Справедливость для всех

Глава 14 Наследники победителей

Часть III

Строгие правила

Гвозди бы делать из этих людей. Один только нюанс надо держать в памяти:

эти славные люди сами из кого хочешь нарубили бы гвоздей.

Олег Дивов

Глава 14

Наследники победителей

У пристройки, которую Елена приспособила под медицинскую палату для одного пациента, лекарку перехватил бретер.

— Что с тобой? — не тратя лишних слов, вопросил он.

— ?

— Ты сама не своя. Что случилось?

— Тебе кажется.

— И все-таки.

Он встал, чуть развернув плечо, преградив путь, но так, чтобы это не казалось чрезмерно агрессивно и напористо. Дескать, настаиваю, однако не совсем до упора.

— Я слишком хорошо тебя знаю, — сумрачно сказал он и тут же поправился, добавив нотку лести. — Насколько тебя вообще можно хорошо узнать.

Елена посмотрела на него, тихо вздохнула.

— Я… У меня странное чувство. И оно никак не отпускает.

— Что случилось?

Она вздохнула опять. С одной стороны категорически не хотелось признаваться в каких-то душевных… даже не проблемах, а неких странностях. С другой, а с кем еще пооткровенничать, как не с… а с кем, собственно?

Елена кинула взгляд на солнце, прикидывая сколько времени она может потратить, учитывая, что не стоит задерживаться чрезмерно. Попутно женщина задалась вопросом, которого избегала даже в мыслях: кем ей приходится мрачный бретер?

Любовь?.. Вряд ли, хотя и возможно. Лютик говорил: любовь имеет форму груши, ее хрен опишешь. Что такое любовь, как ее измерить? Да, симпатия, уважение, влечение, желание, в конце концов — все указанное определенно имеет место быть, но достаточно ли этого? У молодой женщины имелся слишком усеченный и специфический жизненный опыт, в котором покойников имелось больше, чем романтических моментов. Не хватает компетентности для сравнения…

Просто любовник? Как-то мелко, недостойно сути отношений, что связали убийцу и целителя. Любовник — это что-то для эпизодических, ни к чему не обязывающих встреч. Ради любовника не отправляются в сердце города, пылающего бунтом всех против каждого, во дворец, где кровь льется как вода.

Спутник, возможно? В местном значении этого слова, то есть человек, связанный некими особенными условиями, соображениями, долгом. Ну… может быть.

Ладно, нет нужды ломать голову над теоретическими вопросами сложных отношений, когда на повестке более практические заботы.

— У меня странное чувство, — повторила она. — Кажется, в моей жизни есть нечто, чего быть не должно. И наоборот, отсутствует что-то крайне важное.

— Боюсь, не понимаю, — качнул головой бретер.

— И я не понимаю, — тяжело вздохнула она. — Если бы так просто было выразить словами…

Вот как передать ему ощущение того, что память похожа магнитофонную ленту, из которой вырезали кусочки, аккуратно склеив обрезки скотчем? Работа идеальная, какие-то части записи отсутствуют невосстановимо, но все же мелодия уже не цельная, и это чувствуется.

Нет подходящих слов и категорий…

— Например, граф Весмон. Граф настоящий, из плоти и крови, а также… сала. Я видела графское… — Елена хмыкнула. — Пузо. Оно неподдельное, настоящее. Мы с Адемаром говорили о многом. Обсуждали разные вещи, идеи, мысли… Он очень… как бы сказать-то… детальный, вот. И все же… Я не могу избавиться от чувства, что Весмона быть не должно. По крайней мере, в моей жизни. Он посторонний. Как вырезанная из бумаги сложная фигура. Ее аккуратно приклеили поверх страницы, где уже имеется свой текст с иллюстрациями.

— Да, — слегка ошарашенно согласился Раньян. — Действительно, необычно и странно. Ну…

Он подумал немного.

— Это, я так понимаю, пример того, чего быть не должно?

— Да.

— А что же тогда исчезло?

