Герой Кандагара

Глава 15

Хотелось дышать этим воздухом глубже и глубже, пить его. С утра я не курил. Начал новую жизнь. Первое правило моей личной дисциплины: закуривать первую сигарету только после завтрака. Вот я так решил сегодня, а товарищи из конторы подзадержали меня, и время без табака волшебным образом растянулось. Но я сейчас не кинусь сразу хватать сигарету, как приду домой. У меня есть установка: закурю только после того, как поем. Это первый шаг к обузданию никотинового прожоры, который сидит в каждом курильщике.

Хотелось растянуть и этот момент, этот сладкий, чистый восторг в груди. Потому что после первой же затяжки всё это очарование растворится, забитое едким дымом.

Я чувствовал себя сейчас точь-в-точь как герой из комедии Не может быть. Тот чиновник, которого вызвали в прокуратуру. Он уже мысленно сидел в лагере, собрал нехитрые пожитки туда. А оказалось, он всего лишь вызван как свидетель. Правда, за время его ожидания брат успел распродать всё его имущество. Моё-то имущество пока цело, даже дверь. И эта мысль заставляла улыбаться.

Мимо шли прохожие, каждый в своём мире. Хмурая женщина лет пятидесяти тащила две авоськи с картошкой, её лицо было недовольно от натуги. Двое подростков хихикали на ходу, один из них рассказывал историю о приключениях на стройке. Молодой отец старательно вёл по тротуару трёхколёсный велосипед, на котором сияла русоволосая девочка с розовыми бантами.

Я не спеша дошёл до парка. Там стояли могучие каштаны, тоже пока не цвели. Но с акацией по красоте и запаху им не сравниться.

Присел на свободную лавочку, вдохнул воздух, густо напоённый ароматами земли, травы. Наблюдал за людьми: студентка с конспектами, старичок с палочкой, женщина в спешке догоняющая уходящий автобус… Все они были погружены в свой быт, в свои заботы, и от этого моё нынешнее безмятежное сидение казалось ещё ценнее.

Всё было хорошо… Но где-то в этом парке, совсем недалеко, лежали в траве выброшенные вчера часы. Немой, но красноречивый свидетель всех вчерашних проблем. Пусть лежат. Кто-то найдёт и порадуется.

После этой прогулки я вернулся домой. Позавтракал разогретым супом, выпил крепкого чая со сгущёнкой, глядя в окно на беззаботный двор. Потом вышел на балкон, облокотился о деревянные перила.

Солнце пригревало уже по-настоящему, но прятало нашу восточную сторону в тень.

На подоконнике лежит пачка Примы и зажигалка. Я достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, вдохнул горьковатый дым первой за сегодня затяжки. Восторг свободы чуть померк, зато вернулось знакомое, спокойное ощущение обычного дня. Первого дня борьбы с никотиновым прожорой, остальное время которого я пока буду курить, но стараться отложить очередную сигарету при возможности на потом. Но сильно пережимать не стоит, а то пойдёт обратный эффект − большее желание курить.

Когда я бросал первый раз, получилось легко. Продавались сигареты Бонд, и они были разной крепости. Были даже красные семёрка, но я мог их курить, только если не было других.

В основном курил синие − пятёрку. Перешёл на тройку. Сначала не хватало дозы. И я бывало, курил больше. Но у меня была установка: придерживаться пачки в сутки. Через время уже курил, как обычно. То же произошло, когда спрыгнул на единицу.

После единицы бросить было легко, зависимость больше шла психологическая. Но тут есть одна закавыка. Человек курит, потому что он хочет курить, ему это нравится. А человек не делает что-либо, если оно ему не нравится.

Как-то странно всё происходит. Ещё совсем недавно я ничего не знал в этом времени. Да и не только времени…

Я точно знаю, что Чернобыль рванул в первой половине ночи. А тут меня поставили перед фактом, что здесь он взорвался вечером. Значит, это параллельная реальность. И тут события могут отличаться.

И поехав на посёлок, я там не встречу скорее всего ни себя маленького, ни матери с давно покинувшим этот мир отцом.

Но в этом водовороте событий я совсем упустил из виду, что со мной происходят странные трансформации. Этот рывок от опера в костюме. Он никак не укладывался в мою бывшую манеру поведения.

Самое странное, что меньше чем за двое суток прошлая жизнь отдалилась. Она стала будто далёкими воспоминаниями.

