Справедливость для всех

Глава 13 Господь простит

Сейчас…

Когда Елена молча поставила на стол бутылку с вином, Ауффарт аж отодвинулся вместе со стулом, пронзительно скребя деревом о дерево. В глазах Молнара, обведенных темными кругами, плеснуло удивление.

Елена стукнула рядом с пузатой бутылкой двумя стаканами, села напротив барона. Затем пояснила светским тоном:

— Наверное, пришел день и час дабы нанести визит от меня — к вам. А то получается, все время вы приходите куда-нибудь и сообщаете что-то важное. Люблю равновесие.

— Равновесие… — с неопределенной интонацией эхом повторил барон. Посмотрел на бутылку, которая плохо соотносилась с Перевалом. Вино здесь вполне соответствовало потребителям, те оказывались слишком бедны или слишком торопились, чтобы употреблять по-настоящему хорошие (дорогие) напитки. Старое темное стекло, в которое пыль, кажется, натурально въелась от времени, выгодно смотрелось на фоне рядовых кувшинов из плохо обожженной глины (все равно разобьют). Деревянная пробка залита темно-зеленым сургучом, как на мешках с почтой Дипполитусов, печать от времени сгладилась, уже не понять, с какой винодельни сосуд.

В общем, такой напиток и в большом городе приличным особам не зазорно пробовать. У Молнара крутилось на языке «откуда⁈», но барон счел более правильным сохранить непроницаемое лицо, дескать, и не такое пивали.

— Позволите? — вежливо спросил он, доставая кинжал. От взгляда Молнара не ускользнуло исчезающее быстрое и короткое движение руки гостьи к рукояти собственного ножа. Неосознанный жест человека, привыкшего, что сталь достают из ножен отнюдь не для оценки качества металла и заточки. Чем бы ни занималась Хелинда ранее, то было отнюдь не вышивание.

— Извольте, — кивнула женщина, протирая стаканы тряпицей. Маниакальное стремление фамильяра Готдуа к чистоте, уже стало предметом осторожных шуток в баронской свите. Осторожных, потому что вид рыжеволосой вооруженной дылды странным образом не располагал к открытому смеху. К тому же она регулярно появлялась в компании людей, одним своим видом начисто отбивавших любой юмор.

Ауффарт искренне боялся, что не сможет красиво откупорить бутыль с первого раза. Слишком давно ему приходилось делать это. И тогда, кстати, получилась некоторая конфузия — граненый клинок не пронзил слишком старую и мягкую пробку, а раскрошил ее, протолкнув дальше. Было неловко, тем более, что распивали напиток в честь помолвки. Но в этот раз получилось идеально.

— Что-то празднуем? — вежливо спросил Ауффарт, глядя, как Хелинда разливает вино. — На всякий случай оговорю, что авансом отмечать достижение суть дурной знак.

Утро выдалось не в пример вчерашнему — светлое, почти безветренное. Снежная буря лишь чуть-чуть, краешком задела Перевал, припорошив белой пылью темную землю с жухлой травой. Если бы Ауффарт верил в знамения, он рискнул бы предположить, что высшая сила обещает удачу в переговорах с де Суи. Но барон в знамения не верил и слишком хорошо знал природу наемной сволочи. Будет невесело, неприятно, скверно, противно. И на самом деле глоток хорошего вина тут очень к месту. Хмель быстро пройдет, а хорошее настроение останется подольше… может быть.

— Это скорее знак доброй воли. Мостик, проложенный в светлое будущее, — ответила Хелинда.

В комнате холодно, со вчерашнего вечера очаг не топился — углевозы мало топлива завезли, приходилось экономить. На женщине была застегнутая по самое горло стеганая куртка, под которой угадывалась характерная, чуть пузатая форма кирасы. Судя по всему, сделана по заказу, для конкретного владельца.

— Сталь? — барон указал на грудь собутыльницы рукоятью кинжала и сам же ответил. — Вряд ли.

— Почему? — Хелинда красиво изогнула тонкую темную бровь.

— Не смотрится на «железный» вес. Смола?

— Кожа.

— А, ну да, — усмехнулся Ауффарт. — «Свиной» город…

— Я предпочитаю «Свиноград». Лучше звучит.

— Хм… — барон покатал на языке интересное слово. — А действительно, хорошо! Свиноград…

— Но зачем? — он вновь указал на скрытую под курткой защиту.

— Я так поняла, сегодня мы идем встречаться с неприятными и опасными людьми?

— Все же решились… — протянул барон.

Хелинда вполне искренне удивилась и чуточку (в пределах разумной вежливости) оскорбилась:

— Кажется, я не давала повод усомниться в моей…

Она запнулась, понимая, что слово «мужественность» здесь было бы неуместно и прозвучит скорее как шутка.

— Я понял суть, — с легкой улыбкой кивнул Ауффарт. Теперь уже он долил вино в стаканы. Спросил. — Откуда?

— Обрели, — кратко сказала Хелинда.

Выпили молча. Барон искренне наслаждался вкусом, женщине, казалось, было все равно, что заливать в себя.

— К вопросу о том, что случилось… в городе, — сказала Хелинда без подводки, без намеков.

— Да, — кивнул барон с таким видом, будто ждал именно этого. — В Свинограде.

— Учитывая, что вы несете бремя денежного обеспечения нашего скромного и обреченного на успех предприятия… наверное было бы правильно как-то уравнять чаши весов. Например, в виде откровенности.

— В прошлый раз вы посоветовали мне обратиться напрямую к господину Артиго, — напомнил Ауффарт. — Изменили мнение?

— Спросила у него. Он не против.

