Справедливость для всех

Глава 6 Сумма двух слабаков

Раньян склонил голову и ссутулился, опершись локтями на бедра. Со стороны поза бретера казалась апофеозом надлома и душевного смятения, но Елена слишком хорошо знала спутника — мечник напряженно думал, сосредоточившись над некой идеей. Барон снова пнул многострадальный табурет, взял со стола перстень и сел обратно, чуть более вольно, отодвинув кресло и закинув ногу на ногу. Ауффарт надел обратно фамильную драгоценность, несколько раз сжал-разжал кулак, будто проверяя, как сел на палец золотой ободок, и вновь накинул маску самодовольного, высокомерного владетеля. В комнату сунулась, было, красивая блондинка (наверное, привлеченная треском сокрушаемой мебели), за ее спиной маячил Измятый, как обычно, с руками близ оружия на поясе. Однако слуги натолкнулись на темный, страшный взгляд господина и тихонько прикрыли дверь снаружи.

Елена зажмурилась, чувствуя, как устали, набрякли веки. Помассировала Т-образную зону — глаза, брови, переносица, и ощутила некоторое облегчение. Женщина встала и походила, мягко перекатываясь с пяток на носки, заложив руки за спину. Достала из кармана предмет, выточенный из дерева в виде небольшой — чуть короче мизинца — косточки. Ее дал Чернхау в придачу к оригинальному комплексу новых упражнений на баланс и реакцию. Елена машинально, по привычке завертела косточку, не используя большой палец, перекидывая из ладони в ладонь. Ни к селу, ни к городу в голове зазвенела настойчивая мысль-вопрос: как там старый великан, пользуется ли шариками «инь-янь», которыми ученица «отдарилась»? И обрел ли, как намеревался, чугунные, потому что все прочие оказались «хороши, но как бы так сказать, легонькие»?

Раньян тем временем додумал тяжкую думу и выпрямился.

— Похоже, нам остается лишь прямой разговор, — заметил он.

— Возможно, — качнул головой барон. — Зависит от того, что вы можете предложить.

— На что вы рассчитывали? — Раньян сложил руки на груди. — Чего ожидали? Что мы соберем войско и отдадим его под ваше начало?

Косточка оборачивалась вокруг каждого пальца, от указательного к мизинцу, и снова, раз за разом. Одна рука, другая рука. По словам Чернхау с монетой полезнее, но денежку жаль, вдруг да выпадет, к тому же время нынче такое, что наличностью светить не стоит. Елена слушала, забивая сторонние мысли привычным упражнением.

— Я предполагал, что слухи о силах господина Артиго менее преувеличены, нежели следовало бы ожидать… — барон казался человеком, тщательно скрывающим неуверенность, изо всех сил пытающимся явить граду и миру облик истинного бонома, который не сомневается никогда и ни в чем. Но… получалось не очень хорошо.

Елена решила, что Ауффарту нечасто приходилось говорить с кем-то на равных, поэтому искусство блефа и продажи дешевого задорого прокачаны у него слабовато. Похоже и сам барон, глядя на скептические лица собеседников, пришел к такому же выводу.

— Ладно, — Ауффарт слегка хлопнул по столу грубой ладонью без перчатки. — Давайте прямо. Я рассчитываю, что у вашего господина есть какая-то вооруженная сила и средства. Потому что у меня их не осталось… — Молнар скривился и поправил сам себя. — Не осталось в такой мере, чтобы рассчитывать на успех. Я ожидал, что мы объединим силы.

— Но если бы у нас это все было, зачем тогда нам партнерство с… — Раньян сделал красноречивую паузу и закончил, обратившись к собеседнику в третьем лице. — Его милостью?

— На рынок не заглядывают без намерения что-либо купить, — пожал плечами барон. — В денежный дом не заходят, чтобы лишь поглазеть на монеты. Ну… есть конечно и такие люди, но вы мне показались… — Ауффарт замялся, подыскивая слова. — Более деловитыми. Если бы вам не было нужды в помощи, вы бы и не пришли.

— Разумно, — кивнул, соглашаясь, Раньян. — Получается, мы оба ошиблись…

Елена кашлянула. Это вышло случайно, однако бретер счел кашель за легкий намек и добавил:

— … все мы ошиблись.

Молнар склонился вперед, сдвинув брови. Сказал очень серьезно, без тени прежнего злого превосходства:

— Артиго Готдуа — приматор. Пусть и невелик возрастом, он из Двадцати. У него должны быть средства. Я не могу предоставить ему армию, достойную блестящего происхождения…

Ох, как ты заговорил, подумала Елена, ожесточенно крутя деревяшку. То по фамилии избегал называть, то прямо Саруман перед палантиром. «Собери армию, достойную Мордора».

— … Но дружба людей чести может проявляться в разных видах.

Молнар глотнул еще вина, сделал над собой усилие и предложил собеседникам. Елена отказалась, Раньян согласился.

— Я так думаю, Артиго и его прочие спутники засели на Перевале Моряков.