В принципе, что значит прожитая нами жизнь? Мы не помним каждый миг. Из детства наиболее впечатляющие события. Из школы также. Чем больше проходит времени, тем больше падают в пропасть беспамятства моменты жизни.

И получается, что прожитая жизнь оказалась короткой. И сейчас стала местами забываться как сон. Особенно после сегодняшнего пробуждения.

Зато в теперешней жизни я стал вспоминать всё больше и больше.

Может, оно так и должно быть. Поэтому задумавшись, я понял, что прожившему жизнь человеку не будет интересно жить так, как живут другие его молодые ровесники, если и у него будет тело молодое.

Разве интересно будет старику, который прожил семьдесят лет, ковыряться в песочнице или ходить в школу? Он скажет: ребят, то, что вы сейчас едите, из меня уже давно вышло. Он уже прошёл трепет первого секса, свадьбы. Первой драки, первого предательства и интриги. Он уже всё это видел.

Вот и я… Если по сути разобраться… Если брать чисто мой опыт и сознание, разве бы я врезал в подворотне парнишке в ухо? Или бежал бы от опера? Тем более это была глупая затея даже при удачной попытке.

Если так дальше пойдёт, то через месяц я вообще о своей прошлой жизни мало буду помнить.

И ещё задумался, что же такое сон. Это как бы уход на время от жизни, отдых от неё не только физический, а ещё и моральный. Будет ли интересно так долго жить человеку, если у него не будет потребности во сне? Ведь если представить всё время активность, то, возможно, она может и надоесть. А так человек как на качелях. Прожил день – отдохнул. Завтра встречает новый.

Во время сна мозг разбирает события. Ненужные сбрасывает, а важные держит в оперативной памяти. Маловажную информацию сортирует на дальние полки сознания. И если какие-то из них понадобятся, то он их достанет.

Щёлкнул замок входящей двери. Через несколько мгновений донеслась музыка песни Миллион алых роз Пугачёвой. В коридоре разувался отчим, а музыка сочилась из брехунчика.

С отчимом особо не контачил. Он зашёл в зал, увидев меня на балконе, поздоровался и потопал на кухню.

График работы у него непонятный, он трудился в районном узле связи по аварийному ремонту. Его могли вызвать ночью, вечером – когда угодно. Связь по всему району − это большие расстояния и немало поломок. То в посёлке порвут линию, то АТС глючит.

Память услужливо подкидывала новые знания из жизни прошлого владельца, когда они оказывались нужны.

Вернувшись в квартиру, меня вдруг осенило: у меня ведь есть деньги. Собственные, кровные.

Открыв створку стенного шкафа, я нащупал на верхней полке, за папкой с документами, свой бумажник. Кожзаменитель, светло-коричневый, с потёртым уголком.

Расстегнул застёжку. Там, сложенные аккуратным прямоугольником, лежали сорок пять рублей. Не бумажки, а настоящий капитал, заработанный за практику в автопарке.

Среди одногруппников получал больше всех, потому что помог мне случай.

Даже наш мастер в училище, обычно невозмутимый, удивлённо присвистнул, когда узнал, по какому разряду я устроился на практику автослесарем.

Этот самый мастер, Сергей Васильевич, и вручил мне тот самый договор перед тем, как я отправился в автопарк устраиваться на практику автослесарем. Передавая бумагу, он многозначительно сказал:

− Смотри, я тебе тут второй разряд прописал. Но по факту они там почти всегда зачёркивают и ставят первый, чтобы меньше платить. Мы же всегда с запасом пишем, а вдруг прокатит. Понял механику?

Я кивнул, пряча листок во внутренний карман куртки.

− А в чем разница в разрядах, чтобы понять?

Первый и второй − это подсобники. А вот владелец третьего разряда и выше уже специалист.

Директор автопарка оказался серьёзным, чернявым мужчиной лет сорока пяти. Он сидел в просторном, но аскетичном кабинете, в добротном тёмно-синем костюме и почти белоснежной рубашке с расстёгнутым на один пуговицу воротником, галстук висел на вешалке. От него веяло уверенностью и властью.

Я поздоровался на входе, протянул договор. Он, не глядя на меня, пробежал глазами текст, и размашисто расписался внизу.

Принять.

− Иди в отдел кадров, оформляйся, − сказал он, возвращая бумагу.

