Справедливость для всех

Глава 10 Между «Вчера» и «Завтра»

Былое…

Елена вновь быстрым взглядом оценила диспозицию, ухватив картину, запечатлев ее в сознании, как динамическую модель.

На улице драться — слишком холодно, в каком-нибудь амбаре (чистом, выметенном) недостаточно света. Поэтому дуэль решили провести в ратгаузе, на первом этаже, там располагалась самая большая комната, считай, полноценный зал, где происходили суды, собрания и прочие достаточно массовые мероприятия. Так что для поединщиков и свидетелей места хватало с избытком. Во многом это решение оказалось принято под влиянием Хелинды, которая произнесла вдохновенную речь об уравнивании шансов, пользе хорошего освещения и так далее. А кровь… Ну, что кровь, она смывается.

Высокие окна, ставни открыты настежь, чтобы впустить как можно больше света. Вся мебель сдвинута к стенам, там же расположились свидетели числом около трех десятков. Лучшие люди города, главный страж Больф Метце, человек-сова Колине. Чернхау отсутствовал, передав, что не желает смотреть на глупости. Но если Раньян останется жив, пусть заходит на стаканчик горячительного, бретеру будут рады. Оба искупителя также отказались, заявив, не сговариваясь, но дружно, что сие мероприятие не Божий суд, а профанация. И когда сходятся два человека мечами позвенеть, «под руку» не стоит даже смотреть лишний раз. Бретер заезжего шаркуна, конечно же, убьет, а потом и по стаканчику горячительного… Также не было и господина Артиго. Но его попросил не приходить сам Раньян. Чем и как обосновывал — осталось неизвестным.

Шапюйи-старший надел траурно-черное и всем видом показывал неодобрение готовящегося действа. Руки он демонстративно сложил за спиной, а писчие принадлежности держал на подносе мальчишка-слуга. Городской лекарь так же демонстративно напялил красное, включая кожаный фартук, обильно покрытый темно-бурыми пятнами — свидетельство многих и многих операций. Подмастерье держал инструменты в раскрытом футляре из полированного дерева. Лекарь смотрел на Елену высокомерно и зло, потому что женщина вместо демонстрации попросту организовала в углу операционную. Накрыла стол белым покрывалом, разложила в правильном порядке инструменты, перевязочный материал и другую амуницию полевого хирурга. Скальпели, а также прочее снаряжение лекарки блестели под солнечными лучами в противовес орудиям производства традиционной медицины. Те были тяжеловесны, вычурны, с витиеватой резьбой и рукоятями из рога.

Елена казалась почти спокойной, однако все время что-то крутила в пальцах, не как обычно, с размеренностью и точностью опытного фехтовальщика, а нервно, дергаными торопливыми движениями. Дважды уронив деревянную косточку, женщина взяла подсвечник из полированной бронзы, сжала его, что-то беззвучно шепча себе под нос. Витора дисциплинированно замерла у шкафчика, где выстроилась целая батарея из недавно купленных кувшинов. Присутствие служанки не вызывало расспросов, потому что рядом с девушкой стояло большое ведро, кадка с водой, мешочек с золой, мешочек с щелочью, а также швабра. Сразу понятно, кому отмывать пол от крови.

От вызывающей стороны имелись два свидетеля, спутники заезжего аристократа-бретера. У него имелось имя — Порфирус аусф Ильдефинген. Порфирус был то ли графом, то ли вообще из какой-то герцогской семьи — лекарка не выясняла, будучи отягощенной иными заботами. Сказать про свидетелей особо и нечего — какие-то дворяне, наверное ловаги, связанные персональной клятвой и обязательствами перед нанимателем. Малочисленность свиты указывала, что Порфирус, каким бы злодеем ни был, во всяком случае, смелый человек.