Сказав это, барон стал похож на рака с выпученными глазами — он пытался углядеть сразу за обоими «гостями», ловя малейшую тень их реакции на услышанное. Раньян остался недвижим, как статуя, Елена с прежним отсутствующим видом философа упражняла пальцы косточкой. Прав был Чернхау — тренировка мелкой моторики такая штука, что и неделю достаточно пропустить, а последствия уже чувствуются. Разумеется, могучий фехтмейстер говорил это другими словами, но суть та же.

— Или нашли приют в какой-нибудь деревеньке на отшибе, — разочарованно продолжил Ауффарт, не увидев ответ на провокацию. — Или разбили лагерь в лесу. Сколько вырвалось из Фейхана, десятка два? И не все целиком, как доносят слухи. Да, не повезло вашему бедняге…

Молнар сделал паузу и запустил еще один пробный шар:

— Не имею никакого основания сочувствовать ему, однако… не должно поступать с человеком из свиты благородного господина таким образом. Эти «цыплята» — сущие дикари!

— Да, — согласился Раньян. — Скверные люди.

— Мы спросим с них за это, — невыразительным голосом отозвалась женщина. Деревяшка выпала из напрягшихся пальцев и с глухим стуком брякнулась на скобленые доски пола. Сеном здесь застилали только первый этаж, где шаталась разная чернь.

— Непременно, — кивнул барон. И вновь не увидел на лицах собеседников ничего, что можно было счесть согласием или отрицанием.

— Так о чем я… — задумчиво изрек Ауффарт. — Где бы Артиго ни был, значимого отряда у него тоже нет. А, следовательно, придется вербовать солдат.

— Допустим, — подтвердил очевидное Раньян. — Если, конечно, верные вассалы не стремятся на помощь господину.

— Это вряд ли, — позволил себе кривую улыбку Молнар. — Возможно. Но вряд ли. Если они не явились в сколь-нибудь значимых количествах за минувший год, то может быть скачут во главе рыцарских ополчений прямо сейчас?

Переговорщики смолчали. Елена подняла косточку и продолжила ее терзать.

— И кто их упрекнет в чрезмерной осторожности? — развил концепцию Ауффарт. — Учитывая, что юный господин категорически отклонил несколько выгодных предложений о женитьбе. То есть ленники не могут даже надеяться на удачный брак. Это никак не мотивирует показывать кукиши Его Величеству и Четверым. А еще Готдуа плохо обошелся с посланником Острова… если верить слухам.

— Да, грубо обошелся, — подтвердила женщина. — Кстати, тем самым, который до того посещал вас? Что предлагал? Еще раз пойти на приступ, уже за золото Сальтолучарда? И в чем случился затык, отчего не договорились?

Ауффарт прочистил горло, помолчал и спросил:

— Кажется, у меня не очень хорошо получается изображать Короля шпионов. Не так ли?

— Вообще ни разу, — качнула головой женщина. — Ваша милость, позвольте, я скажу пару слов.

Они с бретером обменялись быстрым переглядом. Рыжеволосая как будто спросила: «ничего, что я перебиваю?», и мужчина едва заметно улыбнулся вместо кивка. Елена подошла к столу, на ходу извлекая из ножен короткий, хозяйственный нож. Глаза Молнара опасно сузились, однако барон и мизинцем не шевельнул, к своей чести. Раньян встал и подвинул табурет к столу, когда женщина села, прислонился к стене у двери, по-прежнему скрестив руки на груди, как бы показывая демонстративно: «я сейчас тут не решаю, ее очередь».

— Вашей милости больше идет суровая прямота, — сообщила Елена, положив перед собой нож. — Ту, что вы демонстрировали прежде. Это внушает, это пугает. Временами до ужаса. Вызывает уважение. И внимательное внимание.

Она слегка и безрадостно улыбнулась, оценив забавную и глупую тавтологию, что вырвалась сама собой, можно сказать, стихийно. Молнар не улыбнулся, внимательно слушая.

— Все мы… — Елена запнулась, подбирая выражение. — Немного ошиблись… думая, что противоположная сторона сильнее, чем есть. В итоге это разговор двух слабаков.

Барон стиснул челюсти. Промолчал, даже удержался от того, чтобы в свою очередь скрестить руки на груди, закрывшись от неприятной истины. Хотя, судя по движению плеч, хотел машинально.

— Но два слабака вместе, это все же больше чем каждый поодиночке, — вымолвила женщина, не отводя взгляд. — И вот как я вижу дальнейшее.

Она взяла нож и, не спрашивая разрешения, прочертила острием прямую линию от себя к барону. Заточенная сталь едва слышно скрипела на твердой сосне.

— Нагло, — прокомментировал Ауффарт. — Но интересно. Обычно портить мебель — право хозяина. Неотъемлемое.

— Если все будет хорошо, — оптимистически рассудила женщина. — Этот стол окажется семейной достопримечательностью. Его отполируют и зальют лаком, чтобы мой рисунок остался в веках. А если нет… Думаю, нам всем уже не будет дела до какой-то царапины.

— Да, — согласился барон и устроился поудобнее, слушая.