В отделе кадров царила тихая, бюрократическая атмосфера. За столами сидели две тётеньки почтенного возраста. Я протянул договор ближайшей − круглолицей женщине с пышными светлыми волосами, уложенными в аккуратную, но уже слегка устаревшую химическую завивку. На ней был практичный тёмно-синий костюм и нитка искусственного жемчуга. Её взгляд, оценивающий и безразличный, сразу выдавал в ней местную боевую единицу. Женщину, знающую себе цену.

Она взяла договор, надела очки на цепочке, пробормотала что-то под нос и, дойдя до строчки с разрядом, хмыкнула.

− Второй? − переспросила она, смотря на меня поверх стёкол. − Нет, милок, мы тебя по второму разряду не возьмём. У нас и своих таких хватает. Иди обратно к директору, пусть исправит на первый.

Внутри у меня всё похолодело от несправедливости и тут же вскипело. Если бы я покорно согласился, скорее всего, так бы и вышло. Директор бы просто зачеркнул цифру. Но я поступил иначе.

Вернулся в кабинет, положил договор на дубовый стол перед директором и, стараясь говорить твёрдо, заявил:

− Извините, я что-то не пойму. Кто здесь у вас, собственно, директор? В кадрах сказали, что вы должны мне разряд переправить на первый!

Директор медленно поднял на меня взгляд. В его тёмных глазах мелькнуло сначала удивление, затем мгновенное раздражение. Он молча, хватает бумагу, выдёргивает из стаканчика толстую авторучку и одним резким движением к римской цифре два, добавляет к двум палочкам третью.

− На! − бросает он мне исправленный договор. – Иди.

Возвращаюсь в отдел кадров и кладу листок на стойку перед той же тётенькой.

− Исправил, − говорю я как можно безразличней. — На третий!

− Чтооо? − её круглое лицо исказилось от изумления. Она буквально взвилась с места, схватила договор и, не сказав больше ни слова, стремительно вылетела из комнаты, хлопнув дверью.

Через минуту из кабинета директора донёсся приглушённый, но яростный крик директора. Ещё через пару минут она вернулась, чуть красная, с прищуренными глазами. Швырнула договор в папку на своём столе.

− Ничего не поделаешь, − процедила она сквозь зубы коллеге, не глядя на меня. − Придётся оформлять по третьему. Заполняй анкету.

Я взял ручку. Внутри пела победа. Я был уже не подсобник, а со старта специалист.

После того, как мы стали работать на практике, нам платили по тридцать рублей в месяц. У меня выходило сорок. Довольно неплохие деньги, если учесть, что медсестра получала чуть больше ста. Водитель в районе ста пятидесяти.

В шкафчике серванта, между стопками салфеток и праздничными рюмками, я отыскал довольно неплохие солнцезащитные очки, с крупными стеклами и тонкой металлической оправой. Надел их. Мир стал прохладнее, чётче, и главное – я чувствовал себя в них невидимкой.

Вооружённый десяткой и этой новой бронёй от людских взглядов на фингал, двинул в аптеку.

В аптеке, как и всегда, пахло травами и спиртом. Пухленькая тётенька-провизор в белом халате скептически посмотрела на меня поверх своих обычных очков.

− Что у вас есть против курения? – поинтересовался.

– Бросаешь? – уточнила она и, получив кивок, деловито разложила на прилавке жевательные резинки с анабазином. – Вот самые ходовые. И рот полоскать надо горьким, чтобы отвращение вызывало. Полынная настойка, к примеру.

Я ограничился жвачками, похожими на крупные таблетки. Но аптекарша, взяв деньги, предупредила с серьёзным видом:

− Только по инструкции, парень. А то никакого эффекта, только деньги на ветер!

По пути домой ноги сами понесли меня в продовольственный. Магазин встретил меня знакомым гулом холодильников, запахом колбасы и хлеба. За прилавками, отделёнными от народа деревянными прилавками и витринами, двигались усталые продавщицы белых халатах. На полках царство стекла и жести: трёхлитровые банки с огурцами, зелёный горошек. В витрине холодильника тускло поблёскивали бруски масла, батоны колбасы Докторская и Чайная, куски розоватого мяса на бумаге. Я скользнул взглядом по ценникам, автоматически сверяя с карманным капиталом: чёрный хлеб четырнадцать копеек, белый кирпич двадцать. На кондитерской полке красовались знакомые пирожные: воздушные лебеди из безе, песочные кольца. Простое кольцо четырнадцать копеек, а с ореховой крошкой уже двадцать две.