— Если бы я знала… Что-то важное, очень важное. Но его просто нет. Есть только тень. Словно дым на ветру. Слезы под дождем…

Сказала и сама удивилась, как поэтично все это прозвучало. Хотя что-то из сказанного, кажется, было цитатой, которую подкинула память.

— Например… — Елена достала из поясной сумки три деревянных шарика. Подержала на раскрытой ладони, подбросила разом и один за другим поймала все, не дав упасть. Поместила шарики на тыльную сторону ладони, повторила тот же фокус.

— Кто научил меня этому?

— Хммм… — Раньян сдвинул брови. — Я?

— Наверное. И все же… не помню. Хотя должна. Но Чертежник точно мне этого не показывал. А ты помнишь?

— Нет… — бретер еще больше нахмурился. — Но я многому тебя обучил, что-то могло и забыться. Не само знание, а как оно приобретено.

— Могло, — согласилась фехтовальщица, отправив шарики в суму. — Конечно, могло… В общем, мне как-то не по себе от этого. Что-то не так. Что-то не в порядке в мире, — подвела она итог. — Но я не могу даже оговорить, что не так.

— Здесь я не помощник, — признал Раньян. — Я в силах поразить лишь того врага, который облечен в плоть.

Еще один пиит, меланхолично подумала Елена. Место здесь, то ли, такое, люди начинают говорить красиво, прямо поэтически…

— Ты к нему? — спросил бретер, хотя ответ, в сущности, был очевиден.

— Да. Есть у меня одна мысль… пришла в голову, пока говорила с Молнаром. Хочу использовать. Не откладывая.

— Нужна помощь?

Елена поразмыслила, оценила «за» и «против». Решила:

— Нет, пожалуй, не стоит. Это будет очень… личное.

— Хорошо, — кивнул он. — Я подожду здесь.

— Да.

В комнате было тепло, чисто, пахло сугубо фармацевтически, то есть душистыми травами, уксусом, самогоном для дезинфекции, отфильтрованным соком триклина, толченым подорожником и мазью на основе параклетовой травы против лихорадки и воспаления.

Витора как раз пыталась накормить больного, а Марьядек, упрямо сжав губы, старательно отворачивался от кусочка хлеба, размоченного в молоке с медом.

— Он не хочет, — как обычно, едва ли не шепотом, констатировала служанка очевидный факт.

— Я вижу, — критически покачала головой лекарка. — Наверное, потому, что он дурак, желающий сдохнуть. Вытри ему физиономию, перемазался, как ребенок.

Браконьер, услышав оскорбительное замечание, проигнорировал и его, и автора, еще сильнее стиснув зубы.

— Оставь нас, — сказала Елена Виторе. — А я посмотрю, как у нас дела. Хотя нет, постой. Вернись. Перестелим ему. Вдвоем сподручнее. Потом иди. Остальное я сделаю сама.

Сменив, при помощи Виторы, наволочку и простыни, она деловито, профессионально выполнила осмотр больного, проверила раны, держа безразлично-производственное лицо. Все неприятности браконьера были знакомы, лекарка не раз имела с подобным дело, включая ампутации. Но страшно и горько смотреть на увечья, причиненные близкому человеку, попутчику, сподвижнику, фактически другу. Елена старалась быть осторожной, применяя все искусство медика, но Марьядек испытывал ужасную боль. Однако изувеченный горец лежал словно колода, безучастно, лишь кусая губы. Казалось, из взгляда раненого ушла сама жизнь. Тело его было в домике, на кровати, испытывая страдания, лежало на чистой, перестеленной простыне, но душа… Лекарка боялась, что ее здесь больше нет. И с большой вероятностью, навсегда.

Елена опасалась (и, строго говоря, была почти уверена), что проведенные варварским образом ампутации, да еще столь обширные, приведут к воспалению, лихорадке, гангрене, а затем и неминуемой гибели. Но, видимо, Двое или в кого там верил Марьядек, сочли, что их творению пока не вышел срок земной жизни. Швы заживали хорошо, температура была высоковата, и все же далека от бредовой горячки, столь часто убивающей раненых после операций. Обращаясь к личному опыту Елена сейчас рискнула бы предположить, что при должном уходе горец имеет отличные шансы выжить. Если бы еще не пустой взгляд человека, потерявшего в жизни все, от здоровья до надежд.