— А-а-а…

Хелинда склонилась вперед, оперлась локтями на стол и переплетя пальцы. Получилась довольно закрытая поза, свидетельствующая о том, насколько рассказчице неприятна тема.

— На самом деле все было достаточно просто… Никаких удивительных событий, ничего яркого. Все… обыденно.

— Да, так обычно и бывает, — согласился Молнар. Он наоборот, откинулся, расправив плечи, и широко расставил руки, будто желая обнять и придвинуть стол.

— Пока мы прожигали жизнь в спокойствии и разных предприятиях… Как выяснилось, городу мы порядком надоели.

Хель говорила короткими фразами, отчетливо выделяя голосом их завершение, словно гвозди заколачивала. Ауффарт внимательно слушал и внимательно смотрел, будто выискивая в лице рассказчицы нечто особенное, нечто крайне важное для себя.

— Боном сделал свое дело, боном может уходить.

— Это цитата?

— Что?.. А, да.

— Не знаю такой.

— Очень старая книга. Мне продолжать?

— Да, извольте.

Хелинда сделала большой глоток и вновь будто воду в себя залила. Никакого удовольствия или наоборот, неодобрения. Возобновила рассказ:

— Часть градоправления была вроде бы за нас. За то, чтобы длить прежний договор. Потому что времена тяжелые, и жадных дворян в округе хватает.

Барон чуть скривил губы в недоброй усмешке, но комментировать не стал. Хелинда, кажется, вообще не заметила секундного проявления каких-то чувств собеседника.

— Тем более, что наша компания обходилась недорого. А часть так и вовсе записалась в ряды городской стражи. Выгодно со всех сторон. Но многие в Фейхане все же были против.

Барон улыбнулся шире, хотя и без особой радости. Скорее изобразил гримасу. Плеснул еще темно-красной жидкости со словами:

— Торгаши. Свиноеб… деры. Готовы платить, лишь когда сзади с расстегнутым гульфиком подступили. А оказанная услуга не стоит и медной бляхи.

— Пожалуй, — Хелинда вернула такую же сдержанную улыбку без особой радости. — Еще там крутился поганый островной уродец. Подозреваю, он заимел на нас зуб… Когда мы не договорились. В общем, все было сложно. Надо было его тогда еще прибить, но как-то казалось, что не по чину.

— Он побывал и у меня, — признался барон.

— Интересно, не удивлена, — Хелинда, казалось, и впрямь не удивилась.

— После того как мне пришлось… отступить. Он сетовал, что припозднился. Иначе добавил бы золота для моей осады. Выспрашивал насчет лазутчиков в городе, хотел их использовать.

— Знаете… — Хелинда внимательно посмотрела на Ауффарта. — Вот сейчас я все же удивлена.

— Тем, что я не дал ему обухом в лоб и не забрал деньги?

— Именно так. Остров далеко, а яму выкопать несложно. Даже в мерзлой земле. При должном желании. Тем более, копать то не вам.

— Я думал об этом, — вздохнул Ауффарт. — Решил не связываться. Он действовал не по своей воле, а выполняя некую задачу. Пропади такой человек с деньгами — его будут искать. Вырожденцы с Соленой земли мстительны и все старательно записывают в свои книги обид.

— Разумно, — согласилась Хелинда. — Знаете, вы не похожи на обычных… дворян.

— Неужто? И чем же?

— Слишком рассудительны. Алчны и в то же время сдержаны.

— Благодарю, — Ауффарт изобразил саркастический поклон. — Но что было дальше?

— Вы и так знаете. Нас решили изгнать. Но поскольку торгаши и свино… деры, то не сумели все сделать правильно.

— Вы узнали, — констатировал Ауффарт. — Заранее.

— Да. Случайно, — Хелинда вздохнула. — Второй раз уже мне помогают люди, которым помогла я. Круговорот милосердия… Но времени было мало.

— Да, — качнул головой Молнар. — Вы призвали свою… гвардию и прорвались за стены.

— «Прорвались» не совсем правильное слово. Скорее быстро ушли. Если совсем точно и честно, то «сбежали».

— Неужели свита Артиго последовала за ним?

— Сама удивляюсь, — честно признала Хелинда. — Но да. Видимо поняли, что Свиноград долгой благодарности не проявит.

— И вы потеряли одного из своих, — отметил Ауффарт.

— Да… — впервые за весь разговор женщина опустила взгляд. — Все развивалось… слишком… быстро. Мы не нашли его. Точнее их. Двух.

— Не очень-то достойный поступок, — раскритиковал барон. — Но понятный. Бывает лучше, полезнее сохранить целое потерей части.

Хелинда покосилась на барона с подозрением, но поддерживать тему не стала.

— Но это ведь не все? — приподнял бровь Молнар.

— Не все…

Хелинда помолчала, бесцельно двигая по столешнице оловянный стакан. Женщина глядела на остатки вина, поджав губы до такой степени, что ее рот казался темной прорезью. Алчный, но расчетливый и неглупый барон молчал, понимая, что ситуация теперь повернулась в обратном направлении. Во владениях Молнара был момент, когда Хелинда поняла дворянина, проникла в чаяния благородного человека. Смогла разделить волчью тоску мелкопоместного владетеля, у которого не было даже замка. Сейчас же сам Ауффарт оказался причастен к вспышке истинной откровенности со стороны этой непонятной и удивительной женщины — убийцы мужчин.

— Моя больница, — тихо сказала, почти прошептала Хелинда. — Мы похоронили двоих, но поставили на ноги в десять раз больше. Приняли пять родов, и потеряли только одного младенца. Да и то по глупости дуры, что не мыла рук. Мы несли добро… настоящее, неподдельное. Во славу Параклета, именем Его.