Почему бы и нет? Это ж не сигареты, – пронеслось в голове. Я купил одно песочное кольцо с орехами.

Пока я решал, взгляд мой скользнул в угол за прилавком. Там, рядом с весами для конфет на развес, стоял знакомый каждому с детства предмет – горизонтальный морозильный ларёк. Он был похож на белый металлический саркофаг, покрытый мелкими царапинами и следами от подносов. Гул его мотора, низкий и ровный, был едва слышен под общим шумом магазина. Его крышка была плотно закрыта. Никакого намёка на товар – только эта суровая, холодная коробка, обещающая внутри зимнюю сладость.

−Девушка, а мороженое есть? – спросил я продавщицу, которая как раз отпускала кому-то селёдку.

Она, не глядя на меня, кивнула в сторону ларца:

− Есть. Вам какое?

Я сделал шаг ближе.

− А почём?

Она отвесила селёдку, вытерла руки о тряпку, и подойдя к ларцу, положила на его крышку ладонь, будто проверяя температуру. Её голос зазвучал как заученная скороговорка:

− Пломбир двадцать, сливочное – тринадцать. Плодово-ягодное по семь. Эскимо двадцать две.

− Дайте два пломбира, пожалуйста.

Только сейчас она взялась за ручку на торце ларца. Раздался негромкий щелчок. Крышка, тяжелая, на толстых петлях, откинулась. Из раскрывшейся пасти тут же вырвалась струя ледяного воздуха, и поползла вниз.

Внутри ровными рядами лежали брикеты в знакомой молочного цвета бумаге, слегка посеребрённой инеем.

Продавщица, не мудрствуя, быстро засунула руку в этот холод, выудила два брикета.

− Сорок копеек…

Я протянул ей полтинник. Я взял оба мороженых одной рукой, оно было холодным и увесистым обещанием скорого удовольствия. Продавщица уже вернулась к огурцам, а гулкий ларёк с глухим стуком захлопнула, снова став неприступным белым сундуком с сокровищем.

Вышел на улицу, свернул в небольшой скверик, нашёл свободную лавочку под липой и устроился. Снял очки. Первым делом вскрыл пломбир, сдирая молочную бумажку. Первый холодный, сладкий и сливочный кусочек, растекаясь во рту, показался верхом блаженства. Не сказал бы, что в будущем мороженое всё плохое, – подумал я, отламывая ещё. – Может, даже и конкурировать с этим…

Через дорогу виднеется кафе мороженого Лакомка. Прохладное царство, где в высоких гранёных стаканах взбивали молочные коктейли, а мороженое лежало в морозных витринах, похожих на аквариумы.

И вспомнился случай, связанный с этим кафе. У нас один парнишка был, любил вкусного покушать. Наивен, но себя считал самым хитрым. Он мороженого десять пачек за себя кидал легко, причём очень быстро.

Всё навязывался с кем-нибудь поспорить, кто больше мороженого съест и выпьет коктейлей. Звали его Валерик.

И вот один раз зацепился он с одним пацаном, худым и нескладным. Лёшей зовут. Поспорили они. Проигравший оплачивает кафе и отдаёт бутылку шампанского. А его ещё нужно было достать…

Приходят они в Лакомку.

− Мне килограмм мороженого! − заявляет Валерик.

− Мне тоже! – парирует Лёша.

Съели… Заказали ещё по килограмму. Тоже в себя закинули.

Потом Валерик рассказал. Говорит, слышу по себе, что третий килограмм я не съем. А Лёша сидит, смотрит на меня и улыбается. Валерик решил пустить пыль в глаза.

− Мне поднос коктейлей!

− Мне тоже! – Лёша не отстаёт.

Продавцы в шоке, наблюдают эту картину. И тут Валерик на шестом стакане срывается и бежит на выход. Только выскакивает наружу, и сразу реверс прямо с крыльца.

Леша стоит сзади него с двумя стаканами и попивает коктельчик:

− Валера! На стакан! Рот коктейлем сполосни!

Подкрепившись пломбиром, я взялся за пирожное, и тут же память, будто щёлкнув по носу сладкой крошкой, вернула меня в прошлое.