Елена уже сталкивалась с подобным отношением к увечью. Взять хотя бы Тину, арбалетчицу на службе графа Адемара. Она ведь, в самом деле, готова была расстаться с жизнью, только бы не ложиться под ампутационную пилу.

Потерю члена или глаза очень часто — не всегда, но по большей части — воспринимали как ущербность, неполноценность. Причем не функциональную, а какую-то принципиальную. Глубинную, можно сказать. Наверное, как-то все это было связано с происхождением. Для человека состоятельного телесный изъян весьма неприятен, и все-таки не фатален, поскольку серебро и золото решают много проблем. А вот для простолюдина, коим браконьер являлся, увечье становилось клеймом. Бедняк вынужден трудиться все время, для него сила и физическое здоровье — основа бытия. Только дряхлая старость оправдывает безделье. А калека не может полноценно работать, соответственно повисает на роду, деревне, цехе, как ярмо, вырабатывая меньше, чем требуется для его содержания. Умереть от голода, пока есть возможность кормить, не дадут, но и отношение соответствующее. Плюс опыт солдата в анамнезе, а у тех все было еще страшнее. Увечного крестьянина или городского может содержать обчество. А солдату одна лишь дорога — на паперть с чашкой для подаяния. Или в самый низ общественной пирамиды, в такие чернорабочие, на которых даже городская беднота глядит сверху вниз.

Да уж, неудивительно, что с точки зрения Марьядека жизнь его закончилась, осталось лишь постылое доживание из милости бывших сотоварищей.

И что здесь можно придумать?..

Елена сменила повязки, заученно вымыла руки, протерла самогоном. Коже рук это было не полезно категорически, однако с учетом обилия царапинок и ссадин, приходилось выбирать между сухостью и риском подхватить заражение. Малым риском, надо сказать, но лекарка не собиралась давать микрофлоре ни единого шанса.

Женщина посидела немного на табуретке, глядя пациенту в глаза. Марьядек по-прежнему хранил молчание, уставившись в низкий потолок, где из щелей торчала пакля, обросшая паутиной, пылью и, кажется, чуточку мхом. Ни к селу, ни к городу, лекарке вспомнилась история Деда о том, как однажды, в стародавние советские времена, некий бедолага в деревенском сортире, забыв газету, использовал для подтирки такую вот паклю. На его несчастье, то была стекловата, замусоренная до потери изначального вида.

Пришлось очень сурово поджать губы, скрывая усмешку.

Моргал больной редко и медленно. Елена думала о том, что единожды она сумела провести годную психотерапию. Душевные травмы Гамиллы это, разумеется, не вылечило, однако в целом арбалетчице беседы помогли. Удастся ли сейчас заставить струну чужого рассудка звучать правильной нотой, дабы расколоть сумрачное безмолвие, поглотившее душу калеки?

В голове крутилась непрошенная и беспощадно-правдивая мысль: в такой ситуации что ни попробуй, хуже не будет. Поэтому надо без промедления брать и делать.

За стеной тихонько зазвучала калимба Гаваля. Вчера у него с Еленой состоялся непростой разговор, который закончился чем-то вроде импровизированного джем-сейшена. Менестрель отпирался, как мог, не желая возвращаться к музыкальному искусству, но женщина буквально заставила его наиграть по образцам, запомнить и практиковаться. Хотя для этого пришлось рассказать в деталях, ради чего задумано и какую пользу может принести для всех в грядущем предприятии.

Первая мелодия «легла» на флейту, словно писалась конкретно под этот инструмент. Со второй было сложнее. Несмотря на кажущуюся простоту, жесткий ритм «2+1» на духовом получался очень слабо, невыразительно. Зато с калимбой вышло более-менее приемлемо. И уж совсем хорошо все должно было зазвучать на барабанах… но это уже следующий шаг, когда в пределах досягаемости будут какие-нибудь солдаты и, соответственно, барабанщики.