— Вот это, — женщина постучала клинком по черте. — Мы сейчас. Наша встреча, которая зашла в тупик. Все разочарованы, все понимают, что, наверное, можно как-то по-иному договориться. И никто не готов. Что может случиться дальше?

Она выцарапала развилку, превратив палочку в «Y», направленную рогулькой в сторону Ауффарта.

— Одно из двух. Или мы договариваемся, или нет. В свою очередь вариант с не-договоренностью имеет две возможности… — нож изобразил еще одно разветвление на правом «рожке». — Вы нас отпускаете с миром или начинается драка. И то, и другое — плохо.

— Правда?

Барон даже не скрывал живой интерес, разумеется, в первую очередь формой подачи материала. Так себя в этой комнате под конической крышей недоделанного замка Молнаров не вел еще никто.

— Мы не достигаем цели, — пояснила женщина, аккуратно перечеркивая «плохую» развилку косым крестом. Сдула мелкие крошки дерева в сторону, чтобы не показать неуважение к хозяину стола. Попробовала остроту лезвия подушечкой большого пальца — твердое дерево с легкостью тупило клинок. Осталась довольна и продолжила.

— Мы друг другу взаимно не нравимся. И у вас к нам счеты. Можете их свести. Кровь удовлетворит жажду мести… вероятно… а приведет ли она к главной цели? То есть владению свинячьим городом? Нет. В свою очередь, и мы без поддержки мало чего добьемся. Нет профита. Для всех.

Она вновь постучала ножом по столу, на сей раз у неперечеркнутого «рожка». Продолжила его длинной одиночной линией. Получившаяся фигура обрела следующие очертания:

— Это, надо полагать, выгодный для всех сторон исход? — предположил Ауффарт.

— Да. Вы сказали, что дружба людей чести способна проявляться в разных видах. Не спрашивайте, что может сделать для вас господин Артиго Готдуа. Расскажите, что вы можете сделать для него. И мы вместе подумаем, как… — женщина снова постучала ножом. — Пройти по этой линии, где каждый может извлечь выгоду.

Елена посмотрела на барона и вымолвила короткую странную фразу, что-то вроде «вын-вын», мотнула головой и сказала уже по-человечески, хоть и не намного понятнее:

— Победа-победа.

Ауффарт закрыл глаза и повторил недавний жест Хелинды, помассировав набрякшие веки. Солнце приближалось к полуденной высоте, за окном время от времени ржали кони, звучали негромкие голоса. Кузница молчала. Кажется, все поместье затаило дыхание, опасаясь вызвать неудовольствие господина.

— Суровая прямота? — не открывая глаз, спросил барон. — Внушает страх?

— Да.

— Боже мой… — наконец произнес Ауффарт цин Молнар. — Как мне хочется вас всех убить… Один лишь Господь наш знает, как я этого жажду… Но… — он разомкнул веки словно пучеглазая жаба — мгновенно, быстрее чужой мысли, уставился на женщину. — Давайте попробуем сыграть по тво…

Он замолк, тяжело моргнул, поджав губы. Медленно выдохнул и, тщательно проговаривая слоги, буквально выдавил, глядя только на женщину и обращаясь лишь к ней, а не в пространство между гостями:

— Ва-шим правилам.

Елена убрала нож в чехол. Барон вздохнул еще раз как человек, вынужденный переступать через все принципы и устои, но дальше сухо и деловито перечислил:

— Что я могу предложить Готдуа? У меня в общей сложности полсотни человек. Чуть больше на самом деле, но совсем уж малополезных я не считаю. Их только в прислугу. Большинство годятся более-менее, некоторые хороши. Всех можно посадить на лошадей. Десять могут сражаться в правильном конном бою.

Он сделал над собой очередное усилие и добавил:

— Считая меня и моего кастеляна. Это невеликая сила, но, как я понимаю, раза в два больше того, что сейчас имеется у Готдуа. По числу, во всяком случае.

Кастелян, это видимо Измятый, подумала Елена, не переставая слушать и делать зарубки в памяти. И — да, ценная оговорка насчет численности, а не качества. Хотя для полного понимания эту дружину следует осмотреть и оценить предметно.

— Подати я не платил два года, сейчас идет третий. Денег нет. Была надежда, что этот сезон станет удачным, и я смогу отдать хотя бы часть долгов. Но хлеб снова не уродится. Так что больше воинов не приведу. Суть отношений с Фейханом, и основание моих претензий, думаю, вы и так знаете. В городском архиве лежат те же самые документы, что в моем сундуке. Если желаете разобраться со свиноеб… свинорезами, сохраняя хотя бы видимость правды, выбора у вас нет. Только я. Кроме того, я местный, и моя семья повоевала со всеми соседями…

Тоже мне достоинство и повод хвальбы… Елена с трудом удержалась от насмешливого фырканья, и правильно сделала, потому что выяснилось — то была преамбула.

