четвёртом классе. Поэтому мы кассеты с порнухой закинули подальше, на шкаф.

И вот вчера, получилось так, что я пришёл домой на пару часов раньше. Захожу в коридор, и у меня отвисает челюсть. Полный коридор детской обуви на полу, а из зала слышу охи-ахи.

Не разуваясь, я метнулся туда сразу. И тут вижу картину: весь класс малого сидит и смотрит порнуху. А увидев меня, они выдают растерянное: Здрасьте!

Вспоминая всё это, я не заметил, как мы оказались напротив магазина Спорттовары.

− Я вышел из машины после того, как только водила нажал на тормоза.

− Спасибо, дружище! Выручил! – поблагодарил я, прежде чем захлопнуть дверцу.

− Бывай! Не чуди! – ответил он, и машина помчалась в сторону районов.

На ближайшей лавочке аллеи сидело четверо. Наши три девушки и Шорик. Возле них стоял Гоша и парнишка, которого я не знаю. По сравнению с Гошей он казался плотнее и чернявый.

− Шорик! Ты уже нам с Бугром замену нашёл, что ли? – выдал я на подходе.

− Да это по твою душу! – он двинул пальцем в сторону стоящих.

− Здорово! – я поручкался со стоящими парнями.

− Вован! Отойдём! Разговор есть! – Гоша казался обеспокоенным.

− Всё нормально? – спросил Шорик, потому что не понимал, что происходит.

− Нормально! – махнул рукой, проходя мимо, чтобы следовали за мной.

− Если что, кричи! – громко сказал вдогонку Шорик.

Я усмехнулся, и обернулся:

− Если буду кричать, сразу скорую вызывайте! Я ещё двоих в приёмный отвезу!

− Ясно! – усмехаясь, крикнул Шорик.

Я резко развернулся.

− Чо хотел? – и упёр взгляд в Гошу.

− Тут это… он смутился. Короче Курбет капец как нас выкосил! Короче! Я хочу его завалить…

− А я тут при чём? Я вроде с вами не тусуюсь! И за мной слежка, ты не забыл?

− Да я почему и искал тебя подальше от глаз… Ты парень конкретный!

− А ты глупо хребетный! – я ткнул пальцами в грудь незнакомцу. – А ты кто?

− Я Андрюха!

− Банан тебе в ухо! Иди на дорогу и стрельни мне сигарету и спички!

− Так это… − он замялся.

− Я не понял! Ты ещё здесь? – выдал я недовольным голосом. – Не в службу, а в дружбу! И побыстрей! Я курить хочу!

− Так у меня есть сигареты и спички! − неуверенно сказал он.

− У тебя какие?

− Родопи!

− А я курю Лигерос или Партагас! Вперёд!

Мне не нравилась вообще вся эта ситуация, особенно то, что Гоша сейчас проплёл про Курбета. Ещё и при каком-то Андрюхе.

Тот, поникший, брёл по аллее в сторону света и дороги. Кубинские сигареты, от одной затяжки которых запирает в горле, искать он будет долго. А мы за это время пообщаемся…

− Гоша! Ты придурок? Я ткнул его кулаком в лоб. Ты с кем пришёл? Ты понимаешь, что этот конь тебя сдаст Курбету, и не моргнёт глазом!

− Да чего? Он вроде нормальный! Тоже Курбетом недовольный!

− Вроде нормальный? А чего ты его валить-то собрался? – я придерживался принципа: меньше знаешь, крепче спишь, но тут меня уже вмазали на все сто.

− Да это… В Снежном Курбет нас четверых повязал по криминалу, − продолжил Гоша. − Мы квартиру шманали, и тут вернулся хозяин. Там были только Кеся с Севкой. В общем, они того мужика забили. А потом Курбет заставил нас с этим Андрюхой по разу ударить хозяина ножом, хотя он уже был мёртвый был. Короче! Капец полный…

− От меня чего ты хочешь? – я уже и не знал, что и думать и куда мне податься с этого дурдома.

− Ты про моего деда слышал?

− Гоша! − я уже стал нервничать. − Только и мечтаю услышать о каком-нибудь деде!

