Справедливость для всех

Глава 7 Причуды осадного положения

Сейчас…

Холодный ветер дергал одежду, старался прокусить шерсть. Внизу ледяной напор еще как-то сдерживали, рассеивали дома и заборы, здесь же, на вершине амбарной башни, «предгорный» мог разгуляться от всей души. «Предгорным» такой ветер называли потому, что, как считалось, он рождается в самом сердце Столпов, там, где в глубине высочайших гор скрыта земная ось, упирающаяся верхним концом в райские кущи, а нижним — прямиком в ледяной ад. Нижняя спица и вытягивает сатанинский холод, открывая оному путь в мир людей.

К этому суеверию добавлялся обширный список дополнений, поверий и обязательных действий. Не поворачиваться, например, лицом к предгорному ветру, потому что в его холодных струях резвятся чертенята, их можно проглотить невзначай. Кидать в очаги-печи осиновые щепки, потому что это дерево дает самый жаркий огонь и отпугивает нечистую силу. Обходить застигнутую на воле скотину, распевая молитвы и псалмы особым образом. Да много чего еще. И крайне желательно в такие часы, а то и дни, не заводить новую работу, особенно важную. Даже хлеб не стоит печь. Лучше всего быть дома, плотно затворив ставни, и далее смотри насчет осины.

Поэтому, когда Елена поднялась на «карандашный огрызок» (так она его назвала про себя), чтобы как следует поупражняться, местные, судя по всему, окончательно укрепились во мнении, что рыжеволосая дылда — ведьма. Или около того. В любом случае с нечистью эта стремная баба на короткой ноге и лучше держаться подальше. Елене было, в общем, наплевать, даже удобно — никто не сопит поблизости, косясь и пуская слюни. Интересно, воткнут ей в полотенце иголку с черной ниткой — вернейший способ разоблачения и победы над ведьмой? Поглядим.

В маленьких песочных часах сыпался речной песок. Держа обеими руками за углы тяжелый плащ, фехтовальщица закрутила перед собой «восьмерки». Вот вроде бы нехитрое занятие, начинается с легкостью, однако не имеет равных по комплексности проработки торса и рук, а также мучительности для спортсмена. В прошлой жизни самым ненавидимым упражнением у Елены были вращения и наклоны с палкой стоя — на время, а не число повторений. Кручение плаща уверенно приближалось к эталону.

Все-таки злой человек этот мастер Чернхау, недобрый. Хорошему эдакое злобствование в голову не придет.

Вертя плотную, тяжелую ткань болотного цвета, фехтовальщица вновь задавалась безответным вопросом: откуда взялся великанский добродушный «медведь»? Где научился так ловко управляться всевозможным оружием и как собрал набор поистине уникальных методологических «приемчиков»? Даже Раньян, скрепя сердце и отложив корпоративную гордость, был вынужден признать, что подобному не учат и в лучших бретерских залах Мильвесса. И кое-что мечник для себя позаимствовал.

В учении «медведя» не было изощренности, сложных приемов, а также иной премудрости, которую обычно ассоциируют с изысканным фехтованием. Большинство «сходок» мастер начинал и заканчивал пещерно примитивным ударом, начисто лишенным каких-либо изысков. Он, то есть удар, просто был чудовищно силен и сметал вражескую атаку или защиту — без разницы. Один раз даже Бьярн, привлеченный рассказами Елены, зашел «посмотреть». Самый могучий (несмотря на порубленность) боец в Несмешной армии никому не рассказывал, чем закончилось общение с фехтмейстером. Ограничился лишь одним словом: «Силен!».

Бонарт, внезапно подумалось Елене. Лео Бонарт, как он есть, но из доброй вселенной. Фехтовальщица сделала небольшой перерыв и, пока мышцы отдыхали, а кровь кипела в жилах, женщина взяла палку длиной от локтя до кончиков пальцев. По канону упражнение требовалось делать с длинным кинжалом (или коротким мечом) в ножнах, но женщина решила, что и без формализма сойдет. Намотала со стороны капюшона примерно пятую часть плаща на палку, так что получилось некое подобие тореадорского «капоте».

За это короткое время холод начал брать свое, подгоняя, напоминая, что праздность — грех.

Потребую сегодня нагреть хотя бы кадку воды, решила женщина. Напомню, что Параклету чистота благоугодна. Ибо так дальше жить нельзя. Скоро из посланника благородного кавалера я превращусь в немытое чучело с колтуном на голове.