— Они разорили ее, — констатировал барон. — Горожане. По наущению кентарха. Да, я слышал об этом.

— Нет.

Хелинда подняла голову и посмотрела прямо в глаза Ауффарта.

Барон давно вышел из возраста юности, он готовился отметить третий десяток прожитых лет. Это была непростая жизнь в сложные времена, и Молнар не без оснований думал, что удивить, а тем более напугать его уже нечем. Но… скажем так, в это мгновение Ауффарту понадобилось собрать в кулак волю и выдержку, чтобы не вздрогнуть. Взгляд рыжеволосой лекарки… Если бы кто-нибудь сумел заточить в прочном кувшине саму Смерть и просверлить два отверстия — наверное впечатление оказалось бы примерно таким.

И впервые барон подумал, что, быть может, правдивы слухи о рыжеволосой поединщице, что порезала, как свиней, не то пять, не то целый десяток бретеров на ристалище в Пайте, столице Закатного юга…

— Нет, — покачала головой Хелинда. — Не разорили. Кентарх произнес зажигательную речь том, что мы все дьяволопоклонники. Что крадем души малых сих. Даем надежду на отпущение грехов, которые лишь бог может расточить. И много еще чего сказал… поэтому добрые горожане воодушевились. И устроили погром.

— Они кого-то побили, — может барон и в самом деле не знал всех подробностей, может уточнял, может еще что-то. В любом случае, Ауффарт ныне с большим тщанием подбирал тон и слова.

— Добрые горожане убили всех.

На лице Хелинды, весьма бледном для того, кто много времени проводит на открытом воздухе, не дрогнул ни единый мускул. Но Ауффарт подумал, что если бы с таким взглядом заговорили о самом бароне, он схватился бы за меч — и черт с ними, всеми условностями, правилами, обычаями. Только рубить — сразу, без промедления, потому что нельзя оставлять за спиной человека, у которого в глазах клубится непроглядная тьма ледяного ада.

— Они устроили погром… — очень ровно, очень спокойно сообщила женщина. — Небольшой, но с прилежанием. Убили всех, кто работал в лечебнице. И всех больных. Затем прошлись по всем, кто лечился у меня. Заперли в амбаре и подожгли.

— И даже пожара не испугались⁈ — теперь Ауффарт изумился вполне искренне. Хель красноречиво промолчала.

— Перебор, — барон покачал головой. — Я еще понял бы погром двоебожников… Или островных. Это привычно, это в обычаях. Когда нужно выместить на ком-то злость. Но так… Горожане все-таки!

— Бедняки, — напомнила Хелинда. — Нищие. Отбросы. Шлюхи.

— Что ж, — вновь качнул головой мужчина. — Теперь некоторые вещи… стали понятнее.

— Нашего друга притащили на площадь. Прадин Бост осудил его.

— Бост? Судейский советник? — припомнил барон. — Городской суд, цеховые уставы и споры?

— Он самый. Бост заявил, что Марьядек присвоил какие-то привилегии. То есть повел себя как полноправный человек, не будучи оным. Не будучи горожанином.

— «Да будет его внешний вид приведен в соответствии с его сутью получеловека»? спросил цитатой барон, уже зная ответ. Ауффарт не был правоведом, но когда поддерживаешь тяжбу, что длится многие годы, хочешь, не хочешь, а наберешься разной премудрости в толковании законов.

— Да. Ему отсекли руку, ногу, и выжгли глаз.

— Как это допустил Шапюйи… — пробормотал Ауффарт. — Севин поганый паршивец, однако, не дурак. Далеко не дурак. Уж ему-то следовало бы понимать, что Готдуа — не ловаг с тремя избами под рукой. Нельзя так жестко обходиться со свитой благородного человека. Даже с простолюдином. Отсечь руку или выколоть глаз, это нормально, это допустимо. Даже повесить было бы допустимо. Потом сослаться на неразбериху, всякое бывает, дело житейское… Но тут лишку дали, совсем.

— Не знаю. Да и важно ли это? Главное то, что было сделано.

— Соглашусь. Сделанное — сделано. А дальше?

— Дальше… Мы встретились и поговорили. Это случилось через несколько дней. Встреча на перекрестке дорог, отряд с каждой стороны. Чистое поле, чтобы нельзя устроить засаду. Городские передали нам искалеченного товарища, принесли скупые извинения. Сообщили, что чернь побунтовала. С виновных соберут штрафы и все такое. Предложили расторгнуть договор. Шапюйи…

Хелинда фыркнула, передернула плечами.

— Шапюйи даже взял все письменные принадлежности. Поставил столик прямо на дороге. А Вдова красиво положила на тот столик шкатулку с золотом. Откупное.

— Вы не приняли, — опять же констатировал Ауффарт. Барон ждал развернутый ответ наподобие «не меняем кровь на золото» и прочие рассуждения в стиле ярких легенд о том, как высокая честь сталкивалась с низким расчетом. Однако вышло не так.

— Мы не договорились, — лаконично сообщила Хелинда. — Дальнейшее вам известно.

Барон подождал немного, но женщина, похоже, решила, что на этом история закончена.

Ауффарт подумал, выпив еще вина. Какие мысли укрывались под низким лбом, осталось неведомым. Молнар тяжело, по-черепашьи моргнул и произнес коротенькую тираду. Она подвела естественную черту под всем разговором, поставила ясную, исчерпывающую точку насчет прошлого и открыла простор неопределенного будущего.

