Справедливость для всех

Глава 25 Иная судьба

Елена молча обвела взглядом заключенных, слева направо, затем в обратном порядке. Не было в ее глазах ни гнева, ни угрозы, вообще ничего. Лишь спокойное любопытство человека, не видящего ни малейшего повода спешить. И такая же спокойная уверенность в том, что каждое слово будет услышано, а затем без промедления, в точности выполнено.

Тихо капала вода в углу, стуча о край оловянной миски. Прошуршала крыса у столба и затихла, убоявшись тишины. Снаружи стучали топоры и молотки, характерно визжал рубанок, однако против обыкновения не было слышно голосов мастеровых. Как правило, занятые работой плотники не молчат, они переговариваются, сквернословят, поют, в конце концов. Под славное доброе слово спорится всякое занятие. Однако сегодня те, кто сколачивал нечто деревянное, трудились в молчании.

Хель скрестила руки на груди, не демонстрации ради, как обычно бывает, чтобы казаться значимее, а просто для удобства. Клевец за поясом женщины поймал слабый лучик уходящего солнца, мазнул отражением по старым кирпичам тюремной стены.

— Торжествуешь? — спросил, наконец, советник Рузель. — Пришла радоваться нашим страданиям?

Сидельцы увидели, что их вроде бы не собираются немедленно карать и немного осмелели, теперь они почти все дружно смотрели на Хель, кто с надеждой, кто с ненавистью, а большинство со смесью того и другого во взглядах. Она молчала, в свою очередь глядя на несчастных с тем же умиротворенным выражением лица. Волосы, небрежно завязанные в хвост, касались плеча.

Когда всем уже казалось, что Хель ничего не скажет, она вдруг произнесла:

— Есть ли у кого-нибудь подходящие моменту слова?

Именно так и сказала, немного вычурно, будто в недлинной фразе был зашифрован некий второй смысл. А может и не один.

Податный советник вышел вперед, оставив за спиной жавшуюся в угол маленькую толпу. Опустился на колени, прижав ладони к сердцу и со всей возможной искренностью взмолился:

— Пощады, прекрасная госпожа. Мы молим о пощаде!

С этими словами он склонился ниц, коснувшись лбом грязного и холодного пола. Раскинул руки на всю ширь, приняв позу абсолютной покорности, безоговорочного передоверия судьбы в чужие ладони. Один за другим его действия повторяли остальные. В конце концов, тюремная камера приняла вид какого-то зала проскинез. Лишь Рузель и Шапюйи-старший стояли как прежде, расправив плечи, гордо запрокинув головы, но при этом чуть развернувшись боком вперед, один левым, другой правым. Будто неосознанно старались защититься от рыжеволосой. Метце также не участвовал в действе, потому что в основном пребывал без сознания и лежал у стены на тюфяке и с головой в окровавленном бинте.

— Пощады… молим о пощаде…

Хор десятка голосов, стелющихся над сырыми камнями, сливался в жалостливое гудение. Казалось, оно могло бы растопить замороженный воск, чтобы тот потек горячими каплями. Но слегка загоревшее лицо Хель не дрогнуло ни единым мускулом.

— Оставьте, — сказал Рузель. — Не унижайтесь перед… — он явно хотел бросить Хель в глаза что-нибудь обидное и сдержался буквально на краешке слова.

— От нее мы пощады не дождемся.

— Так и есть, — кивнула женщина. — Не дождетесь.

Коленопреклоненные смотрели на нее снизу вверх, бледные лица, как одно, казались трагическими масками, слепками, которые делают в посмертии. Надежда и отчаяние по-прежнему переполняли слезящиеся глаза.

— Мы молим, — срывающимся голосом пробормотала Триеста. — Молим, госпожа!

Она зарыдала, не в силах сдерживаться. Из дрожащих уст рвалось бессвязное:

— Ради Утешителя… милосердие… Богом клянусь… угодно Господу…

— Молишь, — протянула Хель, опять же без издевки, будто и в самом деле задумавшись над сказанным, повторила. — Молишь…

Она посмотрела на Триесту серыми глазами, холодными, страшными, как у гиены в раннюю весну. И сказала:

— Скажи, а что ты делала, когда по вашему приказу громили приют? Когда больных выбрасывали на улицы и разбивали им черепа молотками?

Она жестом прервала пытающегося что-то возразить стражного советника.

— Или вы думали, я не узнаю, что было той ночью? — негромко спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу. Что я не узнаю, как вы убили моих лекарей? Как обошлись с роженицами?

— Это не мы, — проблеял Баум Бухл. Он дрожал так, что челюсть ходила из стороны в сторону и слюна текла по подбородку. Но все же пытался как-то оправдаться, понимая, что наступают последние минуты, когда можно переменить судьбу. А в том, что судьба эта будет ужасна, никто больше не сомневался. Хель возвышалась над заключенными, как неумолимое воплощение карающего Провидения, и не было в ее глазах ни капли милосердия или жалости.