Еще раз переведя дух, она перевернула двойной цилиндрик часов и закрутила капоте все теми же «восьмерками», но теперь одной рукой, затем другой, и далее чередуя, полсотни махов с каждой стороны. Здесь была своя тонкость — материя должна крутиться ровно, как флаг, не сминаясь, так что при кажущейся простоте занятия, мышцы оно прорабатывало сильно и жестко.

Чернхау вообще делал упор именно на силу рук и соответственно удара. Если Чертежник и Раньян ставили во главу всего Шаги, то есть способность правильно двигаться и работать с дистанцией, седой «медведь» отталкивался от грубой силы, точнее правильного приложения оной. Не пренебрегая умением шагать, фехтмейстер справедливо замечал, что на самом деле боец редко когда может реализовывать искусство Шагов «по школе». Стремительная драка, считай, свалка в толпе, строю, на тесной улице, лестнице, в коридоре… Гораздо чаще приходится не удивлять оппонентов рафинированным искусством, а выхватывать и бить со всей дури, перебивая силу силой. На резонное замечание ученицы, что ей это тяжело, а зачастую попросту невозможно по чисто физическим причинам, мастер не менее резонно отвечал, что лучше стараться и что-нибудь уметь, чем не уметь вовсе. Потому что даже половинная способность хороша, когда на кон ставится жизнь.

Крутящееся полотно разметало мусор по углам, разгоняло ветер. Женщина глянула сверху вниз на глуповато-изумленные лица тех, кто за ней наблюдал. Таковых оказалось не меньше десятка — стража, пара дворовых слуг, крестьянин с тощим мешком, конюх, кузнец (у которого женщина взяла граненый лом для вращения над головой) еще какие-то люди. Елена хмыкнула, подумав, что теперь ее точно назовут колдуньей — очевидно же, машет она тряпкой не просто так, а во исполнение какого-то ритуала.

Ну и наплевать. Слава богу… или Пантократору, что здесь не горят пресловутые «костры инквизиции». Хотя жгли еретиков и колдунов вроде бы по большей части протестанты? Кто их разберет… Здесь мирские владыки как поставили церковь в угол столетия назад, так и не выпускают оттуда, видимо, понимая, что такой конкурент им не нужен. Поэтому мелкое ведьмовство тут в порядке вещей, а чтобы нарваться на церковный суд и тем более экзекуцию, надо совсем уж постараться, буквально до кровавых жертвоприношений или публичной хулы на Единого.

Устала… Руки не поднимаются.

— Твою судьбу… — выдохнула она, немного наклонившись и опираясь ладонями в колени.

Как сохранять форму, быть в тонусе, ломать орехи в кулаке, нащупывать ежевечерне перед сном (зеркал то нормальных нет) не подушку сальца, но твердый и плоский живот? Сущая малость! Есть когда придется, тренироваться, когда имеется свободная минута и никогда не забывать, что каждый акт лени — шаг в сторону погибели. Причем в самом прямом смысле. Как говорил Фигуэредо: ежесекундно кто-то в этом мире тренируется, чтобы убить тебя, а ты что делаешь в это же время?

Такой вот простой безыскусный секрет…

Третье и самое противное, самое тяжелое. Берется длинная палка, размером с одноручный меч, лучше даже с перекрестием (но не в этот раз), плащ мотается уже на нее. И — те же самые «восьмерки» с чередованием рук.

Да, так вот, именно Бонарт! Человек, явно изучавший искусство боя «снизу», от практики самых безыскусных драк и боев, поднимаясь выше и выше. Можно сказать — третья ножка стула, где другие — бретерская школа и умение аристократов.

Следующая мысль поразила женщину так, что Елена чуть не выронила длинный «флаг» и аж задохнулась от приступа яркого, искреннего смеха. Естественно, прекратив упражнение.

Лео Бонарт. Лео. «Крысы», то есть грызуны. Это же почти кот Леопольд и вредные мыши. Более того, кажется, в книге Крысы пришли к убийце сами, выкликивая разные разности. Это же буквально «выходи, подлый трус!». Ну, он и вышел, только порешал беспредельщиков без глотка озверина.

Судя по реакции наблюдателей, странная женщина на башне вселила буквально ужас в их сердца. Сначала разделась до рубашки, затем навевала бурю, а закончила дьявольским хохотом. Ну, ведьма же!