− Короче… дед мой голубятник. И месяц назад ночью к нему два идиота полезли голубей красть. Ну, там порода какая-то у него редкая была. А дед в охотничьем хозяйстве состоял, двустволка у него. И он одного мужика завалил прямо во дворе. И вроде в своём дворе, но его в КПЗ закрыли и не выпускают. Он его с порога хлопнул, а там до голубятни метров десять. Поэтому деда посадят.

− К чему ты мне это рассказываешь? – я уже начал раздражаться, потому что мне всё это не нравилось, и ко мне пока дела не имело.

− А к тому! – Гоша говорил отчаянно. – Когда тебя подгребли, Курбет сразу исчез из города. И мать моя разузнала, что мои соседи ему не родственники вообще. Он им платит бабки и живёт, и тётя Шура говорила, что он племяш, потому что им пробашлял. А на самом деле он им никто! Они вообще не знают, кто он и откуда! Натворит делов и свалит. И он, возможно и не Курбет вовсе. А мы все пойдём дружно на зону! Позавчера он появился снова. И про тебя сказал, что на днях тебя подтянет к нам.

Ситуация мне не нравилась, поэтому спросил:

− Что ты предлагаешь?

− За полмесяца до этого был у деда конфликт с соседями. Я как раз у них был. И он дома ругался, что постреляет их, даже если у него ружьё изымут. Говорил, что у него ещё одно припрятано. А он никогда балаболом не был. Значит ружьё где-то есть! Бабка сейчас лежит в больнице, дом на Белстрое в частном секторе. Короче, надо искать ружьё и валить Курбета! Ножом я боюсь! Вдруг не получится!

От дороги к нам уже шёл Андрюха с понурой головой.

− Короче! – подытожил я. − Избавься от этого балбеса. Завтра приходи на шесть вечера на стадион, поговорим! А ему проплети, что это бредовая идея, надо с Курбетом дружить! Понял?

− Угу!

Андрюха на подходе развёл руками:

− Да нету ни у кого кубинских! Чуть не выпросил люлей! На Родопи! Или вот… Яву шибанул!

− Я такое не курю! – резанул я, потом демонстративно выдохнул и сжал кулаки:

− Валите короче отсюда! Я вас не знаю!

Они попрощались и понуро поплелись по аллее, а я вернулся к нашей лавочке.

− Надо родителей Бугра поднять, − подвёл я итог. − Вдруг в деньга потребуется! Или другая помощь…

− Я говорить не пойду! – отмахнулся Шорик. − Его предки меня сожрут!

− Можно по телефону! Номер знаешь?

− Четыре, двенадцать, двадцать семь.

− Рита… Запоминай!

− Зачем? – её голос спокойный и бархатный.

− Со мной пойдёшь. Что, я один всё время бегать буду? А потом тебя домой проведу!

− Хорошо…

Шорик обязался провести двух подруг, и на этом мы разошлись. Вернее, они остались, а мы пошли по тёмной аллее через весь парк.

Уже на выходе, где давал отсвет свет столбовых дорожных фонарей, растягивая наши тени до неузнаваемости, из чёрной кулисы кустов появилась крупная, расплывчатая фигура. Она отделилась от тьмы, как глыба, и встала на пути.

Парню было лет за двадцать, крупному, с размытыми пьяными движениями. Из-за кустового забора, пахнущего пыльцой, доносился смазанный гул таких же голосов − там пили и хохотали. А этот, перегородивший нам дорогу, уже нашёл своё развлечение. Его взгляд, мутный и прилипчивый, впился в нас, не отлипая.

Он был выше меня на полголовы. Обтягивающая майка-алкоголичка слиплась на накачанном теле. Его руки, в полтора раза толще моих, неестественно вздулись жилами даже в расслабленном состоянии. Плечи шире, массивнее. Эдакий здоровенный пьяный бугай, который смотрел на нас, как на внезапно свалившуюся с неба забаву.

Поняв сразу, что обходить его бесполезно, я мягко оттеснил Риту за спину, в тень. Сам же остановился перед ним в полосе света от фонаря. От него пахло перегаром, потом и дешёвым одеколоном.