— Это не мы!! — буквально провыл дипломированный доктор. — Не мы! Городская чернь сотворила все те ужасы!

— Мы виновны в том, что подстрекали их, — негромко, по-прежнему хорошо поставленным голосом произнес Шапюйи. — Однако никто из нас не желал… такого. Мы виновны, но виновны как дети, игравшие с огнем из щепок и коры. Мы не хотели сжечь… весь дом.

— Госпожа! — Бухл, не вставая, пополз к Хель, норовя схватить ее ногу и поставить себе на затылок. — Смилуйтесь!

Хель отступила на шаг, убирая сапог за пределы досягаемости рук лекаря.

— Так вот, — она вернула разговор в прежнее русло, глядя на Триесту. — Как ты поступила, когда вы уничтожали дело рук моих? Так же кричала, рыдала и молила подельников остановиться? Если да, то, разумеется, тебя следует немедленно освободить. Ты не виновна в их преступлениях и деятельно пыталась им воспрепятствовать. Это так?

Заплаканная женщина в рваной шали с надеждой всматривалась в невыразительное лицо Хель, ища там бы искру, слабое отражение какого-то участия, хоть чего-то за пределами холодного любопытства. И, не найдя, поняла: Хель не шутит, не предлагает унизиться, чтобы затем даровать прощение, бросить великую милость как плащ с плеча. Страшная женщина просто задала вопрос и терпеливо ждет ответ.

Триеста завыла, как раненый зверь, готовый отгрызть лапу в капкане и в то же время не способный превозмочь боль от собственных зубов.

— Да будь ты проклята!!! Рыжая шлюха! — заорала Гипсовщица и, как была, на коленях, рванулась к Хель, вытягивая вперед скрюченные пальцы, будто хотела вырвать ненавистные глаза цвета пепла и пыли. Рыжеволосая не отвела взгляд, лишь положила руку на головку боевого молота. В одно движение, не особо даже спеша, как опытный боец, точно соизмеряющий действия противника и свои возможности. Знающий со всей определенностью: в его власти сделать что угодно и как угодно. Хель молча смотрела на голову Триесты, а именно точку, где лоб переходит в темя. Точку, где спустя пару мгновений клевец пробьет кость. И злобный порыв, рожденный ненавистью, угас, как слабый огонь под ветром. Триеста упала, рыдая в голос, покатилась по камням, глухо воя и разрывая на себе платье.

— Не впечатляет, — слегка покачала головой Хель и обратилась к прочим. — То же касается и вас. Если найдется тот, кто решится сказать, что пытался остановить других, я его помилую. Но если солжет, участь его будет поистине ужасна. И учтите, в зачет идут лишь действия. Словесная оппозиция не считается.

Теперь плакали многие, да почти все.

— Ты не правосудие, — попробовал воззвать Шапюйи-старший. — Это решать Артиго. Он должен назначить разбирательство, судить нас и вынести приговор. Не ты!

Хель едва заметно улыбнулась, с видом старого и мудрого человека, вынужденного слушать детский лепет. Она даже не снизошла до какого-то разъяснения.

— Ты убьешь нас, — констатировал юрист, опустив руки, в прямом и переносном смысле. — Без суда. Без закона.

— Да, — согласилась Хель. И добавила после короткой паузы. — Кажется, некие высшие силы все же благоволят мне. В мире справедливости… не то, чтобы нет, но ее слишком уж мало. Истинная справедливость, она как изумруд в городском нужнике. Но мне везет. Люди, которые причиняли мне зло, обычно за это расплачиваются… в итоге. Так же будет и с вами.

— Тебе! — ухватился за соломинку правовед. — Мы только и слышим «я» да «мне»! Ты ставишь свои интересы превыше интересов господина!

— Не вижу разницу, — пожала плечами Хель. — Ведь я фамильяр Его светлости.

— Мы требуем, чтобы нам дали возможность защищать себя перед ним! — воззвал юрист, и прочие дружно закивали, некоторые стучась лбами в камень пола.

— Вы не можете ничего требовать, — с прежней мягкостью, как неразумным детям, сообщила Хель. — Вы можете лишь молить. И я вам отказываю. Поскольку мой голос, как фамильяра — суть голос Артиго Готдуа.

— Наша смерть ничего не даст. Не принесет Его светлости никакой пользы, — не унимался Шапюйи. — Вы устрашили всю округу штурмом города и… погромом. Вы разбили наемников со Столпов. Показали всем, что с вами надо считаться. И что договоренности надо соблюдать. Ваша власть над Фейханом теперь безоговорочна. Не нужно большей жестокости. Она избыточна и вредна. Она не поможет вам лучше править городом.

— Править городом? — Хель приподняла тонкую, будто углем проведенную бровь. — Но мы и не собирались им править. Зачем?

У пожилого юриста отвисла челюсть

— А что мы станем делать дальше? — спросил Гаваль.

— Ну… теперь, наверное, пришло время пользоваться плодами заслуженной победы, — предположила Гамилла. И большая часть присутствующих согласно качнули подбородками, кто едва-едва, кто энергично и с надеждой. Почти все, кроме Хелинды и Артиго. Женщина смотрела в окно с отсутствующим видом, а юный император смотрел на нее.