Елена все еще смеялась, когда барон шагнул со старой лестницы на площадку. Те же кавалерийские сапоги, та же одежда, только берета нет, и холодный ветер ерошил светлые непокрытые волосы. Прическа то у барона — не рыцарская, а почти что городская, мещанская. Волосы короткие, виски не выстрижены.

— Удивляете людей, — сухо заметил Ауффарт.

— Решили, что я колдую?

— Нет. Решили, что тренируется знаменосец.

— Действительно, похоже, — согласилась Елена, смахивая пот со лба. В пару элегантных движений раскатала плащ и набросила на плечи.

Может польстить малость противному буке с физиономией злого мопса? Лишним точно не будет.

— Их мнение значения не имеет, — задорно сообщила женщина, изящно опираясь на палку, как на трость, отставив ее в сторону, так, что рука оказалась вытянута и получился треугольник со сторонами: рука — палка — нога + корпус.

— Здесь лишь один господин. Пугаю ли я вас? — спросила вслух спортсменка и сама же ответила. — Думаю, нет.

— Но почему здесь?

Елене показалось, что в сумраке люка шевельнулась размытая тень. Женщина или ребенок. Кто-то подслушивает? Или действительно показалось…

— В доме пыльно, — Елена пожала плечами. — На улице глупо. Уйти подальше — подозрительно. Вдруг это попытка бежать. Ваши люди станут держаться ближе и мешать. Здесь, — она широким жестом обвела площадку. — Удобнее всего.

— Понятно. Было бы интересно скрестить с вами… — Ауффарт на мгновение запнулся. — Какое-нибудь оружие.

— Как пожелаете, — вновь пожала плечами Елена. Плащ оказался более чем кстати, под вечер ледяной ветер усилился. Кажется, время доброй погоды завершалось. — Но сначала я бы попросила устроить баню. Вообще можно было бы сказать, что ваше радушие чуть… ущербно. Гостям обычно предоставляют возможность блюсти чистоту.

— Неужели вы обойдены в этом? — барон сделал вид, что удивлен.

— Холодная вода, обмылок и тряпка вместо полотенца, — мягко укорила его гостья. — И есть ли прачки в сем чудесном поместье?

— Накажу дураков, — сердито пообещал Ауффарт, и Елена даже подумала: может он и в самом деле удивлен и раздосадован?

— Будет вам и баня, и прачки, — посулил барон, сохраняя злую рожу. — Утром, на рассвете, приглашаю разделить со мной завтрак. Договоримся о действиях. К закату выедем.

— Что?..

Сказала и устыдилась, едва не прикусив язык. Глупое, неуместное слово.

— Считайте, договорились, — бросил Ауффарт в пустоту, глядя мимо собеседницы.

— Выезд к закату?..

— Поедем «под фонарем». Время ценно. Дороги не слишком хороши. Если ветер надует с гор снегопад, застрянем надолго.

— Я поняла.

Что тут еще сказать?.. Нечего, пожалуй.

— Баня, прачки, — пробормотал Ауффарт, будто запоминая. Развернулся и ушел. Похоже, на сей раз, он пришел один, без слуг и дружинников, даже без кастеляна.

Очередное драматическое исчезновение, подумала Елена. Только в завершение более содержательной сцены. Хотя, конечно, все это может быть лишь хитрой ловушкой… Сейчас подумаем. Но сначала…

— Выходи, — негромко позвала она.

Ничего не произошло.

— Выходи, — повторила фехтовальщица, кутаясь в теплый плащ. — Я слышала, как ты спряталась, когда он пошел к лестнице. Дерево скрипело.

Край неба окрасился в багровые тона. Луна казалась особенно блеклой, чуть ли не прозрачной. Воздух был очень чист, словно холод со Столпов выморозил дым, пыль и другие помехи в атмосфере.

Любовница Молнара шагнула на доски настила, робко и осторожно, нервно ломая пальцы. Блондинка озиралась и вообще казалась дико перепуганной.

— Не обижу, — пообещала Елена, чувствуя, как остывает кровь и расслабляются мышцы. Похоже, сегодня занятие окончено. — Говори, что хотела. Я не стану ему передавать.

Блондинка смотрела глазами перепуганного зверька. Красивая, подумала фехтовальщица. Очень красивая даже по меркам города и разного мелкого дворянства с купечеством. А вот руки… руки человека много и тяжело работающего. Обычные для крестьянки. Еще несколько лет, и пальцы окончательно скрючатся, кожу высушит до состоянии пергамента стирка в холодной воде, артрит изуродует ладони. И красота эта поблекнет, износится. А барон себе другую любовницу найдет.