— … Поэтому я знаю, где можно искать людей для войны. О чем и как с ними говорить, как оценивать и что пообещать. Если Готдуа на Перевале Моряков, это правильный выбор. Хоть сколь-нибудь приемлемый отряд за разумный срок можно лишь там набрать. Со мной вы навербуете солдат быстрее, лучше. И обещание платы будет выглядеть весомее, потому что я известен как честный наниматель. Сейчас хорошее время для найма. Голод, обилие нищих и злых, цены упали. Солдата можно купить за половину копы в день. Если знать, что, кому и как именно говорить.

Барон провел по столу рукой, будто раскрывая веер невидимых игральных карт.

— Вот мои достоинства. Что есть у вас? Происхождение Артиго, последнего из ветви Готдуа-Пиэвиелльэ, это очевидно. Оно само по себе вполне может оставить Фейхан без союзников. Если он таковых будет искать. Личная дружина юного приматора. Будем считать, она равноценна моей.

Елена спиной чувствовала улыбку бретера и молилась, чтобы теперь уже он воздержался от проявлений иронии. Тем более, что хоть персональный отряд мальчишки действительно имеет в составе очень ярких личностей, но… численность решает, что есть, то есть. А баронских и в самом деле больше. Раньян удержался и смолчал.

— Договор с городом, — считал дальше Ауффарт. — Да, очень весомо. Некий способ проникнуть за стены… Выспрашивать не стану, и так понятно, что не расскажете. Хотя…

Молнар немного подумал и предположил:

— Канализация? Ее остатки от былых времен. Вы нашли старые выходы за стены?

— Ваша милость проницательна, — слегка поклонилась женщина.

— Слухи о ваших… деяниях разошлись далеко, — брезгливо поджал губы дворянин. — Облегчать жизнь подлой черни… ну, тоже занятие. Но лечить нищее городское быдло?

— Наш разговор, — с ощутимым ледком в голосе напомнила женщина. — Тогда, на башне. Насчет сбережения людей. Помните?

Зрачки Хель темнели, как булавочные иголки, лицо, и так не блещущее загаром, стало еще немного бледнее, а губы чуть дрогнули. Молнар понял, что, кажется, нащупал уязвимость собеседницы, которую даже страх ужасной погибели не особо впечатлял.

— Я помню, — согласился барон. — А теперь вы напомните, не ваша ли бесплатная лечильня, в конце концов, стоила Готдуа Фейхана?

— Я бы сказала, что моя больница оказалась поводом, — ответила женщина, тщательно контролируя голос и подбирая слова. — Не единственным.

— Слухи, слухи… — с неопределенной интонацией молвил барон. — Кажется, там были еще ересь и богохульство?

— Бессовестно врут, — так же неопределенно отозвалась женщина, тщательно подражая бароновому тону. — На самом деле я лишь спросила у кентарха, знакома ли ему концепция прощения грехов через индульгенцию. И что он думает о ней.

— «Дульгецию»? — слегка удивился Молнар. — А что это?

— Я вам потом расскажу, — пообещала Елена. — После того как мы закончим с насущными делами.

— Да, в самом деле… — барон поглядел на растопыренные пальцы левой руки, словно считая пункты сказанного. — Ваш вклад в общее дело, — теперь он постучал ногтем о столешницу, близ выцарапанной ножом схемы. — Мне ясен. Кроме одного. Даже если мы объединим отряды и прорвемся в город, этого мало, чтобы его захватить и удержать. Тем более, мне придется оставить кого-то для защиты… дома.

Он явно хотел сказать «замка», но страшным усилием выдавил-таки правду.

— Полсотни человек против пяти тысяч… маловато. Так что единственный вопрос, на который мне ответ пока неизвестен… И единственный, который сейчас по-настоящему важен… Какой суммой располагает Готдуа? Потому что нет денег — нет солдат. Нет солдат — нет города. Какой бы лаз вы там ни нашли.

Ауффарт взял бутылку и налил себе еще вина. Покосился на бретера в немом предложении повторить, Раньян мотнул головой, дескать, хватит.

— Ну… — Елена обезоруживающе развела руки. — Примерно так же как у вас.

— Что? — глупо и растерянно спросил Ауффарт, зависнув со стаканом в пальцах. Медленно и аккуратно дворянин поставил сосуд на стол, подальше от грамоты с договором. Провел по ушам руками, будто сомневаясь в том, не обманывают ли они хозяина.

— Денег нет, — все с той же святой простодушностью вымолвила женщина. — Вернее, кое-какая наличность имеется. Но даже если считать по пятнадцать коп в месяц на солдата, хватит на десяток-другой землекопов.

— Но… — Ауффарту, кажется, не хватало воздуха. — Какого… хера⁈ — последнее слово он буквально проревел. — Вы осмелились?!!

Бретер у двери чуть подобрался. Женщина склонилась вперед и, положив на стол обе ладони, спросила, очень тихо и серьезно, вынудив барона замолчать, чтобы все расслышать:

— Сколько лошадей у вас в конюшне, ваша милость?

Молнар и в самом деле как-то вдруг успокоился. Точнее, загнал разочарованное бешенство подальше, не давая тому воли.