— Что ж, благодарю за угощение и беседу. Время идти договариваться с наемником.

— Я составлю вам компанию? — светски осведомилась Хелинда.

— Почту за честь, — вежливо склонил голову барон.

Женщина вдруг нахмурилась, будто вспомнила о чем-то. Барон вежливо приподнял бровь.

— Простите, — сказала Хелинда. — насколько срочна… встреча?

— Да как соберемся, — пожал плечами Ауффарт. — Суи никуда не денется.

— Хочу попросить один час отсрочки, — сообщила женщина. — Есть одно дело, которое, как мне кажется, лучше урегулировать сейчас, нежели потом.

— Отправляйтесь, — вновь двинул плечами барон. — Как закончите свое дело, возвращайтесь. Ну… в разумных пределах. Все равно здесь ни у кого нет часов.

Былое…

Перекресток дорог выглядел в точности как место, где положено вызывать демонов, продавать душу и заниматься иными предосудительными делами. Сумрачный, пустынный, холодный, стылый. Две банды, вооруженные до зубов, расположились каждая на «своем» пути, одни к западу, вторые к востоку. Движение было слабым, и если кто двигался туда или сюда, спешил повернуть заранее, видя столь опасную диспозицию.

Ветер зло трепал и дергал два знамени — красно-желтую свиную голову Фейхана и бело-черную хоругвь с геометрическими фигурами. Противники глядели друг на друга волками, однако внешне разговор шел почти спокойно. Тем не менее, напряжение повисло такое, что, казалось, мечом рассекать можно. Артиго Готдуа здесь не было, все как-то естественным образом сошлись на том, что слишком уж опасно, поэтому за него «слово держали» фамильяры.

— Так, давайте подведем итог, — сказала Хель. — Чтобы между нами не было разногласий и недопониманий. Вы предлагаете разрыв договора…

— Расторжение! По согласию, — быстро вставил Шапюйи с такой ловкостью, что доступна лишь по-настоящему великим юристам. Он вклинился в паузу между словами женщины так, что это не показалось грубым перебиванием. Наоборот, звучало как уместная корректирующая вставка, устраняющая те самые недопонимания.

— Очень интересно… — качнула головой Хель, скосив глаза на телегу, в которой лежало неподвижное тело, замотанное в бинты до состояния мумии. Серо-белая ткань обильно пропиталась кровью. Марьядека не только искалечили, но и страшно избили перед экзекуцией, вымещая на пленном злобу и религиозный испуг, распаленный кентархом Шабриером. Сам церковник тоже отсутствовал, наверное, решив не искушать судьбу. Вообще состав городской делегации был подчеркнуто нейтральным, он включал тех, кто выказывал «друзьям» по меньшей мере уважение. Только рыцарь Больф Метце выбивался из этого ряда, но тут все было понятно — главный военный специалист, начальник охраны делегатов.

— Между Городом и благородным господином Артиго вышло противоречие, — так же быстро и в то же время очень внятно проговорил Севин Шапюйи. — Трагическая ошибка. И по взаимному согласию мы ее устраняем. Именно таким образом следует понимать наше предложение, так сказать, его первооснову.

— Хорошо, — кивнула Хель. — Назовем это таким образом. Итак, мы взаимными усилиями, ко всеобщей пользе устраняем… противоречие. Забываем о трагической ошибке. За плату.

Со стороны женщина казалась вполне спокойной и даже чуточку расслабленной. Она глядела поверх голов и шляп горожан. Раньян же наоборот, скользил взглядом на уровне груди, положив руку на оружие. Лица всех остальных участников переговорного процесса выражали сложные чувства, от явной злобы до искренней озабоченности «как бы чего не вышло».

— Щедрую плату! — со значением поднял указательный палец юрист, вновь сделав принципиальное уточнение. Обычно таким жестом славили Единого.

— За щедрую плату, — повторила, качнув головой Хель. — Иными словами, вы предлагаете обменять кровь на золото.

— Я бы не использовал такие решительные, можно даже сказать радикальные фор…

— Может, хватит слов попусту? — сумрачно посоветовал Больф Метце. Он так и не слез с лошади, глядя сердитым орлом из-под шлема со снятым забралом.

Юрист осекся, подвигал нижней челюстью, как лягушка, не в силах вымолвить что-нибудь осмысленное. Гипсовщица поморщилась, косо поглядывая на Больфа, но тоже промолчала.

— Да, все так, — продолжил Метце, глядя на Хель. — Золотом за кровь. И советую брать, пока предлагают. Я советовал и настаивал — не давать ничего.

В свою очередь главный стражник покосился на сограждан и подельников с неодобрением скупого рыцаря, обличающего транжир.

— Иными словами, мы не торгуемся и по большому счету не договариваемся, — снова уточнила рыжеволосая. — Это окончательное предложение, «покупай или проваливай». Так?

— Да.

Хель посмотрела на гипсовщицу и юриста, поочередно, будто измерив каждого невидимым аршином. Севин тяжело вздохнул, всем видом показывая, сколь тягостно и неприятно ему такое положение вещей, но, увы, обстоятельства вынуждают…

— Да, любезная Хелинда. Мой… — он чуть скривил губы, показывая, что зачисление в один ряд с безземельным рыцарем неприятно, и все-таки неизбежно. — Соратник по благоустройству города выражается грубо, но, в сущности, верно. Мы не признаем никакой вины, но готовы согласиться, что слепая, бездушная судьба привела нас к неприятному и ненужному конфликту. Мы желаем в порядке доброй воли компенсировать господину Артиго некоторые потери. И это ни в коем случае не вира. Не отступное за бесчестное и беззаконное поведение.