— Говори, — повторила лекарка и убийца.

— Оставь его… — прошептала светловолосая. — Умоляю… оставь.

— Не претендую, — поджала губы Елена и поняла, что сельская красотка наверняка таких слов не знает. — Мне твой мужчина без надобности. Соблазнять его не собираюсь. Я ему также не интересна. Ну… в этом смысле. Успокойся и уходи.

— Нет. Оставь, — громче и настойчивее повторила селянка.

— Да что тебе нужно? — рассердилась Елена.

— Ты его погубишь! — еще громче сказала блондинка. — Вы его погубите… Он с ума сходит по этому проклятому городу. Снова пойдет его брать на железо. Снова… Раньше обходилось. А теперь нет.

Рыдающий тон плохо вязался с короткими рублеными фразами, которые лучше подошли бы мужчине и бойцу. Светловолосая, кажется, едва удерживалась от горьких рыданий.

— Я тебя… вас… прошу!

Она упала на колени перед Еленой, та машинально сделала шаг назад.

— Оставь! — лекарка предупреждающе вытянула вперед ладонь. И просительница действительно расплакалась.

— Ну, пожалуйста! Что вам стоит… оставьте вы его, дайте жизни… Ничего не получите и его погубите.

Нехорошо, подумала Елена. Нехорошо… еще один свидетель. Хотя, с другой стороны, если/когда закрутится движ, скрывать будет поздно все равно. Да и кому, что эта бедолажка сможет рассказать? Не рванет же она в Свиноград, закладывать господина. Тем более, тут, кажется, высокие чувства. Так любит злобномордую скотину? Или попросту боится перемен, а то и возможности остаться без покровителя?

Вспомнилась несчастная Витора. Девочка, дорого заплатившая за такую вот, прости господи, страсть. Хотя у нее-то вроде бы все начиналось по согласию, а тут, если на тебя положил глаз хозяин, выбора особо нет.

— Не понимаю, — Елена почесала зудящее ухо без мочки. — Что ты-то так против? Если получится, станешь городской. Попросишь у Ауфф… господина домик. Лавочку какую-нибудь. Все лучше жизнь будет.

— Мне нагадали, — шептала несчастная, по-прежнему не вставая. Ее большие светлые глаза сверкали от слез под восходящей луной. Было красиво. — Город принесет погибель. В городе ждет смерть! Молю, молю, молю! Отстаньте от него, оставьте нас! Все вы… Не губите… Уходите!

Елена подумала немного и вздохнула. Что тут говорить, было неясно. Утешать, объяснять, убеждать… Все кажется глупым и неуместным. Сказать просто «не могу»? Или «не хочу», что честнее? Пока лекарка ломала голову, наложница все поняла и так. Она всхлипнула, быстро затерла по лицу развязанным тюрбанчиком. Елена протянула руку, чтобы помочь встать, но безымянная плакальщица отшатнулась с гримасой ужаса, как от настоящей ведьмы. Сама поднялась и, мелкими шажками пятясь, ушла. Молча. Лишь бросила на прощание такой взгляд, что Елена, пожалуй, вздрогнула бы, если бы не видела в жизни вещи куда страшнее. Во взгляде том была неприкрытая, чистейшая ненависть, то чувство, что разгорается за считанные мгновения из разбитых надежд и горя, а тлеет затем годами.

Вот еще один человек, спиной к которому теперь не стоит поворачиваться — грустно подумала Елена и стала собираться. Холодало с каждой минутой, обещали баню, да и Раньян быстро шел через двор, а на поясе у бретера вновь покоилась верная сабля. Очевидно, Молнар хотел показать доверие.

Баня… Елена потянулась, растягивая «остывающие» мышцы. Сладко зажмурилась, предвкушая горячую воду, целительный пар и чистую одежду.

Если выгорит затея, решила она напоследок, сама попрошу, настоятельно попрошу барона обеспечить блондинку жильем и содержанием. Так будет правильно и справедливо. Потому что справедливость — это хорошо. Справедливость для всех и каждого.

Былое…

— Ум-м-мхм-м-мгм-м-м-м… — проворчал старейшина, глядя на Елену с истинно патриархальным недоверием. Так, что женщина почувствовала себя одновременно евреем в православной бане, менялой в храме, а также негром на собрании Ку-клукс-клана.