— Ни слова о них, каналья, — проскрипел он злым, ржавым голосом. — Даже не думай о моих лошадях…

— О последней надежде рода Молнаров, — Елена старалась говорить очень ровно, сдержанно и без тени намека на иронию, насмешку или какое-то давление. Наступил самый опасный момент переговоров, и секундная ошибка даже в тоне могла сорвать забрало у осатаневшего от разочарования Ауффарта.

— О чудесных лошадях, средь которых есть даже курсье, — проникновенно сказала женщина. — И я с готовностью о них забуду. Как только ваша милость поделится соображением — где наш временный, но крайне перспективный союз может найти средства?

Юрист на городской службе делил дом с податным советником, который отвечал за всевозможные подати, а также иные сборы. Однако податной нынче дневал и ночевал в ратгаузе, и как-то так получилось само собой, что сбор компании, готовой отправиться на переговоры, состоялся именно здесь.

Елена старалась под руку не лезть, ограничиваясь функциями частичного присутствия. Она заранее приготовила медицинский сундучок, надела стеганку, которая стала уже привычной — без мягкого доспеха женщина чувствовала себя не то, чтобы голой, как принято сравнивать… скорее было неуютно. И заглянула к Шапюйи, который тоже готовился, только по-иному. В точном соответствии с земным «его оружие — слово» Севин приготовил ворох бумаг пергамента и даже несколько цер. Накануне женщина вручила юристу первый образец портфеля, примитивный и грубый, больше походивший на кожаную папку с веревочкой для закрывания, как у мистера Смита в первой «Матрице». Но свою задачу «портвеле» (по-иному местные это просто не могли выговорить) выполнял, и в его свиную утробу все поместилось. Тащить емкость предстояло младшему Шапюйи, Кондамин был очевидно и явственно не рад, опасаясь, что драка все же случится, несмотря на клятвенные заверения обеих сторон. А, как известно, если начинают размахивать клинками и бросать стрелы, первыми свою долю получают самые непричастные. Даже кондаминовская шляпа обвисла и приобрела грустный вид.

Елена, как могла, ободрила «Шапуя» и решила, чтобы убить остаток времени, а также заглушить легонькую панику, глянуть что-нибудь интересное в библиотеке Севина.

По улице снова шли вооруженные люди. Раздавался пронзительный женский голос, временами переходящий в истошный визг: жена распекала мужа за то, что тот не успел вывезти кабанчика, откармливаемого всю осень. Теперь животину съедят паршивцы, что снаружи и… Елена и рада была бы не знать подробностей, однако спастись от этого акустического оружия не имелось никакой возможности.

Библиотека Севина могла бы вызвать легкую улыбку современного человека, но Елена уже давно поняла, насколько ценны книги, переписанные вручную, даже самые простые. Той сотни томов, что лежали в деревянных шкафах юриста, хватило бы на безбедную жизнь большой городской семьи в течение долгих лет. Включая дом, скотину и курицу в супе еженедельно, а то и чаще.

Рядом со шкафами стояло занимательное приспособление, которое позволяло не просто читать с удобством, но и работать сразу с несколькими текстами. Оно чем-то напоминало гребное колесо парохода и представляло собой барабан с шестью полками, которые были хитро установлены на шарнирах и сбалансированы так, что как ни поверни барабан — полка будет смотреть рабочей поверхностью вверх. Шесть рабочих поверхностей — по крайней мере, шесть книг, которые можно разложить и читать, вращая конструкцию.

Елене такая мудреная схема представлялась вычурной и нефункциональной, женщина полагала, что для наваливания открытых книг просто большой стол удобнее. Однако здесь, наверное, имел значение элемент престижа. Возможность позволить себе хоть и малополезную, но дорогую безделушку.

Сегодня в барабане оказалась одна книга, зато великолепная и по исполнению, и по размерам, толщиной не меньше ладони, в переплете из обтянутых кожей дощечек и настоящими замочками числом целых три, по одному с каждого обреза.

— Клекен Ровийский, — прочитала Елена, щурясь и с трудом разбирая витиеватые буквы на корешке. — «Большое Троекнижие инако же словоизмышление суть Великого Оборота денег и всех благ вещных раскрывающее по воле Господа Пантократора нашего коий наделил автора силами дабы сии тайны познать и записать в меру отпущенного Великими Господами сиречь Временем Разумом и Судьбой»

Пришлось внимательно перечитать название трижды — один раз вслух, два про себя — чтобы понять его смысл.

— А! — улыбнулся Шапюйи старший, оторвавшись от финальных сборов. — Троекнижие… Книга-тайна, книга-загадка…

Юрист ощутимо нервничал (а кто хранил бы спокойствие на его месте? разве что Бьярн или Кадфаль, но им позволительно, эти одной ногой и так уже на том свете), но уверенно держал «покерное лицо». И, кажется, законовед был не прочь обсудить трилогию с названием, о который легко сломать язык или мозг.

— Загадка? — повернулась к юристу Елена, и в самом деле заинтригованная. Про этого Клекена она уже слышала от Флессы, но мало и обрывочно.