Больф выпрямился еще сильнее и вызывающе положил руку в кольчужной варежке на рукоять меча. Раньян чуть заметно улыбнулся и никак на это не отреагировал.

— Хорошее предложение, — сказала Вдова Триеста. Очень убедительно, уважительно и внушительно. Глядя на уважаемую даму, слушая ее солидный, уверенный голос, хотелось верить, что все именно так и обстоит. Подобный человек не может лгать, он искренен и хочет договориться ко всеобщей пользе. Свести к минимуму потери для всех участников негоции.

— Соглашайтесь, — уже не просто вымолвила, но буквально попросила Вдова, глядя на Хель чистым, пронзительно искренним взглядом, где не было места ни капле лжи.

— Соглашайтесь, — эхом повторил Шапюйи. — Так будет лучше для всех.

Хель еще раз посмотрела на телегу. Марьядек лежал в беспамятстве и казался мертвым. Телегу с лошадью город, видимо, по умолчанию отдавал вместе с калекой и, наверное, то было щедро, хорошие повозки, тем более с тягловой силой, обходились дорого.

— Что ж, я поняла вас, — ответила Хель. Она сложила руки перед собой, одна ладонь поверх другой, то ли как примерная ученица, то ли как человек, демонстрирующий, что у него нет ни дурных намерений, ни скрытого оружия.

Лучшие люди города обменялись быстрыми взглядами, которые нельзя было прочитать за одно мгновение, да Хель и не пыталась. Метце выпятил грудь еще больше и отодвинул рукоять в сторону еще дальше, будто стараясь занять больше места и показать больше вызывающей значительности. Рыцарский конь переступил на месте, фыркнул, шевеля мягкими ноздрями под блестящим полуналобником без украшений. На лице городского наемника читалось неприкрытое удовлетворение, как у человека, долго занимавшегося тяжкой работой и в конце концов ее успешно завершившего.

Шапюйи состроил вежливо-постное лицо сутяги. Вдова лучезарно улыбнулась и, хотя была еще далеко не пожилой дамой, стала похожа на добрую тетушку, которая приехала в гости с корзинкой, где под расшитой салфеткой скрываются подарки с вкусностями.

— Встречное предложение, — сказала Хель. — Город признает беззаконность и бесчестность своих действий. Винится перед господином Артиго Готдуа.

— Да что за… — начал Больф, но Шапюйи невежливо и резко цыкнул, подняв руку, призывая к молчанию и вниманию. Триеста сощурилась, глядя на рыжеволосую, и в этом взгляде уже не было решительно ничего от доброй тетушки. Если что и скрывалось под салфеткой, то был скорее настороженный капкан со стальными зубьями.

— Мы внимательно слушаем, — заверил юрист. — Все, что вы сочтете нужным сказать.

— Город выдает беззаконных, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — Господин Артиго решит их судьбу по своему усмотрению. Впрочем, сразу могу пообещать, что участь их будет незавидна.

— Всех-всех? — осведомился Шапюйи. Было непонятно, Севин пытается тонко пошутить или в самом деле уточняет неясный момент.

— Всех, безусловно, — отрезала женщина. — В том числе участников погрома больницы для бедных. До последнего. И тех, кто изувечил нашего друга и верного слугу господина Артиго — тоже.

— До последнего человека? — вновь уточнил Шапюйи.

— Разумеется.

— Их вы тоже намерены… покарать?

— Мы намерены их убить, — поправила Хель. — То есть казнить по неотъемлемому праву человека чести, в отношении которого допущено вопиющее бесчестье и преступление. Но результат один, так что им все равно.

— Я не припомню такого права, записанного в сводах законов, — сказал юрист.

— Это не важно, — скупо улыбнулась рыжеволосая. — Имеет значение лишь то, что господин Артиго считает это своим правом. Справедливость должна быть восстановлена. Справедливость должна быть для всех.

— Можете обратиться в суд, — юрист пожал худыми плечами под несколькими слоями богатых одежд, весьма демонстративно, как человек, безуспешно старающийся донести до противной стороны очевидную мудрость. — Королевский или императорский. Померяемся там весомостью аргументов. Можно даже и в суд церковный, по делам Веры и ересей…

Последняя фраза была произнесена с особым значением. Шапюйи явно вкладывал в нее глубокий смысл и ожидал, что люди по другую сторону перекрестка осознают несказанное, но выраженное. Впрочем, если оппоненты поняли нечто особенное, на их лицах и в речах сие никак не отразилось.

— Зачем? — ответила Хель. — Нам не нужен суд и сутяги, которые будут доказывать, что мы неправы. Мы и так знаем, что правы.

— Ну-ну, — протянул Севин. — Когда вы, любезная Хелинда, читали мои книги, то проявляли больше внимания к духу и букве закона.

— Революционное правосознание, — оскалилась Хель в диковатой усмешке.

— Что?..

— «Революционное». Вы этого слова пока не знаете. Но я объясню позже. Со временем.

— Ясно, — Шапюйи вздохнул, показывая, что почти лишился надежды на проявление здравого смысла оппонентов. — Это все?

— Золота, разумеется, нужно будет существенно больше, но размер денежной компенсации мы установим позже, когда решим первоочередные вопросы.

На Больфа смотреть было страшно. Создавалось впечатление, что наемный рыцарь вот-вот лопнет или, по крайней мере, упадет, схватив удар. Страж с такой силой вцепился в оружие, что казалось проволока, обвивающая рукоять, плющится в тонкую ленту. Но к чести своей Метц все же нашел силы промолчать и воздержаться от площадной брани, что сама собой рвалась с его уст…

— Такова основа, — сдержанно произнесла Хель. — Нового соглашения между Готдуа и Фейханом.