— Это че, значит… — протянул старшой, не сводя глаз с женщины в мужском платье и кепке. — Мечедрыжец наш… тово… доспех тебе сделать просит?

— Да, — подтвердила Елена, стараясь не отводить взгляд и не смеяться.

— Э-э-э… у-у-у… А-а-а… а зачем? — подозрительно спросил мастер. Он же «старейшина», «старший» и «старшой», смотря, как и в какой ситуации произносить.

Зачем?.. Действительно, а зачем?

Шел к завершению пятый день осады. Вновь повторялось классическое «ожидания против реальности». Елена ждала привычной по книгам и фильмам картины — пожары, забрасывание города камнями из осадных машин, таран, долбящий ворота. Зловещий вой труб и не менее зловещие барабаны, под чью дробь идут к стенам колонны злодеев с лестницами. Все горит, кругом плач и стенания.

В принципе так почти все и было, но, цитируя Чернхау — «как бы так сказать» — на минималках. Кое-что враги сожгли, но без перебора, в основном по необходимости, для согрева и готовки. Полевых кухонь Елена не увидела, очевидно, графское новшество до местной глуши пока не добралось. Чтоб все предместье горело от края до края — и близко не было.

Осаждающие честно сходили на приступ, целых два раза, и вновь «лайтово», пробно. Убедились, что защитники стоят на стенах прочно, стреляют часто и сдаваться не собираются. Постучали «бараньей башкой» в крепкие ворота (которые горожане на всякий случай еще и заложили изнутри кирпичами без раствора). Когда сверху начали лить смолу — таранщики отступили. Подкатили осадную башню к другим воротам, но с тем же успехом. Ночами лазутчики старались влезть на стены, их всех замечали, поднимали тревогу и по большей части давали сбежать, не преследуя, символически пуская вдогонку стрелы. Никакой особенной жестокости, резни, мучительств, отсеченных голов и прочего экстремизма.

Несколько городских попали в плен (в основном те, кто по разным причинам не успел сбежать под защиту стен). Их быстро и деловито, не торгуясь, поменяли на врагов, которых горожане захватили на тех же стенах. Противники разве что руки друг другу не пожимали. То, что с каждой стороны по ходу противостояния уже образовалось по нескольку мертвецов, раненых и калек, воспринималось сугубо философски, как вполне рядовой набор событий.

Бьярн, как оказалось, в самом деле, был известной, отчасти даже легендарной личностью, в среде наемников его хорошо помнили. Ежедневно бывшие коллеги по непростому занятию ходили в гости под «баронов уд», и, прикрываясь на всякий случай щитами, дружно вспоминали о том, как интересно жил и эффективно трудился в сфере разбоя нынешний искупитель. Елена узнала много интересного и страшного, теперь она хорошо понимала, отчего Белый Рыцарь вечно хмур и злобен. С таким набором чудовищных грехов за спиной в царствие небесное даже истинного праведника не пустят. Дьедонне ржал, как боевой конь, и пил «за храбрые подвиги наилучших!». Арнцен тоже приходил послушать, бледнел и, кажется, уже не очень хотел принять посвящение в рыцари от седого страшилы. Бьярн счастья от перечисления былых заслуг не испытывал, в бешенстве ревел всяческие проклятия, обещая длинноязыким кары и воздаяния, на том свете и на этом. Скоро к рыцарю присоединился Кадфаль, идущий на поправку, оба искупителя повадились отвечать клеветникам проповедями, безыскусными и простыми, зато с душой. Все это крайне понравилось и горожанам, и наемникам, так что сия «осада» окончательно превратилась в какой-то балаган.

И никаких поединков насмерть у стен. Осаждающие не рвались, Бьярн и Кост не напоминали о свирепых обещаниях.

Пока что полностью оправдалась первая часть предсказания Марьядека: было весело. А «страшно» день за днем откладывалось. Каждое утро под стенами встречались представители враждующих сторон, и начинались долгие переговоры, которые опять же ничем не напоминали толковище убийц, готовых вцепиться друг другу в глотки. Оппоненты сохраняли вежливость, обращались неизменно на «вы», мерились не клинками, а стопками договоров, статутов и прочих ассизов. Когда квартирмейстер наемников увидел «портвеле» Шапюйи, он грустно заметил, что не имеет подобного, а жаль, штука то удобная. На следующий же день цех сыромятников (тех самых, куда сейчас пришла Елена) преподнес в подарок неплохую копию. А злодеи отдарились хорошим письменным набором из бронзы.