— Осядем в городе, — предложил Бьярн, почесывая шрам на голове. — Ограбим всех, свалим добро в казну, обложим горожан податями, прикупим еще наемников. И начнем поддавливать соседей. Слава теперь побежит впереди нас, будет проще.

— С какой стороны тебя ни поскреби, бандит все равно будет на просвет виден, — хмыкнул Кадфаль. — Убивать да грабить, вот и всех забот. А вроде как человек Божий…

— Чего это сразу грабить, убивать, — не на шутку разобиделся Белый рыцарь. — Для доброго же дела! Не найдем воинов — сомнут, затопчут. А откуда возьмутся солдаты, ежели в кладовой мыши с горя повесились? Тому же виноглоту платить надо, не по доброте же душевной он к нам пристал!

Будто в такт его словам далеко на улице мощно и низко заревел упомянутый «виноглот»:

Здесь играют, выпивают,

Здесь и песню запевают;

А за кости кто присядет —

Тот не всяк с судьбою сладит.

Тот найдет себе одежу,

Тот оденется в рогожу,

Не пугает нас кончина,

Есть покуда зернь и вина!

Барон умолк на высокой ноте и, спустя несколько мгновений, зычно гаркнул:

— В кабак! Я страдаю от жажды!!! И мне полагается еженедельная бутылка вина!

— А у нас заработали кабаки? — удивился Гаваль.

— Кабаки открываются всегда и везде, они как вши или маркитанты, — вздохнул набожный Кадфаль.

Все помолчали немного, осмысляя концепцию неистребимости питейных заведений под затихающие вопли буйного Дьедонне.

— Есть в этом нечто разумное, — согласилась Гамилла, вернувшись к прежней теме. — Сейчас у нас город, он вполне сгодится как опорный пункт. Конечно, придется делиться с Молнаром, но совместные выступления и в его интересе тоже. Думаю, можно будет договориться.

И снова все помолчали, переглядываясь. Артиго едва заметно улыбался собственным мыслям. Елена по-прежнему смотрела вдаль сквозь прочные стены. Марьядек тихонько водил по столу острым когтем на протезе. Кажется, Хромцу нравился скрипящий звук, с которым заточенная сталь процарапывала ясеневую столешницу.

— Ладно, — Бьярн, в конце концов, хлопнул по столу голой ладонью без перчатки. — Все равно каждый что-нибудь говорит и косится на известную нам персону. Хель, что скажешь?

Артиго молча посмотрел на искупителя, и казалось, молодой человек вот-вот одернет его, напомнив: не Хель, а «госпожа Хелинда» или что-нибудь в том же роде. Однако «его светлость» промолчал, ограничившись красноречивой миной.

— Ну… ладно… это я лишку дал… — чуть-чуть сконфузился Бьярн. Он выглядел счастливым, хотя из боя вышел, как через дробилку пропущенный.

Елена встала и обошла стол, глядя в его центр, будто вращая невидимое колесо фортуны. А затем сказала:

— Нам не годится Фейхан.

— Чего?.. — проскрежетал половиной рта Бьярн.

Артиго медленно склонился вперед, задумчиво опершись локтями о стол и сцепив пальцы «домиком». Юноша по-прежнему ничего не говорил и внимательно слушал.

— Слишком много для простых авантюристов, которые ловят удачу в мутных водах смуты. Слишком мало для Готдуа в изгнании.

Кадфаль встал, потирая широкие загрубевшие до состояния наждака ладони, прочистил горло и спросил, обращаясь к Артиго:

— Господин, а зачем это все?

— Не понимаю, — приподнял брови молодой человек.

— Ну-у-у… — Кадфаль вроде бы даже застеснялся чуть-чуть. — После всего… ну это… она… — он кивнул в сторону Хель. — Не стала бы говорить что-то в пику господину. При всех. А если говорит, значит, вы это все уже обсудили. Раньше. А зачем тогда мы здесь? Вроде и не нужно… Приказ отдайте и все тут.

Он обвел взглядом слушателей и виновато улыбнулся, будто прося прощения за то, что приходится занимать время и проговаривать очевидные вещи.

— Понимаю, — лаконично ответил Артиго без тени превосходства или шутки. — Видишь ли, великие правители былых времен становились великими потому, что внимательно слушали мудрые советы…

Казалось, искупитель хотел воскликнуть что-то вроде «а я же говорил!», но сдержался, видя — повелитель еще не закончил речь

— … не всегда им следовали, но все же слушали. Да, мы с Хелиндой впрямь уже обсудили, что можно сделать и как использовать новые возможности. Но вы мне не слуги. Вы сподвижники. Поэтому я не считаю зазорным выслушать и ваши слова. Критика и советы, если они к месту, украшают любое намерение.

— А… — Кадфаль в замешательстве почесал седой, коротко стриженый затылок. — Ну, это да. Тогда надо послушать.