Шапюйи опять вздохнул, чуть наклонился вперед, сложив пальцы домиком. Лицо правоведа выражало искреннюю, глубокую печаль, так обычно взрослые смотрят на детей малых и неразумных, что вредят сами себе неуемной шалостью. Шаперон, покрывающий голову юриста вместо шляпы, казался огромным, многослойным блином о трех цветах. Рядом сиротливо держался на тонких ножках стол с письменными принадлежностями, включая стопку чистой бумаги — продукт новой мануфактуры Вдовы.

— Вы ведь понимаете, что эти условия неприемлемы? Даже больше скажу, их и обсуждать то всерьез нет смысла, — с вполне искренним непониманием спросил Шапюйи.

— Конечно, — согласилась Хель, и теперь все участники противной стороны уставились на женщину со смесью недоумения и недоверия во взглядах.

— Мы это понимаем. Но справедливость требует, чтобы условия господина Артиго были названы. Донесены, так сказать, в полной мере.

— Хель, вы не понимаете… — с бесконечным терпением и убедительностью вымолвил Шапюйи. — Ведь уже было сказано, это не предмет для торга. Берите или… — он демонстративно пожал плечами как человек, окончательно исчерпавший запас аргументов. — Или убирайтесь.

Метц криво ухмыльнулся, молчаливо одобряя Севина.

— Хорошо, — согласилась Хель.

— Что?..

— Мы уходим. «Убираемся» по вашей рекомендации.

Вновь представители градоправления переглянулись, быстро и со значением.

— Никто за вами бежать не станет, — предупредила гипсовщица. — «Нет», значит «нет».

— Я понимаю, — теперь уже Хель говорила как взрослый, обратившийся к детям. — Мы не договорились.

— Жаль, — вздохнул правовед. — Очень жаль…

— Нет.

Горожане замерли, уставившись на Хель. Та слабо усмехнулась, глядя сразу на всех, охватив сборище фейханцев одним взглядом.

— Нет, — повторила Хель все с той же мягкой, доброжелательной улыбкой. — Вам не жаль. Вы думаете, что малой ценой избавились от тягостных обязательств. Но вы ошибаетесь. И вы пожалеете.

Накануне

— Завтра мы встретимся с посланниками… Свинограда, — Артиго не столько говорил, сколько вещал замогильным голосом. Надо сказать, получалось у него хорошо. Внушительно.

Первый состав Армии собрался в «питейной избе» одной из деревенек. Селение вначале приготовилось держать осаду, но серебряная монета сотворила маленькое чудо. Убедившись, что пришельцы вроде бы не настроены грабить и устраивать бесчинства, им предоставили ночлег. Убогий и нищий, но все же под крышей. Погони странники не опасались, но часовых все же выставили.

Руководящий состав и просто лучшие бойцы свиты «господина Готдуа» стояли вокруг неказистого и грубо сколоченного стола. Пахло сеном и почему-то застоявшимся болотом.

Раньян держал руку на рукояти сабли, время от времени обводя большим пальцем драгоценный камень. Вторую руку бретер заложил за спину. Лицо с тонкой ниточкой шрама казалось неживым. Елена скрестила руки на груди и опустила голову, то ли задумавшись, то ли не желая встречаться взглядами с кем-либо из спутников. Кадфаль опирался на дубину и свободной рукой зябко поддергивал халат, будто замерзал. Гаваль крутил в пальцах дудочку, Гамилла — арбалетную стрелу. Бьярн встал чуть поодаль и, как обычно в сложных обстоятельствах, точил клинок. Вернее сейчас не точил, чтобы отрок говорил без помех. Маленький оселок утонул в лапище рыцаря-разбойника, лишь изредка постукивая по закаленной стали.

Как бы во второй линии стояли молодой Арнцен Бертраб, Дядька, толстый барон и Колине. Юноша казался потерянным (вновь), Дядька обеспокоенным судьбой подопечного (как всегда), Дьедонне был трезв, а Колине молчалив. Витора, как обычно, хлопотала по хозяйству, то чистила кафтанчик Артиго, то болтала деревянной мешалкой в котле с похлебкой.

— Они сделают нам некие предложения, — сказал Артиго очень ровным и холодным голосом, будто лекцию читая. — Наверняка предложат деньги, быть может, какие-то мелкие подачки. В общем, попробуют обменять кровь на золото. Это неприемлемо. У меня слишком мало верных друзей, чтобы продавать их жизни. Город скверно обошелся с нами. Я буду мстить, как полагается наследнику двух фамилий, каждая из которых обязывает к достодолжному поведению.

Артиго вновь помолчал, оглядывая поочередно собравшихся бесстрастным взглядом темных глаз.

— Я мог бы приказывать. И ждать от вас повиновения. Но… Я хочу посоветоваться. Пусть каждый подумает и скажет, со мной он или нет.

Артиго качнул головой и неосознанно провел большим пальцем по шее, будто воротник перехватил горло, не позволяя дышать.

— Обещаю, что неволить не стану, — глухо закончил отрок. — Я желаю многого и в таком деле вынужденное, вымученное сподвижничество бесполезно. А то и вредно. Пусть каждый решит за себя.

Можно было бы сказать, что воцарилась тишина, однако на селе полного безмолвия не бывает. Люди перекликиваются, скотина мычит и хрюкает, посуда звенит, мыши тихонько шуршат в поисках съестного. Много чего происходит разного и одновременно, создавая пусть негромкий, но значимый фон. И все же… стороннему наблюдателю показалось бы, что звучание повседневной жизни притихло, отдалилось, будто заглушенное невидимым куполом.