Страха не было. Только холодная, острая концентрация. В таком состоянии он мне ничего не успеет сделать, если не ввязываться в его тягучую борьбу. Но за кустом сидели его дружки... Хотя... Шорик ещё в парке, должен подтянуться.

Мужик выставил вперёд руку, медленно сгибая её в локте. Мышцы вздулись буграми, как у культуриста на показе.

− Попробуй, какая банка! − в его сиплом голосе сквозило пьяное чувство абсолютного превосходства.

− Давай! − я сжал его бицепс. Он был твёрдым и горячим, как натянутый трос. Мне уже стало дико интересно, во что это сейчас выльется.

− А здесь? − он выставил левую, самодовольно ухмыляясь. Я потрогал, такая же каменная гора.

− Ты чувствуешь? − спросил он надменно, раздуваясь от собственной значимости. В своих мутных глазах он тут был королём, а мы придворными шутами.

− Чувствую! − ответил я громко и уверенно, глядя ему прямо в лицо.

− А вот эта дура! − он вдруг грубо ткнул пальцем в сторону Риты. Это была его роковая ошибка.

Я не думал. Тело среагировало само. Короткий, будто пружинный, шаг вперёд, и вся сила спины, весь накопленный за вечер адреналин влился в удар в солнышко, под самую диафрагму. Воздух со свистом вырвался из его лёгких с глухим гык! Он согнулся пополам, неестественно быстро, и шлёпнулся на четвереньки, едва не коснувшись лбом асфальта. Потом, хрипя и давясь слюной, пополз к кустам, к своим, как раненый зверь в берлогу.

− Подожди! − Я слегка стукнул его стопой по плечу. − Ты же что-то хотел рассказать!

− Извините! − еле выдавил он, не останавливая своего жалкого ползка. − Я вообще не то хотел сказать!

Ну, ладно тогда! − я повернулся к Рите. Её глаза были огромными. − Идём!

Мы зашагали быстрее. Рита мгновенно прилипла ко мне, уцепившись за руку обеими руками, будто я спасательный круг в бушующем море. Её пальцы впивались в мою кожу.

Мы шли, а спину жгло настороженностью. Я напряжённо впивался слухом в ночь, бросал короткие, резкие взгляды за плечо, не несётся ли из темноты пьяная орава? Но тишина за спиной была звенящей и пустой. Видно, этот бугай и был главным козырем той компании. Увидев, во что он превратился за секунду, всё желание повеселиться у них отпало напрочь.

− Фууух! — выдохнула Рита, наконец разжимая челюсти. − Я думала, всё... Приехали!

− Ооо! − меня вдруг пронзила мысль. — Кажется, я придумал свои первые слова для песни! Песню напишу!

− Что за песня? − в её глазах, ещё недавно полных ужаса, заблестел живой, неподдельный огонёк интереса.

− Про тебя... − шепнул я, загадочно улыбаясь и чувствуя, как эта улыбка рождается сама собой.

Когда мы добрались до стеклянной будки автомата у продовольственного магазина, я спросил:

— Номер помнишь?

— Четыре, двенадцать, двадцать семь!

— Умница! — Звякнули две копейки, я накрутил тяжёлый диск.

Раздалось несколько долгих гудков, и потом послышался спокойный, даже деловой женский голос:

— Алло...

− Там это... − я запнулся, потому что совсем не подготовил речь. — Ваш сын в больницу попал с ногой. На дискотеке подрался. На приёмный позвоните!

− Это ты, урод, с ним на дискотеке был?! − мать Бугра сорвалась на визгливый крик, от которого я инстинктивно отстранил трубку от уха. − Чтобы я тебя возле него не видела! Если увижу, заявлю, что ты у меня золото украл! Понял?

— Спасибо... Я вас понял! − бросил я в трубку, уже полную гудков.

− Что сказали? − спросила Рита, пока я вешал потную от ладони трубку.− Да что... поблагодарили, что сообщил!

Я посмотрел на Риту. За этот вечер она изменилась, стала мягче, приветливей, будто сбросила какую-то невидимую скорлупу.