Самым диким для человека с Земли, воспитанного на кинематографе и военной истории ХХ века, было то, что противники оживленно торговали друг с другом. Осторожно, соблюдая жесткие правила, под строгим присмотром командования… но торговали! Никто не видел ничего дурного в том, что десятки ведерок на веревках ежедневно опускались и поднимались, перемещая всякую мелочь, деньги, провиант и тому подобное. Даже вражеский лекарь однажды попросил подкинуть ему кое-каких снадобий, а то свои закончились. Елена посоветовалась с Больфом Метце, охренела от того, что командующий (!) городской обороной (!) не увидел в предлагаемой коммерции ничего странного. Лекарка пожала плечами и совершила обмен. Наемный медик честно расплатился, отправив назад, в кадушке, почти хорошее серебро. Два медика даже покричали друг другу сверху вниз, обмениваясь новейшим прогрессивным опытом. Елена искренне повеселилась, слушая о том, что раны теперь принято обрабатывать «мертвым вином», чем крепче, тем лучше, в идеале должно гореть. В ответ рассказала, что мазать ожоги маслом и жиром — очень дурная затея. Заспорили. В беседу влез горбун с обширным опытом практика (в нормальном городе и деревне постоянно кто-нибудь обжигается раскаленным жиром). Перешли на тему борьбы с диареей и прочими утробными хворями, которые в основном и выкашивали боевой состав. В общем, поговорили очень хорошо и с большой пользой. Хотя про санитарные рвы Елена все же говорить не стала. Обойдутся.

Женщина также отметила, что на стенах ни разу не появился городской доктор, настоящий — с университетской грамотой. Наверное, считал ниже своего достоинства. Он вообще пришлую лекарку недолюбливал, как рыцарь Метце, только намного сильнее. Поэтому планами насчет оздоровления городского народонаселения женщина решила с ним пока не делиться.

В целом создавалось впечатление, что каждая сторона отбывает некую обязательную и хорошо выученную роль. Как у бандита и стражника. Оба друг друга не любят, случись повод и подходящий момент — один другому с большим удовольствием даст по голове алебардой или засадит стилет в спину. Но пока нет возможности, природные враги вежливо здороваются, подняв шляпы, с вопросом «добрый день, как поживаете?»

Севин Шапюйи коротко пояснил, что это нормально. Барон, конечно же, скотина, вепрь дикий и щетинистый, злобный ублюдок, кровопийца, вор, клятвопреступник, бандит, враг свободы и воли, а также много кто еще. Однако при всем этом Ауффарт Молнар — деловой человек, которому нужно не кровопролитие, а доходы города. Политые кровью обгорелые развалины денег не приносят, а заселяться в нынешние времена станут долго. Да и не платит наниматель, судя по всему, наемному войску столько, чтобы то безоглядно двинулось на жестокий штурм, в котором полягут многие и многие.

Елена все хотела расспросить еще и Артиго, как самого военно-образованного человека в пределах досягаемости. Нормально ли это, так выглядит обычная среднестатистическая осада или тут своя специфика? Но все было не до того. Юный Готдуа страшно выматывался на переговорах и ежедневных консультациях с Шапюйи, попутно всеми силами обуздывая внутренних демонов. Так что Елена говорила с ним по большей части о душевном здоровье и азах психологии (насколько помнила), а не битвах с осадами.

В общем, жизнь шла своим чередом и очень странно. Поэтому вопрос — зачем в осажденном городе нужен доспех — действительно был не так однозначен.

— Надо, — честно сказала Елена.

— Надо, значит… — еще более подозрительно пробормотал старейшина.

— Ага.

— Золотой. Три дня работы. Деньги вперед.

Елена сначала растерялась от столь резкого перехода, но быстро сориентировалась.

— Половина.

— Мало, — скривился продавец.

— В самый раз, — настоял покупатель.

— Работа то хорошая, всем на зависть!

— Но кожа, — справедливо указала Елена. — Не металл. Не «смола». И даже не бычья шкура.

— Ну, свиная, да. Зато на три слоя сделаем, — не сдавался вредный мастер. — Сердцевина «сырая», по краям вареная. Красота будет!

— И одноразовая. Хороший удар — все на свалку.