— Продолжай, — качнул подбородком Артиго, давая сигнал фамильяру. — Мы остановились на том, что город, это в одно и то же время слишком много и чрезмерно мало.

— Это выигрыш на коротком расстоянии, — продолжила объяснение Хель. Она говорила в своей новообретенной манере, которую церковники могли бы назвать «катехизисной», деля общую мысль на цепь коротких и понятных умозаключений. — Можно договориться с Молнаром, уговорить его или… надавить и уговорить. Укрепиться здесь. Собирать долю с городских доходов. Накопить средства, нанять еще воинов. Начать откусывать от соседских земель. Понемногу, чтобы не провоцировать совместный поход. В той неразберихе, что сейчас набирает ход, какое-то время будет получаться. Однако на дальнем забеге мы город не удержим.

— Кто не старается, у того и не выходит, — изрек Бьярн.

— Это вопрос не старания, — объяснила Хель. — А обычной стратегии. Понятно, что мы теперь на коне. Все враги побеждены, все злодеи наказаны… почти все, но это вопрос уже часов, а не дней.

Она произнесла обещание столь походя, что Гавалю опять стало как-то… нехорошо. Больно уж новые манеры императорского фамильяра смахивали на палаческие. Сосредоточенность на деле, легкая грусть из-за того, что приходится тратить время на подобные глупости, а также полное безразличие к судьбам тех, кто имел несчастье оказаться под молотом. Вспомнилось убийство мальчишки на мосту, и звук, с которым проломил череп метательный снаряд.

— Весть об этом разнесется далеко, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — И каждый поймет, что договоренности с Его Светлость это не пар на холоде, дунул — и не стало. Но давайте попробуем глянуть беспристрастно. Как… астрологи.

— Астрологи, — повторил, хмурясь, Гаваль.

— Да. Движение звезд от них не зависит никак, можно лишь следить за ходом светил. Мы куда более властны над своими судьбами, но тут важен общий принцип отстраненного наблюдения. Что даст нам владение этим городом?

— Деньги, люди, прочные стены, амбары и склады, — перечислила Гамилла с понимаем профессионального воина. — Возможность опереться на Фейхан как на хорошую крепость.

— Да, пеший полк здесь разместить весьма возможно, — согласился Марьядек. — И даже есть где вбивать в головы всяческую науку. На площади можно сразу толпу с пиками дрю… наставлять

Всем стало ясно, что это разговор действительно для каждого, а не только лишь двоих, и беседа пошла свободнее.

— Очень хорошую, годную крепость, — значительно дополнил Бьярн. — А это дорогого стоит. Здесь можно зимовать, собирать войско, и стены хрен… простите, ничем не сломать.

— Осадные машины? — осведомился Артиго. — Скажу честно, инженерное дело, а также искусство осад мне преподать… не успели.

Он лишь чуть-чуть дрогнул голосом, но все дружно припомнили, по какой причине образованию молодого приматора неожиданно прервалось. И столь же дружно потупились, будто вспомнив что-то неловкое.

— Стены хорошие. Просто лестницами такие не взять, — вымолвил, в конце концов, Бьярн с видом знатока. — Нужно вышибать ворота. Это тараны и не абы какие, надо с оковкой «башки» да еще защитой поверху. Осадные башни, тоже не сараюшки, я так скажу.

— И хорошо бы еще баллист по кругу, — вставил Марьядек. — Хотя бы огоньком закидывать городских по ночам, чтобы жизнь патокой не казалась.

— Дерево, — кивнула Гамилла с видом человека, который понял, что мысль его шла в правильном направлении, однако с упущением важных деталей.

— Ага, — покивал Бьярн, тряся жиденькими патлами седых волос. — В окрестных, прости, Господи, «лесах» дерева для по-настоящему хорошего осадного сыскать трудно. И ежели кто возьмется за осадное сидение по уму, тащить все придется издалека. Барон ведь не по собственной придури на открытый приступ так и не решился. А потому что расклад понимал. Фейхан — отменная крепость для… постричь соседушек.

— Итого, Фейхан отличная основа для того, чтобы начать отхватывать понемногу от соседей, — согласилась Хель, подводя итог сказанному. — Шаг за шагом. Как и советовал нам уважаемый друг, — она двинула бровью в сторону Бьярна, тот скривился в ухмылке.

— И у меня возникает естественный вопрос, — задумчиво проговорила женщина. — Отчего же городские тогда всем этим не занимались?

Гаваль опустил голову, задумавшись. Бьярн кашлянул, кажется, старый убийца впал в легкое замешательство. Гамилла нахмурилась. Марьядек глядел на Хель со странным выражением лица, будто ждал некоего откровения, надеялся на него — и не обманулся в ожиданиях.

— Ну так, на то они и городские, — предположила, наконец, арбалетчица. — Трусливые души, жиденькая водица вместо крови. Одно слово — лавочники. Зачем бодаться с людьми чести, когда монеты сами в казну льются…

Она еще больше нахмурилась, видя существенную брешь в собственной логике.