— О, да! — как и положено фанату, сдержанный (обычно) правовед завелся с пол-оборота, едва речь зашла о давнем и тщательно взлелеянном увлечении, а в пределах досягаемости оказался неофит. И Елена тут же стала объектом импровизированной лекции об одном из первых экономистов Ойкумены. Лекции нежданной, тем более, учитывая обстоятельства, однако, все же весьма любопытной и познавательной, так что лекарка даже заслушалась.

Как и большинство образованных людей — не дворян — Клекен был церковником, причем из Демиургов. О его жизни (что закончилась лет двадцать назад) сохранилось мало сведений. Странствовал, учил, жил подаяниями, общался со множеством людей всех классов и занятий, очень много думал и мысли кропотливо перекладывал на бумагу. Бытие монаха пришлось на эпоху заката относительно мирной жизни Ойкумены, поэтому Клекен сумел исходить материк вдоль и поперек, многое повидал, запомнил и записал. А когда природа взяла свое, и подкралась беспощадная старость, мудрец систематизировал заметки, дополнил их очень прогрессивными аналитическими соображениями, и оставил потомкам три увесистых тома, которые немедленно стали бестселлерами. Они назывались соответственно «О сбережении благополучия», «О кропотливом умножении достояния», а также «О причудливых путях денег, а равно о шести приемах сокрытия доходов и девяти способах разоблачения оного». Несмотря на бешеную дороговизну ручной работы, «Троекнижие» считалось обязательным элементом библиотеки в любом уважающем себя доме, включая приматоров. Говаривали, внимательное прочтение грандиозного труда полезно во всех отношениях, хотя бы потому, что наградит усидчивого храбреца, по меньшей мере, величайшей добродетелью терпения, если уж читатель окажется столь глуп, чтобы не понять в прочитанном ни аза.

Сам Шапюйи не особо интересовался высокоумственными путями денег, но пришел к этому чтению по ходу изучения вопроса о собственности. Точнее, дискутируя (заочно) с Ульпианом из Пайт-Сокхайлхея, магистром простых и сложных судебных задач, асессором надворного суда Его Высочества Рамбуса Сибуайенна (ныне покойного и замененного, по слухам, Ее Высочеством). Спор зашел на тему того, является ли правовая природа института собственности взаимообразной или же одинарной? Первая концепция строилась на традиционном и многовековом «нет прав без ответственности». Иными словами, ты владеешь чем-то, пока исполняешь обязательства, прилагаемые к обладанию. Вторая была относительно новой, хотя корнями уходила в законодательство Старой Империи. Она провозглашала обладание неким имуществом как абсолютное право, с которым могут быть связаны лишь договорные обязанности. То, что казалось на первый и неискушенный взгляд сугубой теорией, имело очень практический смысл. Поскольку рано или поздно каждый феодал задумывался над простым вопросом: а как бы сделать так, чтобы моя земля была исключительно моей, без привязки к долгу военной службы во благо сюзерена? А еще лучше, чтобы мое — мне, и я никому ничего не должен, а вот мои вассалы — служили, как прежде.

Спор, невидимый простому люду, кипел яростно, десятилетиями, привлекая смежные отрасли знания. Так Шапюйи узнал о «загадке четвертого тома». Каноническая легенда, знакомая всем истинным почитателям таланта Клекена Ровийского, гласила, что Пантократор в милости своей даровал гению один год жизни сверх положенного. И, как мир делится на четыре и еще четыре стороны света, так же и Клекен использовал дар свыше, закончив дело своей жизни, придав ему гармонию симметрии. Написал еще одну часть, завершающий — четвертый том с красноречивым названием «О Неизбежном». И была та книга поистине грозной, потому что всезнающий автор на ее страницах предсказывал грядущее — мрачно, безысходно и неизбежно. Описывая крах и распад всего мироустройства, денежной системы, торговых связей, с неизбывным голодом и войнами каждого против всех.

Не ограничиваясь прорицанием, Клекен также расписал подробный рецепт спасения от апокалиптических ужасов. Лекарство, что было невероятно горьким, но целительным. Или наоборот — целительным, но страшным, это уже зависело от личного восприятия читателя. Однако финальная книга тетралогии… исчезла со смертью автора. Пропала, не оставив следа.

Многие искали «четвертый том», но был он чем-то вроде карты, указывающей клад островных пиратов. Все уверены, что кладов этих как монет в королевском сундуке, у каждого человека найдется верный свидетель, который видел подобную или хотя бы слышал, однако никому еще не удалось разбогатеть подобным образом. Так получилось и с загадочной книгой Ровийского. По миру ходило невероятное количество якобы полных книг, отрывков, глав, черновиков, объявляемых самыми подлинными подлинниками «Неизбежного». И ни одна из них подлинной не была.

— Я знаю, — негромко вымолвил юрист, мягко проведя кончиками пальцев по солидному переплету огромного тома. — Это все сказки. Легенды. Домыслы. Человек несовершенен, его разум бесконечно алчет нового, неизведанного, непознанного. А тайны будоражат нас, придают жизни смысл и остроту. И рождают фантазийные химеры воображения. Я знаю… Клекен был благословен Пантократором и оставил три великие книги, а «четвертого тома» не существует. Но все же…

Юрист поглядел на «Большое Троекнижие» и с глухой тоской подлинного искателя, чья душа навсегда отравлена жаждой обладания, повторил:

— Все же… А вдруг?..