— Дева, — хмыкнул старший. — На мелкие прорехи заплатка ставится. А если вломят настолько, что кираса пойдет на свалку, ты будешь или молиться на доспех, или покоиться в гробу. Слышала анекдот про рыцаря?

— Нет.

— Один бронелобый выползает из боя. Хромает, а то и падает на четвереньки. Блюет в мятый шлем, ребра переломаны, пальцы наперекосяк. И счастливо смеется: «Господи, спасибо Тебе и благослови платнера, я живой!». Другой бронелобый выезжает на коне с турнира. Обвешан пудами железа и горько плачет: «Меня уронили, теперь ножка болит!»

— Смешно! — признала заказчица. — Но больше половины мерка не дам все равно. Если понравится, закажу еще что-нибудь.

— Жадина, — вздохнул старший. — Ладно, по рукам.

Ударили по рукам. В конторе цехового мастера было тихо, спокойно и пахло жженой полынью. Адская вонь господствовала на противоположной стороне Фейхана, там, где располагалась дубильня и прочее кожевенное производство.

— Формовать по фигуре или нормально? — спросил мастер.

— А в чем разница?

Во взгляде мастера отчетливо читалось «деревня!», однако хамить спутнице «лучшего друга города» не следовало, и дед объяснил:

— По фигуре красиво. Девочки это любят. И пригодно к скрытому ношению. Может спасти от дурака или недотепы. Но фигуристая броня ловит уколы, как мишень стрелы. Если чисто по защите, лучше делать нормально, как у бронелобов.

— Делай нормально.

— Ясно. Лакировать?

— А нужно?

— Смотря как пользоваться. И для чего. Если за ради престижу и пыль в глаза кидать, то надо. В три слоя положить, будет красиво и прочно. Блестит, не царапается, радует глаз. А если в походы разные и вообще для дела, то наоборот, лишнее. Под лаком начнет или гнить, или сохнуть, хрен поправишь. Походное вощить надобно и маслом смазывать каждый Божий день.

— Для дела.

— Ясно. Сделаем.

— А мерку снимать будете? — для порядка спросила женщина, хотя уже предполагала ответ. Кожевенник лишь покачал головой и посмотрел так укоризненно, что Елене стало немного стыдно.

— Глядеть пойдешь? — в свою очередь продолжил расспросы мастер.

— Что?

— Я говорю, смотреть за работой будешь? — с бесконечным терпением пояснил дед. — Как шкуру «варить» начнем и все такое.

А, точно, вспомнила Елена. Цеховой уклад. Мастер должен не просто делать хорошо — нет, каждый может посмотреть и убедиться, что соблюдаются все правила и технологии производства. Многим работникам уставы прямо предписывают держать окна мастерских открытыми, чтобы любой прохожий мог заглянуть и убедиться: тут все без обмана.

— Не буду.

Она и так знала (Раньян объяснил), что сначала куски выделанной шкуры (обычно бычьей) сшивают и «варят», то есть опускают в теплую воду (или солевой раствор) надолго или в кипяток — на считанные минуты. Варкой процесс назывался потому, что при долгом замачивании жидкость вытесняла из кожи массу воздушных пузырьков, со стороны и впрямь походило на кипение. После вымачивания заготовку формуют и сушат. Это стандартный, базовый набор, им часто и ограничивались — быстро, дешево, относительно прочно. Но в данном заказе процесс дольше и сложнее — «варить» предстоит два слоя, которые будут обрабатываться специальным образом при помощи горячего воска. И еще надо все собрать в слоеный «бутерброд» с амортизационной прослойкой.

— Клади монеты.

Елена достала (принципиально из кармана, разумеется) и честно выложила на стол, покрытый истертым сукном, половину золотого «солдатского» мерка. Сыромятник ее внимательно осмотрел, попробовал на зуб, вздохнул. Достал из специального ящичка специальную лопаточку, подбросил деньгу и ловко поймал, сдвинув брови, прислушиваясь к тихому звону. Снова вздохнул. Взвесил плату на весах. Вздыхать не стал и вытащил из того же ящичка каменную пластину, несколько раз провел по ней ребром полудиска, оценивая след, оставляемый золотом металла. В конце испытания критик сравнил половину мерка с целой эталонной монетой — точно ли половина? Вдруг линия раздела смещена в сторону от строгого диаметра?

— Годно, — подвел итог мастер.