— Горе беззаконным, — с жутковатым спокойствием произнесла Хель, не размыкая рук. Сказала как лекарь, сообщающий о необходимости иссечь зловредную опухоль. Всем почему-то казалось, что лекарка еще что-нибудь скажет, однако женщина промолчала.

Артиго молча кивнул, не в качестве одобрения, а скорее учтя высказавшегося.

— Я фамильяр Его Величества, — Раньян качнул головой и двинул рукоять сабли, будто в иллюстрацию сказанного. — Странно и нехорошо было бы оставить моего господина без помощи в затруднительном положении.

Кивок. Взгляд темных глаз с расширенными, как у совы зрачками, переместился дальше.

— Я как все, — пожал плечами Гаваль. Заметил, что друзья кто хмыкнул, кто скривил губы, а кто просто отвел взгляд. И поспешил разъяснить. — Я не солдат и не рыцарь. Воевать не умею. Мои советы здесь бесполезны. Поэтому я приму сторону большинства и буду выполнять указания тех, кто знает больше.

— Что ж, разумно. Приемлемо, — согласился Артиго.

— Восстали они против Добродетели, не старались следовать Закону и оскверняли обычаи Вежества, — нараспев проговорил Кадфаль, цитируя «Деяния Посланников». — И тогда молвил Пророк: «Да приумножится ярость в богобоязненных сердцах, да будет излит гнев праведных на нечестивых, рассекая их плоть, сокрушая их кости»

На памяти Хель искупитель впервые сослался на какой-либо священный текст, получилось это удивительно к месту. И очень впечатляюще.

Кивок.

— Взять город на меч… — скептически протянула Гамилла. — Трудновато будет с нашими-то силами.

На языке у арбалетчицы явно танцевало что-то вроде «силенок», однако женщина сдержалась. И закончила:

— Но я по своей воле приняла указание стать «первым хранителем тела». Я там, где мой сюзерен.

Артиго подождал немного на случай, если помощница добавит еще что-то, но Гамилла явно сочла: сказанного достаточно.

— Ублюдкам следует отвечать по-ублюдски, — рыкнул Бьярн, у которого снова прихватило глотку. — Господь за такое не осудит. А может и похвалит.

На Бертраба никто специально не смотрел, и его слов не ждало, но юноша сам проявил себя.

— Я… я… — молодой кавалер волновался так, что взмок и дрожал, как в лихорадке. Он запнулся, растерялся и в отчаянии выпалил. — А в рыцари посвятите?!!

Голос Арнцена дрогнул и сорвался на писк. Все или почти все сдержанно заулыбались. Дядька прикрыл лицо ладонью, скрывая гримасу отчаяния им горестной безнадежности. Бьярн и Кост, не сговариваясь, заржали, как боевые кони. Даже Артиго вежливо растянул губы в холодной улыбке. Арнцен, казалось, вот-вот заплачет.

— Дружище, — прогудел Бьярн, отсмеявшись. — В рыцари посвящают не за обещание сделать что-то хорошее и достойное. А за соответствующее поведение. За правильные деяния. И за отсутствие деяний неправильных. Поэтому, будь я на месте господина…

Страшный калека с достоинством обозначил поклон в сторону Артиго. Тот кивнул в ответ, столь же сдержанно.

— … Я бы сказал, что, ввязавшись это мутное и опасное дело, ты сможешь заслужить посвящение, — Бьярн отчетливо выделил рычащим гласом «заслужить». — А можешь и не заслужить. Как себя покажешь. Потому что ты даже оруженосцем и пажом не отходил. И сейчас рыцарь из тебя, как шестопер из вялого.

К чести собравшихся, надо сказать, никто не засмеялся открыто, хотя улыбки в той или иной степени сдерживали все.

— Хорошо молвлено, — вновь качнул головой Артиго. — Могу лишь согласиться.

Арнцен посинел от сердитой комбинации обиды, гнева и понимания, что если призвать Бьярна к ответу, зловещий старик сложит юношу как соломенное чучело, на любом оружии, а то и без оного. Унизительнее же всего было понимание, что старый хрен говорит истину в каждом слове. Дядька сменил выражение лица и взирал на юношу с нескрываемой надеждой — вдруг недоросль одумается? Увы… Юноша выпятил не особо широкую грудь и гаркнул, стараясь, чтобы это звучало боевито и внушительно:

— Я с вами!

Опять сорвался и «дал петуха», но компания видела и не такое, поэтому все опять же сделали вид, что не заметили конфузии. Смелость, как известно, в сердце, а не в языке.

— Прежде мне платил Фейхан, пока мы там сидели. Если заплатите, я тоже с вами, — буркнул трезвый и потому злой Дьедонне. — Если нет, пойду своей дорогой. За город не встану, они быдлы гнусные и подлые. За такое блядство городскую шваль надо вешать на каждом столбе. Но без денег не обессудьте.

— Я с господином бароном, — коротко сообщил Колине. — Справедливость это хорошо, но ей не насытишься.

За минувшее время человек-сова довольно близко сошелся с Костом, получилось многофункциональное трио и серьезная боевая единица: слуга-оруженосец, пеший воин-телохранитель и собственно барон.