— Возможно, — согласилась Хель. — Но, думается, дело тут в ином.

Она чуть покосилась на Артиго, будто спрашивая дозволение продолжить. Юноша чуть заметно кивнул. Раньян вспомнил, как рыжеволосая вела себя и говорила в деревне, решая за всех, сравнил с нынешним поведением. Бретер сдержал довольную улыбку, думая, что подруга все же учится на своих ошибках, при этом быстро.

— Для начала не будем забывать, что городом на самом деле мы владеем совместно с бароном. У которого своя дружина, — снова принялась загибать пальцы Хель. Гамилла хотела было что-то вставить, но Артиго сделал короткий жест, остановив ее, тихо предложил:

— Давайте выслушаем полностью.

— А это значит, — продолжила Хель. — Наши позиции в действительности ровно наполовину слабее, чем кажутся. Молнар себе на уме, а у нас нет такого перевеса, чтобы вынудить его повиноваться всегда и во всем. Нам было по пути, мы заключили сделку, барон обязательства выполнил и ждет свою долю Профита. Но будет ли он участвовать в нашей войне? — она отчетливо выделила слово «нашей». — Расходуя свою долю города не на практическую выгоду, которую можно оценить и пощупать. А на амбиции мирового размаха. Кто поручится, что наши пути не разойдутся? И что Молнар и дальше будет столь же честен? Или что не заключит новую сделку, только уже не с нами?

Она перевела дух. Буднично, расчетливо предположила:

— Конечно, можно постараться его убить. Нет человека — нет проблемы. Но Ауффарт не показался мне кавалером, которого легко подвести под кинжал. Особенно теперь, когда он знает, чего можно ждать от нас. И наверняка уже задумался над тем, что мы сейчас обсуждаем. Это первое.

Она посмотрела на Гамиллу, будто передавая мяч для игры. Арбалетчица пожевала губами, искренне поискала контраргументы, однако с фактами в такой подаче и в таком толковании спорить было сложно.

— Второе, насколько я помню и понимаю, свободной земли вокруг Фейхана нет. Расти можно лишь захватывая чью-то собственность. Теперь вопрос: если мы будем разбойничать достаточно последовательно и успешно, как скоро против нас объединятся все соседи? Причем опять же не забудем барона. Ему нужен город и доходы с него, а не очередная война с тяжбами. Он встанет за нас или начнет поглядывать на сторону? И третье: обдумав это все, ответьте сами себе…

Хель обвела всех внимательным взглядом.

— … даже если мы нахватаем, что плохо лежит, соберем хотя бы на полноценное графство… Ладно, мелочиться не станем. Пусть на герцогство. Этого хватит?

— Ну… — протянул Бьярн. — Герцогство это прямо таки очень хорошо…

Но было видно, что рыцарь крепко задумался.

— Малэрсид? — предположила Гамилла. — Там всего герцогства со свиной пятачок, если сравнивать с другими. Но хватает, чтобы держаться против двух тетрархий и чертовой уймы соседей помельче.

— Порт, — напомнил Марьядек. — Там гавань и сотни кораблей. Вот уж где золото рекой течет. Здесь и близко такого нет… Была бы хоть речка, чтобы гонять плотовые «счалы»…

— Именно так, Фейхан уперся в предел развития, — продолжала удерживать инициативу Хель. — Все, что можно выжать из хорошей дороги, Свиноград получил. Хватило на пять тысяч жителей с хвостиком и, думаю, вы согласитесь, что это очень много.

— Да уж до хрена, чего там, — буркнул вредный, но честный Бьярн. — Обычно в таких недоплюйках пара тысяч душ, уже с избытком.

— Много, — повторила Хель. — Но дальше перспективы нет, потому что нет водных путей. Кстати, напомню про половину города. Сколько воинов можно содержать, даже если загнать всех жителей в ярмо? Нам этого хватит, чтобы громить баронские, а затем и графские дружины?

— Один раз получилось, — уже на чистой вредности возразил Белый рыцарь.

— На фарте, наглости, да необычности, — напомнил Марьядек. — Все равно, что сплошные шестерки на костях выкинули. Круто вышло. Один раз.

— Да, — кивнула Хель. — И такие броски нам придется делать снова и снова. Ставя все на победу и без права даже на один-единственный проигрыш.

Она вздохнула, переводя дух, глотнула воды из оловянной кружки, после закончила:

— Мы просто не сумеем создать достаточную основу, чтобы играть на равных с теми, кто начнет делить этот мир по-настоящему и перекраивать его устройство.

Гаваль сидел и делал быстрые пометки на цере, стараясь не пропустить ни одной фразы и отразить ее смысл хоть в паре слов.

— Ну… можем попытаться, — проворчала Гамилла, однако уже без уверенности. — Не самые дурные люди, в конце концов, собрались.