По лестнице спустился Гаваль. Как обычно — щеголяя повязкой на пол-лица и топориком за поясом. Дудочка, впрочем, тоже была с хозяином, скрываясь в футляре на том же поясе. Только играл теперь музыкант существенно реже. За спиной у Гаваля висел на широком кожаном ремне длинный и узкий щит-павеза под обе руки, похожий на скейтборд-переросток. Менестрель, открывший в себе храбрость и чувство долга, буквально выгрыз право стоять у самого повелителя и, в случае надобности, прикрывать его тем самым щитом.

— Он ждет, — коротко сообщил Гаваль, кивнув женщине. — Он хочет говорить.

О ком речь и так было ясно. Лекарка напоследок погладила кончиками пальцев гигантскую рукопись, наслаждаясь гладкостью кожи на переплете и легкой шершавостью тисненых букв названия. Шагнула к лестнице.

Артиго ждал в молельне, один. Прочая компания осталась за дверью, с пониманием относясь к желанию молодого приматора обратиться к Господу с молитвой и просьбой о снисхождении.

Бьярн отложил оселок и молча кивнул, предлагая зайти. Марьядек отступил в сторону, подняв алебарду, которой перегораживал дверной проем. Горец очень серьезно воспринимал свое назначение господином и старался вести себя как настоящий «страж тела», а также будущий командир личной гвардии. Елена вошла и осторожно прикрыла за собой дверь без засова.

Артиго стоял на коленях перед небольшим алтарем, который напоминал пюпитр со свечами, а также благовонной лампой. Под ногами у мальчика покоилась мягкая подушечка с кисточками. Вторая лежала рядом.

Молодой Готдуа почти не изменился с ночи битвы за Чернуху, только стал чуть выше и еще изможденнее на вид — мальчик стремительно пошел в рост, но веса почти не прибавил, так что ныне был похож на растянутый в длину скелетик. А еще огня и просто жизни в глазах прибавилось. Парень не то, чтобы перестал напоминать аутиста, выключенного из мира, однако теперь напоминал существенно меньше.

Артиго жестом указал на подушку, Елена скопировала позу господина, набожно склонив голову. Женщина редко молилась, как правило, по особым случаям, когда и в самом деле требовалось чудо. В обычных же обстоятельствах Елена придерживалась мнения, что Бог (если таковой имеется), как известно, всеведущ, поэтому сам лучше знает, в чем действительно испытывает нужду молящийся. Лекарка использовала тянущиеся минуты для того, чтобы еще раз представить, как, в случае чего, развернуть операционную где угодно, хоть посреди улицы, сразу же за воротами, на мостовой. Это если переговоры с бароном и наемниками пойдут совсем плохо, и все закончится отступлением с боем.

А идея Гаваля то неплоха… Или того, кто ему подсказал взять специальный щит. Опять эта специфика и проблема, которая уже не раз подводила женщину. Если ты определяешь себя как самостоятельного и полноправного члена общества, следовательно, вопрос адекватного соответствия — твоя и только твоя забота. Могут что-нибудь подсказать, но скорее всего — нет, не станут, рассчитывая, что сам как-нибудь справишься. Не берешь, не просишь — значит, не испытываешь нужды.

— Мне страшно, — сказал Артиго без перехода, тихо и глядя в пол стеклянным взглядом.

— Мне тоже, — так же тихо постаралась ободрить его женщина.

— Ты не понимаешь, — мальчик слегка повертел головой на тонкой цыплячьей шее.

— Да, наверное, — согласилась Елена.

Подушка была удобной, вставать не хотелось. Почему-то слегка заныло усеченное ухо.

— Я сын моей семьи. Кавалер, и потомок людей чести в десятках поколений, — глухо промолвил Готдуа, уставившись в пустоту. — Война это наш хлеб, вино и воздух.

Елена сочла за лучшее промолчать и слушать. Решение оказалось правильным.

— Но я боюсь, — прошептал Артиго. — Я ужасно боюсь.

— Как давно? — решила уточнить Елена, убедившись, что не перебьет сюзерена.

— После того как Раньян убил тех… ну, когда я… от вас… — парень с явной неловкостью, даже стыдом вспоминал ту ночь, когда наивно бежал под защиту врагов и вынудил бретера во второй раз биться сразу против нескольких. Второй и не последний.

Он помолчал, мрачно сопя, как обычный сердитый подросток.

— А потом… с каждым разом… — с расстановкой произнес мальчик. — Становилось хуже и хуже. Теперь у меня дрожат руки от одной лишь мысли о кровопролитии. И… совсем…

Он вновь замолчал. Елена отлично его понимала и хорошо помнила мокрые штаны императора после боя за деревню. Понимала также и то, что хватит лишь послова, призрачного намека, и Артиго не забудет. Не забудет и никогда не простит.