− Ну что? — я смотрел на неё, и мне это нравилось. Всё нравилось. − Пошли, домой отведу?

− Не хочу! − сказала она капризно, почти по-детски, и в голосе зазвучала нотка авантюры. − Давай я тебе кое-что покажу...

− Ха! − я развёл руками, фонарь подсветил её улыбку. − У меня сразу десяток мыслей пролетело, что ты можешь мне показать!

− Ну... ты и похабник! − она засмеялась, явно представив себе эти мысли, и толкнула меня в плечо. − Пошли!

Она взяла меня за руку, и мы зашагали вдоль спящих девятиэтажек, наших бетонных великанов. По дороге я передумал десятки вариантов, но ничего путного не надумал. Интрига грызла изнутри, заставляя кровь бежать быстрее. Если бы я сидел, то ёрзал бы на месте. А в голове, навязчиво и ритмично, крутились слова моей первой, никому не известной ещё песни.

Мы подошли к единственной шестнадцатиэтажке в городе, белому кораблю, плывущему в тёмном море ночи. Она потащила меня в тёмный, пахнущий затхлостью подъезд.

Я решил, что мы идём к ней в гости. Сердце застучало чаще.

А у тебя дома есть кто?

Она лишь усмехнулась в ответ, и её глаза блеснули во мраке.

— Нету та никого, только мы вдвоём...

Я уже начал рисовать в воображении самые смелые картины, когда двери лифта со скрежетом открылись, и мы вышли на шестнадцатый этаж. Воздух стал другим, холодным и разреженным.

− Не отставай! − она подошла к узкой, почти вертикальной лестнице на чердак и ловко полезла наверх. Через минуту мы уже стояли на плоской, смоляной крыше. Ночь обрушилась на нас во всей своей звёздной полноте.

− Я хочу показать тебе ночной город... − она сделала несколько шагов и остановилась в метре от низкого бетонного ограждения.

Я подошёл сзади, обнял её за талию, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань.

− Соблюдайте антисисечный режим! − усмехнувшись, она легонько столкнула мою руку немного ниже. Я не ответил, а просто прикоснулся губами к её щеке, когда она повернула голову. Кожа была прохладной и пахла ветром.

− Вот... наш город! — она широко провела рукой, словно раскрывая передо мной невидимый занавес.

Мы стояли и смотрели. Город лежал внизу, как рассыпанная коробка с драгоценностями: россыпи тусклых жёлтых окон, нитки одиноких фар, тёмные пятна парков. И в этот момент я был по-настоящему счастлив. Меня накрыла тихая, всеобъемлющая эйфория, сменившая адреналиновый шторм дискотеки и драки.

Рита откинула голову мне на плечо, уставившись вверх, на редкие, но ясные звёзды. А я наклонился и зашептал медленно, в самое ухо, под аккомпанемент далёкого гула жизни внизу:

Ради тебя я бы построил дворец,

Ради тебя я вспомнил, что я творец.

Ради тебя я подержу небо,

Ради тебя я проживу и без хлеба.

− Бррр! − Рита передёрнула плечами. — Аж мурашки по коже побежали! Что это за стихи?

− Это я придумал припев своей первой песни, пока мы шли по улице...

− А знаешь, что я тебе скажу? —−она говорила тихо, не поворачиваясь, глядя в бесконечность. — Ты талант!

— Да ладно! — ответил я, искренне смущённый.

— Я боюсь за тебя... — вдруг выдала она, и её голос стал серьёзным и хрупким. − Славика ты сильно припечатал. А у них отец замдиректора на швейке. У него связи и большие бабки. Он тебя может по асфальту растереть.

− Да ладно! Прорвёмся! − ответил я как можно уверенней, пытаясь отогнать её страх и свой собственный.

Мы стояли, обнявшись, и смотрели на огни города, которые мерцали, как живые. И ради такого момента хотелось жить, дышать полной грудью и ловить эти мгновения, пока они не ускользнули.

И это ощущение было сильнее. Сильнее всех тёмных туч, что уже сгущались над моей головой. Курбет, Артапед и его всемогущий отец... Проблем будет много.

Но я справлюсь.

Обязательно...