— Согласна, — кивнула Хель. — Но в этом случае мы вынуждены слишком сильно заложиться на удачу. Повезет — не повезет. Сохранит ли барон лояльность и верность слову достаточно долго. Удержим ли Фейхан от бунта. Перехватим ли следующего посланника, который прибудет, чтобы договориться с городскими о бунте. Сможем ли бить соседей по одному и ссорить их, не давая им объединиться. Сплошные «если» и «попытаемся». Для авантюристов, которые хотят пройти смуту и выйти из нее богатыми «аусф» этого хватит, можно рискнуть. Грудь с цепью золотой или голова в кустах. И тот, кому этого достаточно…

Она подумала немного, обменялась короткими, но значительными взглядами с Артиго. Юноша вновь едва заметно кивнул.

— … тот пусть остается. Перспектива то неплохая, цели ясны, действия тоже расписаны. Можно рискнуть. Но… не для нас.

И снова все поняли без лишних пояснений, кого подразумевает под «нами» фамильяр Его светлости. Да, для носителя славной фамилии Готдуа, имеющего право на трон, в конце концов, не хватит ни графства, ни даже герцогства. Однажды придут в руце тяжкой, если не за ним, то за потомками.

— Ты все-таки предлагаешь поход на север? — уточнила Гамилла. — Как и прежде?

— Да, как прежде, — отозвалась Хель. — Чтобы откусываться на равных в скорой драке, нам нужны воины. Настоящее большое войско. Армия. В которой будут и пешие, и конные. Землекопные войска и походные кухни. Армия, способная обороняться и ходить в дальние походы. То есть сохраняющая боеспособность круглый год. И полностью управляемая, выполняющая приказы. Не сброд, который служит по присяге и оммажу пару месяцев, грызется за местничество, а после разбегается по замкам, чтобы не пропустить жатву и зерновых перекупщиков.

Она улыбнулась, будто вспомнив что-то смешное и доброе, но сразу вновь посуровела.

— Тебе… — начала Гамилла, осеклась и поправила сама себя. — Нам нужны наемники?

— В идеальном мире я бы сказала, что нам требуется регулярное войско, — на этот раз улыбка Хель была грустной, как у лисы, что смотрит на высоко подвешенный сыр. — Но, к сожалению, невозможно. Не на этом уровне развития. Поэтому… да, нужны солдаты, которые станут получать плату. Хорошую плату, которую они будут ценить и бояться потерять. Ради которой выполнят любой приказ. Например, о регулярных строевых упражнениях. Об обязательном наличии передвижного госпиталя с лекарями. И многое иное.

Никто, разумеется, не понял, что значит «регулярное войско», но все слушали очень внимательно.

— Деньги, — покачала головой арбалетчица. — Немыслимое количество денег. Хороших, настоящих, а не то, что нынче повадились чеканить все подряд.

— Именно так, — согласилась Хель. — И никакой город, никакое герцогство нам таких средств никогда не даст.

Артиго убрал руки со стола, выпрямился и произнес, как на уроке, четко разделяя слова, с явными точками после каждого:

— Земля. Люди. Подати.

— Да, — на этот раз Хель вместо кивка прикрыла уставшие глаза веками. — И в мире осталось лишь одно место, достаточно большое и свободное, куда можно прийти, чтобы сказать «это принадлежит нам и здесь все нам платят!»

— Север, — тихонько проговорил Гаваль, подняв голову от записей. — Пятое королевство…

— Герцогство, я бы сказала, — уточнила Хель. — Менее претенциозно, а нам до поры не стоит привлекать к себе чрезмерное внимание.

— Но… император… — напомнил Бьярн. — Хоть и претендент некоронованный. Все равно, уместно ли ему править герцогством?

— А он и не станет. Императору принадлежит весь мир, что ему какая-то часть мира… Его Величество именным эдиктом учредит на пустующих землях герцогство. И назначит герцога, который займется обустройством. Когда-то император что-то подобное уже делал. На Архипелаге… — Хель покачала головой, пытаясь вспомнить. — Бурги… или Дорны…

— Бургдорны, — напомнил Артиго. — Семья-шутка, семья-недоразумение. Герб «Шесть Снежинок». Император Деллен, названный Смехотворцем… посмертно, разумеется… однажды пошутил слишком радикально и масштабно, учредив новое герцогство для того, чтобы хоть кто-то навел порядок в диких землях. Никто среди приматоров это всерьез не принимает. Кроме самих членов семьи Бургдорн, конечно же.

— То, что нам и нужно, — одобрительно прищурилась Хель. — Пусть герцогство Пустошей тоже до поры никто всерьез не воспринимает. Пусть смеются и думают, что император Артиго не умеет править и развлекается, как может. Всегда лучше казаться слабым, будучи сильным, нежели наоборот. До поры.

Артиго недовольно поджал губы и чуть дернул плечами, показывая, что такой поворот разговора ему неприятен. Но промолчал, слушая.

— Здоровенное получится герцогство, — хмыкнул Бьярн. — Кусок то огого какой. Там и горы, и степь, и речки с озерами. Даже выход к морю есть, притом годный. Иной король обзавидуется.