Армия, грустно подумала женщина. Распорядок, шагистика, приказы, полевая медицина — самая ужасная часть науки о лечении. Вот Марьядек например… С белой повязкой на две трети лица и головы, с белыми же бинтами на культях… ну, ладно, не белыми, скажем прямо. Но все-таки. Если сделать снимок, это вполне можно демонстрировать как сцену из полевого госпиталя Великой отечественной. Наверное.

Раненый. Госпиталь. Великая отечественная война.

Поток ассоциаций вернул ее к мысли, с которой собственно все и началось. С желания использовать для прикладной психотерапии обман… Голую, наглую ложь, но ложь во благо.

Надо решаться. Надо.

Что ж, была, не была… Елена тяжело вздохнула, преисполняясь злой решимости.

— Ты слышишь меня? — строго вопросила она. Марьядек отмолчался.

— Сам виноват, — пожала плечами лекарка и безжалостно, сильно ткнула его пальцем в бедро немного выше линии отсечения.

Можно витать безрадостными думами где-то вдалеке, однако зверскую боль тела игнорировать сложно. Пациент предсказуемо взвыл и дернулся, шипя страшные ругательства. В комнату потихоньку заглянула Витора, очевидно, испугавшись за госпожу.

— Лечу, — строго пояснила женщина, и служанка торопливо затворила дверь.

— С-с-котина… — проскрипел пациент, стараясь погладить, успокоить культю здоровой рукой. От этого швы растревожились, и стало еще больнее. Марьядек тяжело, быстро задышал, корча ужасную рожу из-под повязки.

— Слышишь меня? — повторила женщина.

— Зараза! — возопил Марьядек злобным шепотом, чтобы не напрягать грудную клетку и не тревожить обрубок плеча.

— Сейчас ткну опять, — пообещала Елена, и больной заскрипел зубами в беспомощной злобе.

— Слышу! — выдавил он, в конце концов, с искренней ненавистью.

Ненависть, это хорошо, подумала Елена. Уже какая-то эмоция, уже яркое чувство. А теперь постараемся яркий уголек раздуть поярче и направить его энергию в сторону полезной деятельности.

— Хорошо, — кивнула она. — Слушай дальше.

Целительница строго прищурилась, сверля пристальным взглядом пациента. Марьядек ответил злой гримасой.

— Лежишь, страдаешь, — констатировала жестокая лекарка. — Чувствуешь себя никому не нужным и бесполезным. Жизнь кончилась и все такое. Верно?

Марьядек посмотрел еще злобнее, но Елена продемонстрировала ему палец, и больной свирепо гаркнул:

— Да! Будь ты проклята, зараза рыжая…

Помолчал немного и добавил с оттенком снисходительности, как настоящий воин глупой бабе, которой не дано понять мужские горести пополам с бедами:

— Что б ты знала об этом…

— Уж не тебе решать, — фыркнула женщина и повторила бодрящую манипуляцию с комментарием. — Вот наказание за глупость.

В этот раз Марьядек шипел, рычал и сквернословил намного дольше, причем в голос. Судя по шагам снаружи, а также боязливым речам, за стенами это все услышали, гадая, лечит рыжая стервь калеку или все-таки злобно пытает. Теперь внутрь заглянул мрачный и сосредоточенный Гаваль. Убедился, что все живы и не происходит ничего экстраординарного, молча кивнул и пропал. Впрочем, судя опять же по шагам, остался рядом, наверное, подслушивать. Ну и ладно, пусть его.