— Я вижу собственную погибель, — выдавил сквозь зубы мальчик. — Не предвидение, нет. Мысли, которые не в силах обуздать. Бесчисленные смерти от всех возможных причин. И… в сердце моем поселился ужас. Достаточно лишь представить каплю крови, не то, что увидеть. Ничего не могу поделать.

Только сейчас он повернул к женщине голову, посмотрел глаза в глаза. Зрачки отрока были ненормально расширены, казались черными провалами куда-то в замогильную бесконечность.

— Я Готдуа. Но я не воин. Не боец. Как же мне вести за собой людей на смерть, если… если с рассвета все съеденное и выпитое…

Он вновь умолк, и Елена вздрогнула, так жутко исказилось костлявое лицо юного дворянина.

— Я неполноценный, — буквально прохрипел Артиго, и страшно было слышать вполне взрослые интонации от мальчишки, которому и четырнадцати еще не исполнилось. — Я не мужчина. Я лишь половина мужа. Или того меньше.

Елена подождала — последуют ли рыдания, и не дождалась. На городской башне прозвонили часы. Они представляли собой больше элемент декора и статуса, показывая силу и богатство Фейхана. Но другого измерителя времени все равно не было, так что все ориентировались на них. Час до встречи с главарями осаждавших. Вроде бы и немного — если не брать во внимание, что сейчас придется импровизировать на коленке сеанс реабилитационной психотерапии.

— Нет, — сказала она. — Ты не полумуж. И ты вполне полноценный. Твое состояние это не ущербность и не трусость. Это беда и болезнь души. Последствия раны.

— Души? Раны?

— Да. Душа человека не вещественна. Ее нельзя пощупать, измерить. Но так же как рука и нога, она может быть уязвлена. Ее можно ранить, и… шрамы останутся навсегда. И не только шрамы.

— Как у Кадфаля? Он будет хромать до конца жизни.

— Да. Примерно так. Но у него изранено тело. А у тебя душа. Ты видел слишком много и слишком рано.

Артиго прерывисто и протяжно вздохнул. Спросил:

— В твоем… в нашем языке есть слово для такого состояния?

— Да. Но я его не помню. Это и не важно. Важно понимать, что твоя беда — не трусость. Это именно беда. Как незаживающая язва в месте, куда вонзился чужой клинок. Шрам не исчезнет. Это неприятно, и все-таки люди живут без рук и без ног. Следует принять новое состояние. И строить новую жизнь, помня, что в холод от ран будет ломить кости, поэтому надо запасти теплый шарф и плащ.

Новый вздох мальчишки.

Не спорит, подумала женщина. Это полное доверие или он просто не считает нужным оспаривать то, что кажется нелепостью для рафинированного представителя военной аристократии?

— Сегодня тебе не придется воевать, а после будем думать, как справиться с этой бедой. Как… заживить раны в душе, — пообещала она. — Главное, стоять с важным видом, пока Шапюйи будет… вещать. Самому говорить очень мало. Пусть видят приматора, который считает ниже своего достоинства даже смотреть на барона. Не то, что говорить с ним. И тем более с каким-то наемным сбродом. А если начнется… замес, братва вытащит. Мы вытащим.

— Не ты.

— Что?

— Не ты, — повторил Артиго. — Мой лекарь и фамильяр останется. Здесь, за воротами, внутри городских стен.

— С хрена бы? — искренне удивилась Елена и отреагировала соответствующе, простонародно.

— Все и всегда может пойти не так, — с абсолютной серьезностью вымолвил подросток, обсуждающий смерть и увечья как само собой разумеющееся. — Может быть все пройдет мирно. А может быть, и нет. Может быть, отобьемся. Или нет. Я верю в… братву. Но знаю и то, что вполне может случиться худшее.

Пауза. Молодой человек благочестиво сложил руки на груди, Елена увидела, что пальцы господина дрожат, и это не быстропроходящий озноб. Женщина стиснула зубы, стараясь не выдать, что заметила тремор. Артиго же закончил:

— В таком случае я хочу, чтобы остался жив, цел и на свободе тот, кто поможет. Спасет меня из плена.

— Ваше Величество слишком высоко оценивает мои таланты, — с горечью улыбнулась Елена, поневоле вспоминая лица тех, с кем свела ее судьба, и кого не было нынче в живых.

— Это мне решать, — взгляд маленького… впрочем, нет, уже не маленького, а юного Готдуа полыхнул темным огнем. — Я оцениваю твои таланты достаточно высоко. И хочу, чтобы ты осталась.

— Как пожелаете, — Елена склонила голову. — Я останусь.

Кстати, небезызвестный Константин Асмолов, он же Маккавити, рассказывал мне, что южнокорейские студенты (любящие и умеющие зарубиться по-взрослому с полицией) разрабатывали очень интересные методики применения гражданских подручных средств как импровизированного оружия. Почтенное место в этом своде навыков занимал скейтборд, а пользовались им как фехтовальной павезой, в том числе с опорой на европейские описания.