— Карты врут, — задумчиво проговорила Гамилла, взвешивая про себя «за» и «против». — Но в любом случае Пустоши побольше Малэрсида будут. И все-таки…

Компания дружно помолчала и подождала, что скажет арбалетчица дальше.

— Пустоши пустые, — нахмурилась Гамилла. — Они потому и называются «пустошами», что там нет ничего. А земля без мужиков и городов не родит и сама собой податей не платит. Хоть второй империей обзови. Распахать заброшенную землю. Построить бы крепостцы. Заселить опустевшие города.

— Нужны люди, — Кадфаль вновь потер мозолистыми ручищами. — Мужики. И давить из них последние соки не выйдет. Кто-то взбунтуется, кто-то побежит дальше. На бунтах и ловле убытков получится больше, чем выгоды.

— Тысячи землепашцев, — рассудил Бьярн.

— Десятки тысяч. Для начала. Потом сотни, — вновь без запинки согласилась Хель, и было видно, что эти вещи она уже не раз обдумывала, наверняка обсуждала и с Артиго. — Чтобы, опираясь на их силу, приводить под руку истинного императора уже миллионы. И вот, что можно сделать по этому поводу…

— Поскольку вы нарушили договор, господин Артиго Готдуа вас покарает. И возьмет славный город Дре-Фейхан в свое непосредственное управление. А затем передоверит эту заботу его милости барону Молнару. Поскольку интересы и планы господина Артиго простираются существенно дальше, чем один городок, пусть большой и умеренно богатый.

— Он вас обманет! Ударит в спину и предаст, как только вы скроетесь за горизонтом.

— Это возможно, — согласилась Хель. — Но мы рискнем. Посмотрим, сколько в душе «человека чести»… подлинной чести.

Она тихонько и презрительно фыркнула, демонстрируя глубину веры в наличие таковой субстанции.

— Но барону все равно понадобятся верные и знающие люди! — Шапюйи развел руками. понимая, что наступает либо его звездный час как юриста и оратора, либо время самого тяжкого провала. — Мы готовы проползти в рубищах и на коленях перед ним, надев петли на шею. Готовы оплатить штраф и сделать взнос в скарбницу барона. Мы оплатим ему достройку замка. Соберем контрибуцию со всего Фейхана, с каждого жителя, включая младенцев. Только позвольте нам жить!

— Город богат, — сумрачно вымолвил податный советник. — Многое припасено в сундуках, замуровано в стенах, прикопано в дальних углах. Мы плоть от плоти Фейхана, кому, как не нам знать это. Живые мы отдадим гораздо больше, чем вы соберете с мертвых.

— Но вы и так все это сделаете, — констатировала Хель. — Точнее, сделают ваши преемники. Все вышеуказанное и многое сверх того. Ваше имущество будет конфисковано, семьи навечно изгнаны из города. И я думаю, барон сумеет компенсировать расходы за счет Фейхана. У Молнара для этого откроются широкие возможности.

Юрист помолчал, нервно ломая худые старческие пальцы. И в конце концов негромко спросил:

— Но ради чего все это? Ведь то ненужная, бессмысленная жестокость.

— Бессмысленная жестокость, — повторила Хель, и что-то неуловимо переменилось в женщине. Она задумчиво посмотрела в окошко, где уходящее солнце как раз показало желтый краешек, озарив напоследок тюремную камеру. Заключенные боялись вздохнуть. И Хель заговорила.

— Когда-нибудь вашу смерть опишут в хрониках и летописях. Когда-нибудь исследователи, историки, да и просто люди сломают множество копий, испишут множество бумаги, пытаясь понять мотив. Наверное, завтрашнюю казнь припишут бурной, жестокой и тиранической натуре императора Артиго. А может наоборот, этот… казус объяснят хладнокровной расчетливостью. Дальновидной политикой, которая сразу и всем дает понять, какова будет цена измены. И насколько неизбежным окажется возмездие.

Она вздохнула и, наконец, сменила позу, мягко перешагнула с ноги на ногу, поправила чуть сместившийся на бок плащ, провела кончиками пальцев по гладкой стали клевца.

— Но правда проста, и ее будем знать лишь мы с вами. Вы умрете… Не потому, что нарушили договор. Не потому, что изменили слову. Не потому, что вредили Артиго Готдуа. И даже не потому, что изувечили его приближенного. Все это можно было бы не простить, но… скажем так, забыть. Оставить в прошлом ради будущего. Ради выгоды и прибыли…

— Так сделайте это, — прошептал Шапюйи.

Короткая судорога исказила мрачное лицо Хель, будто расколола и на секунду превратила в дьявольскую маску. Оскал, преисполненный до краев бесконечной ненавистью.

— Нет. Вы умрете. Нет, даже не так. Вы сдохнете, — прошипела она сквозь зубы. — Потому что разрушили мою больницу, убили моих больных и моих лекарей. За это вам не будет ни прощения, ни легкой смерти.