Отмучившись, калека не пытался больше злобствовать и провоцировать. Он молча смотрел на мучительницу, изможденное лицо горбоносого пикинера блестело бисеринками пота. Не разошлись бы швы, обеспокоенно подумала женщина, однако вслух вымолвила:

— Я буду говорить, а ты внимательно слушать. Очень внимательно. Но для начала…

Она подняла вверх один палец, как истинная верующая в Единого. Торжественно и вдохновенно сказала:

— Клянусь моей верой, своей жизнью, жизнью моих предков, жизнью моих детей… когда таковые увидят свет. Клянусь, что все сказанное мной дальше это правда, только правда и ничего кроме правды. В моих словах не будет ни слова лжи.

В глазах Марьядека сквозь боль и злобу промелькнуло нечто похожее на искру любопытства.

— Я дочь, внучка, правнучка победителей, — властно произнесла женщина. — И пусть это останется между нами… Пока, во всяком случае. О моем происхождении людям знать еще рано. Но за мной прочная, долгая цепь из многих поколений героев.

Марьядек чуть повернул голову, чтобы лучше видеть. Елене вспомнилось, как однажды, первый и последний раз, ей поставили горчичники. Было ужасно неприятно, до настоящей боли, но по телевидению показывали мультфильмы, и неудобство почти не ощущалось. Вот, что значит переключение внимания и концентрации. Кажется, удалось завладеть интересом калеки, осталось удачно развить наметившийся успех.

— А я знал, — проскрипел Марьядек надтреснутым голосом. — Господские повадки не скроешь. Как ни старайся. Мясо в руки не взяла ни разу, только двузубом цепляла. И все прочее.

Далась вам эта вилка, подумала Елена, вспомнив, что Флесса раскрыла ее непростую природу так же, по умению пользоваться столовыми приборами. И чертов барон тоже вниманием не обошел. Но не руками же есть, в самом деле! Обойдутся.

— Был средь них один воин, всадник. Звали его… — Елена сделала паузу в пару мгновений, переиначив на местный лад и так, чтобы звучало «поблагороднее». — Алексиос Мерсье. Ему не повезло…

Женщина тяжело вздохнула, опустив глаза и выражая всей невербальностью скорбь о печальных событиях минувшего.

— … Этот храбрый воин принужден был сразиться в день холодной и лютой зимы. Враг был страшен. Рыцарь победил, но был тяжело ранен в обе ноги. А потом еще долго выбирался к людям через заснеженный лес.

Марьядек заворчал. Елена замерла, опасаясь спугнуть удачу. Видя, что рассказчица не поняла, раненый буркнул чуть громче:

— Что с бронелоба взять… Сидят на своих конях, ноги не берегут…

— Это был умелый воин! — Елена вступилась за родственника по нации. — И поскольку остался один, без оруженосца и слуг, можешь сам понять, как сурово там бились.

Кажется, достучалась… Марьядек повернулся насколько возможно без непереносимой боли, пристроил поудобнее обрубок руки, внимательно слушал.

— Несколько дней он полз через заснеженный лес, один, израненный, — вымолвила она. — И все-таки выбрался к людям, в деревню. Однако переломанные ноги обморозил до черноты.

— И его там не прибили? В деревне. Одного-то? — с подозрением вопросил Марьядек.

— Нет, он был уважаемым рыцарем, — отрезала рассказчица. — Прибили бы, так и никто бы историю не узнал, — и рискнула. — Дальше рассказывать?

— Ага, — осторожно, стараясь не двигать членами, кивнул слушатель.

— И ему отняли обе стопы.

Теперь лекарка завладела вниманием калеки полностью. Она взяла драматическую паузу, делая вид, что проверяет повязки. Марьядек облизывал сухие губы и нервно ждал.

— Обе, — значительно повторила женщина. — Но как ты думаешь, закончилась ли на том его жизнь воина и мужа?

Грандиозным усилием лекарка удержалась от нервного смеха — очень к месту (или наоборот, не к месту) вспомнилась история про паровозик, «который смог» и катился вперед, несмотря на выдавленные глаза машиниста и прочие ужасы. Сдерживание улыбки получилось даже лучше ожидаемого — Марьядек, увидев страшную гримасу Хель, принял ее за суровую назидательность.