Елена аж залюбовалась процедурой, настолько серьезной и внушительной оказалась проверка — не каждый меняла был так старателен и технически вооружен. Оба — мастер и заказчик настолько увлеклись, что пропустили первые удары колокола на башне ратгауза. Только на третьем Елена вскинула голову и прислушалась. Улица ответила шумом и топотом, лязгом железа, истошными криками.

Елена коротко и зло выругалась, понимая, что город, очевидно, пал жертвой беспечности. Ну, разумеется, наемники Молнара усыпили бдительность и внезапно атаковали! Как же иначе… Она схватилась за головку чекана за поясом, лихорадочно соображая, что делать и где нынче может быть Артиго. Мастер одним движением смахнул монету со стола и захлопнул ящичек с инструментами. Буркнул:

— Отсидимся. Стены прочные.

Стены то прочные, мысленно согласилась заказчица, оставшаяся без доспеха. И даже без стеганки, которую не надевала уже второй день, потому что — а зачем? Если начнется, будет время надеть. Ну, вот и началось… Вот буквально анекдот про «половину второго»! Только его здесь никто не поймет.

Мать вашу!

И лишь после того женщина сообразила, что не слышит шум настоящего сражения (а как звучит бой, она, к сожалению, уже знала). Лязг металла — не от столкновения стали о сталь и обтянутое кожей дерево щитов. Крики — не вой страдающих от невыносимой боли раненых и не стоны агонии. Елена разобрала выкрикиваемое множеством голосов: «Мир! Мир!! Мир!!! Они уходят!»

Совсем рядом за узким окном кто-то проорал со всей мочи:

— Радуйтесь, добрые жители славного города! Договорились!

Другой ответил ему в унисон:

— Выкуп! Выкуп!!! Взяли деньги, уходят!

Мастер в очередной раз издал протяжный выдох скорби пополам с разочарованием от суетности жизни. Поделился соображением:

— Ну вот. Обошлось.

Елена прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Слегка, незаметно со стороны, однако все же трясутся мелкой противной и ватной дрожью. Очень уж резким оказались переходы от вялотекущего спокойствия в режим «ПиЦзеЦы пришел, сейчас мы умрем!» и обратно.

Мастер внимательно посмотрел на заказчицу и спросил:

— Так что, будем делать? Или уже нет надобности?

— Будем, — решительно сказала Елена. — Обязательно будем.

Поскольку не только лишь каждый разбирался в юридических аспектах одного сравнительно недавнего и скандального судебного процесса, пояснение, наверное, таки необходимо:

«Никто из принадлежащих к священному чину, или из мирян, отнюдь не должен ясти опресноки, даваемые иудеями, ни вступати в содружество с ними, ни в болезнях призывати их, и врачевства принимати от них, ни в банях, купно с ними мытися. Аще же кто дерзнет сие творити: то клирик да будет извержен, а мирянин да будет отлучен»

11-е правило Шестого Вселенского собора, VII век.

И пожалуйста, не надо писать мне: «дешево доспех стоит!» или наоборот «а чего так дорого?». Как я уже не раз говорил и писал, проблема оценки стоимости оружия и амуниции слабыми авторскими силами нерешаема. Потому что разлет цен грандиозный, в зависимости от времени, места, качества, понтов и массы иных аспектов, о которых мы понятия сейчас не имеем.

Ла Марш носил великолепную миланскую кирасу за 36 франков, пожалованную ему герцогом…

В XII веке кольчуга оценивалась примерно в 12 коров, а полный рыцарский доспех — в 24 коровы…

В Лондоне 1450-го года полный комплект простой миланской латной брони стоил чуть больше 8 фунтов стерлингов…

В 1300 году стоимость доспехов тяжеловооруженного воина соответствовала жалованью за 24 дня, около 1450 года она уже соответствовала жалованью за два месяца…

Полная кираса — 30 шиллингов: 1590 год…

Кираса с наплечниками («проверенная»)- 40 шиллингов…

Кираса с наплечниками проверенная выстрелом из пистолета — 1 фунт 6 шиллингов: 1624 год…

Доспех конного копейщика — 4 фунта: 1624 год…

И так далее. Какую сумму ни поставь, рассматривая «торговую позицию» с разных сторон, ее можно совершенно справедливо оценить и как нищенскую, и как немыслимо переоцененную. Поэтому заказанная Еленой высококлассная кожаная кираса стоит половину золотой монеты. И все.