— Но вы же так умны! Так расчетливы! — заломил руки Шапюйи. — Неужели месть ради мести так застила вам очи?!! Ты… вы убьете лучших, умнейших людей города из-за каких-то… нищих? Они же пыль человеческая, бесполезная дрянь и мусор! К тому же за страдания при жизни воздастся им в посмертии. А мы… мы…

Он, быть может впервые за долгую практику, не нашел, что еще сказать, и начал озираться, протягивая руки к сокамерникам, будто упрашивая их найти верные слова. Достучаться до безумной экзекуторши, указать ей на то, что нельзя, немыслимо измерять и тем более ставить вровень несоизмеримое. Теперь много рук тянулось к Хель, выражая самую искреннюю мольбу, можно сказать ее дистиллированную, предельную степень.

— Вот именно этого я ждала, — Хель качнула головой. — Страх за страх. Ужас за ужас. И смерть за смерть. Я увидела то, что хотела, и я довольна.

Руки молящих опускались, медленно, дергаными движениями, будто хозяева никак не могли, не желали поверить в услышанное.

— Да, — согласилась Хель. — Именно так. Нельзя убивать нищих. Нельзя убивать больных. Нельзя убивать рожениц. Нельзя мучить детей голодом и дикостью невежества. Очень многих вещей делать нельзя. И вы больше их не сделаете. Однако не беспокойтесь. Если ад есть, за то, что вы сделали, вам туда прямая дорога. И неважно, будете вы жариться на раскаленной решетке или вечно замерзать в бескрайней ледяной пустоши. Вы окажетесь в хорошей, многочисленной компании. Еще многие и многие отправятся вслед за вами. Потом… Когда мы начнем строить новый мир, живущий по новым правилам.

Юрист глубоко вздохнул, опустив руки, сцепив пальцы, чтобы унять их дрожь.

— Когда говорили, что ты не человек, я не верил домыслам, — произнес он, глядя прямо в глаза Хель, не опуская взгляд. Это было непросто, и все же правовед старался. — Когда вас хотели убить, я протестовал. Я призывал к умеренности. Предлагал решить вопрос без лишней жестокости и кровопролития. Апеллируя не к железу, а к закону и букве договора. Теперь жалею. Надо было всех вас перебить без всякого сострадания, как бешеных лисиц. Моя совесть была бы нечиста, это преследовало бы меня до смерти, а может и за ее порогом. Но сколько жизней я бы сохранил столь малой ценой…

— Да, — с легкостью согласилась Хель. — Но можно было просто не трогать мою больницу. И тогда все остались бы живы. Включая многих горожан и солдат. Так что вам не удастся заразить меня чувством вины.

Плечом к плечу рядом с Шапюйи встал его племянник. «Шляпу» била дрожь, и все-таки молодой человек храбрился, как мог. Хель посмотрела на него и едва заметно кивнула, будто признавая смелость перед лицом страшной судьбы. Гордо выпрямился и главный советник. Ему не удалось выдержать лед серых глаз, но голос градоправителя был почти ровным.

— Я не знаю, ради чего это… — он обвел камеру вытянутой рукой, всем видом демонстрируя, что разумеет куда более обширную категорию. — Не понимаю твоих целей. Но если даже начало пути так изобильно полито кровью… не будет тебе удачи.

— Я не верю в удачу, — вновь пожала плечами Хель. — Я верю в систематизированное законодательство, налогооблагаемую базу, тотальную пропаганду, мобилизационный потенциал и концентрацию людских ресурсов. Вы не понимаете, что значат эти слова. Но другие узнают их и поймут. А вы будете лишь первой веточкой, которую я брошу в большой костер. Да, я сожгу в нем многое… и многих. Но правильно все же было сказано про цель и средства. И если я чему и научилась эти годы…

Она помолчала и неожиданно буднично вымолвила:

— Впрочем, это уже лишнее. Я увидела то, что хотела. Молитесь, если пожелаете. Не думаю, что это как-нибудь облегчит ваши страдания, но кто знает…

— Нам нужен священник! — возвысил голос Шапюйи-старший, ухватившись за последнюю возможность. — Мы хотим провести ночь в праведных размышлениях и молитвах, под присмотром духовника!

— Обойдетесь, — отрезала Хель. — У Шабриера нынче другие заботы. Поп завтра напутствует вас перед эшафотом. Этого достаточно. Не стоит разносить содержание нашей… беседы за пределы этих стен.

— Пусть будет так.

Шапюйи постарался выпрямиться еще больше, сохранить достоинство идущего на верную смерть.

— Пусть будет так! — повторил он почти уверенно и почти твердо. — Я шагну к виселице как мученик! Мы встретим наш удел достойно, и Пантократор примет нас в Свою руку!

Лица сподвижников храброго юриста отнюдь не выражали такую же смелость. И Хель улыбнулась, неожиданно, с добродушным удивлением, словно правовед остроумно пошутил. Эта улыбка получилась столь обезоруживающей и миролюбивой, что на бледных и грязных, заплаканных лицах узников расцвели ответные — слабые, робкие, полные драгоценной надежды.

— Виселица? Нет, ни в коем случае, — покачала головой Хель. — Вас ждет иная судьба.