— Нет! — ответила она сама себе, сжав кулак ради пущей выразительности. — Потому что он был храбрец и герой. Для начала столяр и лекарь сделали Алексиосу деревянные ноги. Он учился ходить, как младенец. Это было непросто, и все же он сумел.

Лицо калеки выражало гамму живых, неподдельных чувств. Скепсис, недоверие, но в то же время надежду и воспоминание о настоящих безногих, которые действительно временами пользовались грубыми протезами.

— А затем седельник изготовил седло с особыми стременами.

На самом деле она понятия не имела, требуются ли в подобных случаях какие-то специальные седла, но решила, что лишним такое упоминание не будет. В конце концов, кто проверит и уличит?.. Больше мелких деталей — больше правдоподобности в рассказе.

— Алексиос, так же как ходить, учился заново и верховой езде. И выучился! Пеший воин без ног мало чего стоит, это правда. Но верхом, уже другое дело. Особенно если рядом хорошая свита, готовая поддержать и прикрыть. Мерсье прожил еще долгие годы. Участвовал во многих битвах и умер своей смертью. Окруженный почетом и уважением. Я знаю об этом, потому что он числится среди моих предков.

Учитывая, что понятия «нация» в земном понимании тут попросту нет, подумала Елена, то русский/советский народ можно посчитать за большую семью. «Род» в широком смысле. И формально это будет правдой. Ну, почти. Есть, конечно, сомнительные аспекты, но ради благого дела можно чуть-чуть смазать границу. Пусть осудит рассказчика тот, кто сумеет объяснить аборигенам концепцию разноязыких народов, живущих по краям огромного мира. А поскольку таковых нет… То и ладно.

Женщина помолчала, все так же строго уставившись на пациента. Тот тяжело и трудно дышал, блестя единственным глазом.

— Он был кавалером… — выдавил, в конце концов, Марьядек, и рассказчица возликовала. Горец поверил в саму идею, в существование рыцаря-калеки. А убедить страдальца в том, что путь Мерсье может повторить кто-то другой, это уже вполовину легче. Или даже на две трети. Только осторожно, убедительно… и агитационно.

— И что? — картинно удивилась Хель. — У нас лошади закончились?

Она стала демонстративно загибать пальцы.

— Что было у храброго рыцаря для его подвига? Конь. Есть. Столяр? Найдем, их везде хватает. Медик, определивший, как следует сделать протезы… ну, то есть деревянные ноги?

Елена развела руками, показывая, что сомневаться в наличии медицинского специалиста сейчас было бы странно и глупо.

— Седельник. С этим посложнее будет, но и такого мастера найти по силам. В конце концов, у нас тут целый барон поблизости. И я не помню, чтобы Ауффарт ездил, положив шкуру вместо доброго седла под сиятельную задницу.

Марьядек невольно фыркнул, улыбнулся, очень криво и болезненно, однако Елена окончательно уверилась, что идет верным путем.

— И остаются… Храбрость. Упорство.

Она очень строго нахмурилась и поглядела на Марьядека со значением, стараясь воспроизвести образ учительницы, настолько суровой и требовательной, что перед ней готов напрудить в штаны самый отъявленный хулиган. Убедившись, что пациент проникся и внимателен как никогда, Елена замогильным голосом произнесла:

— То, чего ты лишен.

Она откинулась назад, скрестив руки на груди, будто отгородившись от столь низкого, ничтожного человечишки. Марьядек замер на мгновение, переваривая услышанное, и с глухим рычанием рванулся к оскорбительнице, намереваясь, похоже, удавить ее одной рукой. Боль остановила разъяренного калеку, швырнула обратно, заставив буквально завыть. Снаружи опять сунулся Гаваль — точно, подслушивал.

— Брысь! — без политесов рявкнула целительница и подумала, что если получится, в Несмешной Армии будет уже двое кривых. Причем оба на правый глаз. Учитывая побитость Кадфаля и опасность грядущего мероприятия, скоро в компании вообще не останется здоровых людей.