— Что ж, вроде бы все, — Артиго еще раз оглядел компанию. Сделал пару шагов так, чтобы оказаться геометрическим центром собрания и вытянул вперед руку со сжатым кулаком. Молодой человек направил кулак в сторону Хель, молча, сверля женщину немигающим взглядом. По наитию, не думая, та накрыла его руку своей, сжав пальцы. Кисть юного Готдуа казалась ледяной и твердой, как у мертвеца. Спустя мгновение поверх этого странного рукопожатия легла затянутая в перчатку ладонь Раньяна. Затем последовала Гамилла. И так все по очереди, не сговариваясь, выстраивая некий стержень общего согласия. Лишь Дядька остался в стороне, даже руки за спину заложил, качая головой и глядя на племянника с превеликим осуждением. И Витора, что как обычно занималась тихонько сугубо хозяйственными делами, незаметная и привычная. Личная собственность Хель не только суетилась и хлопотала, но также очень внимательно слушала, но этого никто не заметил, а если бы и заметил, то не обратил внимания.

— Выслушайте их завтра, — сказал Артиго, не обращаясь конкретно к кому-либо, но все и так поняли. — Оцените их слова и обещания. И если они станут упорствовать в своих неправдах… Тогда…

Артиго моргнул, медленно и тяжело, как странное и опасное земноводное. На мгновение взор юного императора обрел подобие жизни. Глаза сверкнули темным пламенем, и кое-кто из Армии с трудом сдержал дрожь в руках — в эти мгновения император казался олицетворением Ненависти. Ожившим воплощением всепоглощающей злобы.

— Горе беззаконным, — проговорил Артиго, и его голос звучал как змеиное шипение. — Да прольется на них наш гнев. И пусть Господь простит их. Потому что мы не простим.

«Легенды описывают случившееся далее по-разному. Да вы и так наслышаны. Что Хель призвала страшные кары на головы противников, что угрожала им смертию и другими ужасными вещами. Что рыдала от страха, бессилия или же скрежетала зубами в бешенстве. Несть числа всевозможным измышлениям, которые способен выдумать человек в попытке описать то, чего ему не выпало удачи видеть собственными глазами. Или хотя бы узнать из достоверного источника. Говорят, даже, что тогда явилась миру в первый и, увы, не последний раз 'Алая Ярость» во всем кровавом великолепии.

Но это не так. Истина проста и безыскусна. Хель ничего не сказала. Она, сохранив молчание, ушла, и бретер, ставший верным спутником своей женщины, последовал за ней, также, не проронив ни слова, не удостоив представителей Дре-Фейхана, поименованного «Свиноградом» волею Хель, ни единым взглядом. И это был, наверное, один из наиболее ужасных моментов, что я видел в своей долгой жизни.

Почему я устрашился, хотя уже повидал к тому дню много дурного и жестокого? И почему до сих пор не могу забыть тот час, хотя за последующие годы узрел несметное число ужасов и безбрежную горечь наступившего века стали? Это сложно описать для тех, кто не видел Хель воочию.

Человеком движут страсти. Желания, надежды, чувства. То, что по воле Пантократора и сообразно дарам Его отличает нас от бессловесных животных. Скотинам, лишенным душ, ведомы самые простые побуждения, имеющие своим источником естественные потребности. И любой на месте Хель в тот день был бы обуреваем наиразнообразнейшими чувствами, что будоражат душу с пронзительной остротой. Ведь испытания, которые довелось нам пережить вновь, к тому неизбежно подвигали. Снова обман, предательство, потери, бегство. И страшная участь Марьядека, ставшего нам другом, хоть и не бывшего ровней многим.

Поэтому в образе Хель я ожидал увидеть некое отражение яростных страстей, кои — я точно знал это — обуревали ее душу. И… не увидел. Взгляд Красной Королевы был спокоен, лицо безмятежно. Она казалась мирной и беззаботной, как юная дева, уже вышедшая из детства, еще не вошедшая в пору взрослых тягот и забот. Перед которой расстилается большой, чудесный мир, и весь он принадлежит ей.

Градоправители Дре-Фейхана, те, что попроще и, скажем прямо, поглупее, оценили это как неосмотрительную, горделивую наивность. Но я, Шапюйи, Триеста, мы поняли то, чего не постигли другие. Те, кто не знал Хель или не обладали истинным умением читать в душах людских.

Та, кого впоследствии назовут великой герцогиней, Красной Королевой и нарекут самым страшным человеком Ойкумены, действительно в эти минуты не чувствовала к своим врагам ничего. Ей чужды были злость, ненависть, обида, желание мести. И причина тому проста.

В тот день градоправители Фейхана оказались оценены, осуждены и приговорены судом, коий не ведал жалости, ни тогда, ни впоследствии, на протяжении долгих лет. Те, кто причинил Его Величеству и всем нам превеликие обиды, кто разрушил благие начинания, осквернил добродетель милосердия и предал клятву, все и каждый — для Хель были уже мертвы. Она измерила их, взвесила и признала долженствующими прекратить существование. А то, что эти люди ходили, разговаривали, сердца их бились, горячая кровь текла в жилах, души полнились некими желаниями и чувствами, все это было досадным и временным препятствием, которое следовало устранить.

На мертвецов не обижаются, к ним не испытывают ненависти. Трупы вызывают огорчение смрадом, неприглядным видом, кои по природе своей источают и являют. Порождают одно желание — обрести лопату, чтобы закопать неприглядность. И Хель отправилась искать лопату, достаточно большую, чтобы выкопать могилу для всех кого они с Артиго сочли необходимым туда положить. А наиболее умные люди славного города Дре-Фейхана поняли, что действие, кое им показалось не слишком обременительным, весьма полезным и сулящим значимую выгоду, возымеет последствия куда большие, нежели представлялось изначально. И обойдется городу намного, намного дороже, чем ожидалось и могло представиться в самых глубоких измышлениях'