Когда Марьядек перестал завывать и отдышался, Елена склонилась над ним и швырнула в лицо унизительные слова:

— Да, от тебя осталось пол-человека, но это все же половина! Сломанный меч так же способен убить. Часть богатства — уже не бедность. Доля от полного здоровья это все же не смерть. Но чтобы воспользоваться оружием, деньгами, оставшейся силой, нужно хотя бы стараться! Хоть что-нибудь сделать, например, учиться шагать заново. А ты способен только жалеть себя. Ты слаб. Ты жалок. Ты ничтожен. Ты не достоин доверия своего Императора.

Она склонилась ниже и, казалось, взгляд серых глаз сжигает Марьядека заживо, столько в нем было силы и настоящего, искреннего презрения. И очень тихо, едва ли не шепотом Елена закончила:

— Ты не достоин моей веры в тебя.

Тишина сгустилась в комнате. Лишь потрескивала на столе свечка под чашкой с лечебной травой. Губы калеки дрогнули, глаз часто заморгал. С полминуты горец крепился, а после одинокая слеза скатилась по щеке, за ней еще одна и еще… И Марьядек из Керазетов разрыдался по-настоящему. Елена опустилась на колени перед кроватью и очень аккуратно, с осторожностью обняла товарища, прижала к себе с материнской нежностью. Она ничего не сказала, потому что слова здесь были не нужны.

Каждый из нас меняется, подумала она, чувствуя, как содрогается худое, истощенное тело, на котором даже сквозь одеяло можно прощупать все ребра. Мы идем дорогой испытаний через огонь, кровь и смерть. И меняемся в этом горниле. Артиго из аутичного мальчишки превратился еще не в юношу, но уже в отрока, который одержим страхом и жаждой власти ради защиты от страха. Гамилла оставила в прошлом своих демонов, но стала ли ее жизнь легче? Витора шаг за шагом превращается в нечто удивительное, то ли восхитительное, то ли пугающее. Гаваль повзрослел за одну страшную ночь. Раньян принял то, что он больше не бретер, не лучший мечник в своем поколении. Принял и безоглядно шагнул дальше. А теперь преображается Марьядек, случайный встречный, которому за монетку вырезали наконечник стрелы из ноги… К худу это или добру?.. Кто знает? Увидим.

Горец перестал дрожать, всхлипнул последний раз, трясущейся рукой вытер слезы. Елена ждала его первые слова, и были они:

— Мне… нужен костыль.

— Он у тебя будет, — кивнула пропагандистка-агитаторша.

— И какое-нибудь прозвище, — все так же криво усмехнулся калека. — И так ведь придумают кличку. Не хотелось бы называться… «полумужем»… Может быть… Мерсье?

— Нет, — покачала головой женщина, и огонек, пылающий в темных глазах Марьядека начал вновь гаснуть.

— Ну да, я недостоин… имени столь великого воина… — потерянно выдохнул он.

— Нет, — улыбнулась Елена. — Если ты будешь упорен и храбр, то превзойдешь его. Мерсье все-таки не служил Императору. А ты можешь послужить. Если захочешь и постараешься Негоже скрываться в тени славы чужого имени тому, кто в силах добыть величие и честь собственными трудами.

— Да?.. — робко спросил он.

— Да! Мы будем называть тебя… — Елена задумалась на мгновение и, повинуясь нахлынувшему вдохновению, сказала. — Железный Хромец!

Она не помнила, кого так называли в истории Земли, не смогла бы вспомнить, пожалуй, и под страхом смерти. Но мрачное прозвище великого завоевателя всплыло в памяти как по заказу, в идеально точный момент.

— Ногу сделаем деревянной, чтобы легче ходить было. Но руку следует выковать из самой прочной стали, — вдохновенно ораторствовала Елена. — Ты не будешь скрывать их, наоборот! Вместо человеческой руки кузнец пусть сделает демоническую лапу с когтями. С длинными узкими пальцами, как у коршуна или ястреба. Чтобы зловеще скрести… по чему угодно. И обязательно красная повязка на глазнице, цвета пролитой крови. Каждый будет видеть, что вот идет Он! — последнее слово Елена отчетливо выделила, лязгнула голосом как сталью брони. — Тот, кто презирает телесную слабость и смеется над своим увечьем. Потому что Он побеждает врагов и служит Его Величеству не рукой и ногой, а силой ума! Знаниями, опытом и приказами!

Она умолкла, ожидая, что скажет будущий носитель зловещих протезов. Марьядек замер, дико вращая единственным глазом. На бинтах в самом деле выступили красные пятнышки, к счастью небольшие. Наконец увечный боец выдохнул и попробовал что-то сказать, однако захлебнулся воздухом и откинулся на тощую подушку, морщась от боли, колотя здоровой рукой по раме кровати, вымещая злость и ярость на бездушном дереве.

— Вечером я зайду еще раз и спрошу, готов ли ты. Если да, найду местного плотника, — пообещала Елена. — И он сделает костыль. Самый простой для начала. И ты станешь учиться ходить заново. Как младенец, впервые вставший на ноги. Будет очень трудно. И очень больно. Придется зажимать опору меж торсом и культей. Но дорогу осилит идущий. Каждый день ты будешь становиться Хромцом, понемногу, шаг за шагом. Ну… Или нет.

Она вздохнула.

— Тогда я не вижу смысла тебя мучить разными упражнениями. От голода не умрешь, слугу найдем. Но… Про Мерсье будут помнить и дальше. А тебя забудут. останется разве что пара строчек в какой-нибудь хронике. Дескать, был такой человек, но сгинул без следа, и что с ним дальше сталось — никому не ведомо.

Она подняла палец и внушительно покачала им, будто вразумляя дите со словами:

— До вечера. Думай хорошо, думай мудро. И ответ твой должен был окончателен.

Затем встала и вышла, не оглядываясь. В том числе и на шарахнувшегося в сторону Гаваля, который, разумеется, подслушивал.

'С тех пор минули десятилетия… Много раз я видел, какое влияние способна оказывать на людей Красная Королева. Она совершала невозможное, она заражала немыслимыми идеями, словно чумой, тысячи тысяч, поднимала их к невероятным свершениям и мановением руки отправляла на верную смерть. И они шли, славя Артиго Безжалостного и новый порядок, сгорая бесследно в пламени великих перемен. Так было… Однако никогда, ни до, ни после, не доводилось мне созерцать столь удивительного превращения. Разговор Хель с Марьядеком занял меньше времени, чем требуется малой церковной свече, чтобы стать оплывшим огарком. Но этого хватило, чтобы переменить безоглядно саму суть нашего славного браконьера.

С того дня закончилась история Марьядека из Керазетов и начался долгий путь Железного Хромца, одного из величайших полководцев Ойкумены, ставшего вровень с Великим Всадником, Каменным Молотом, Чертовым Землекопом, Дан-Шином Стеной, Адским Поваром и другими прославленными деятелями. Я видел каждый поворот этой дороги, каждое падение и взлет.

Говорили, Хромец не ведает страха. Шептались, что неведомы ему опасения, которые преследуют даже храбрейших из храбрых. Это неправда. Железный коннетабль и в самом деле не боялся ни людей, ни судьбы, ни дьявола, ни даже Бога. Однако была вещь, что вселяла в его душу истинный страх. С того самого дня и до последнего вздоха Марьядек боялся обмануть доверие Хель. Предать память о подвиге славного рыцаря Алексиоса Мерсье, который не был сломлен даже потерей ног… Загадочного воина, чьи следы мне так и не удалось обнаружить, даже когда я стал личным Письмоводителем Его Величества и самодеятельно приложил все усилия к тому'

Фокус с тремя шариками вполне реален, я видел его самолично в исполнении того же мастера, который балансировал палочкой на ладони.

История с уличным сортиром также имела место быть (только не в деревне как таковой, а в стационарном лагере геологов) — я собственными ушами слышал дикий вопль бедолаги, осознавшего масштаб трагедии. Эх, далекий 1992-й год…