Ильдефинген в самом деле оказался тем «искусным воином», которого Елена видела на королевском приеме-балу. И мало изменился с тех пор — достаточно молодой человек, высокий, пригож собой, блондин с ухоженными волосами до плеч. Было в нем что-то неприятное, отталкивающее. Порфирус не очень походил на карикатурный образ гомосексуалиста, однако Елена, глядя на «заезжего фехтовальщика», все равно не могла выкинуть из головы гейские пародии. Слишком уж манерный, слащавый, «демонстративный»… этакий Арамис, у которого выкручены на до упора всякие проявления типа руки, поднятой, чтобы отлила кровь, и тому подобное. Рубашка с кажущейся небрежностью расстегнута чуть ли не до живота, волосы подвязаны кружевными лентами, а чулки обтягивают ноги так, что сразу видно — натянули мокрыми, оставив сушиться прямо на теле.

Елена, глядя на это, вспомнила графа Весмона и представила, как он старается изо-всех сил, чтобы произвести впечатление на горожан… Нет, не получалось. Если бы дворянин с Восходного севера и решил свести с кем-то счеты подобным образом, последнее, что его заботило бы, это каким графа увидят и запомнят мещане.

Меч тот же — длинная прямая бритва без гарды. Как объяснил Чернхау, это специфический клинок для турниров, демонстраций и поединков. Бретеры такими не пользовались — слишком специализированное оружие, к тому же требует сложного и дорогого ухода. Зачастую после каждого поединка режущую кромку приходится не просто затачивать, а натурально восстанавливать. Непрактично для того, кто мечом живет, а не развлекается изредка, по желанию.

Поединщики стояли друг против друга в свободных, внешне расслабленных позах. Раньян смотрел поверх макушки противника, Порфирус наоборот, глядел прямо на бретера и глумливо ухмылялся. Спутники блондина откровенно скучали.

Никто в точности не знал, как следует начинать подобное разбирательство, поэтому все (почти все) дружно тянули время. Проверяли оружие соперников, ища следы яда, в очередной раз оговаривали, считается ли за проигрыш касание пола коленом и так далее. Бойцы терпеливо ждали. Раньян казался просто безразличным ко всему, Порфирус же явно упивался каждой секундой этого бесславного действа.

Елена время от времени косо глядела в окно со странным выражением на лице, которое было слишком загорелым для аристократки, но слишком бледным для мещанки. Она и противники единственные были с непокрытой головой, так что рыжеватые волосы блестели под солнечными лучами, как полированная медь.

За окнами хватало зрителей, но все хранили (или, по крайней мере, пытались) относительную тишину, понимая торжественность момента.

— Ну… что же… — проговорил, наконец, главный советник Модис Рузель. — Наверное, пора это… начинать. Нам бы… божьего человека?.. Священника? Вдруг еще кого-нибудь все-таки убьют… Пошлем за ним, я думаю… через дорогу, все близко.

Монастырский слуга, очевидно, ждал именно этого. Он выступил вперед и сообщил по памяти, без бумаги:

— Кентарх Церкви, а также скарбничий советник, хранитель церковной и городской казны, смиренный Шабриер, не имеющий ни фамилии, ни прозвища, считает, что этот поединок не угоден Господу нашему. Кентарх отказывает поединщикам в присутствии особы, облеченной саном и правом речь слово Божье. Чем бы ни закончился этот бой, он есть акт сугубо светский, свинский и последствия да падут на головы убийц. С мертвецом… или мертвецами поступят, как следует по закону и обычаю. Большего не ждите. Бог вам судья.

— А так можно было? — громким шепотом спросил судейский советник.

— Наверное… — робко ответили ему. — Святому отцу виднее…

Ильдефинген улыбнулся еще шире и сказал:

— У господина юриста на хранении лежит завещание. Оформлено вчерашним днем. Согласно ему тело мое… — он скорчил такую рожу, что стало ясно, боец расценивает такую вероятность как хорошую шутку. — Должно быть положено в соль и отправлено семье. Необходимые для этого средства приложены к заверенному документу.

Он слегка качнул головой в сторону Шапюйи-старшего, указывая, кто выступил нотариусом. Тот кивнул в ответ, поджав губы.

— Я еще раз считаю своим долгом повторить, что нахожу сие… предприятие… неуместным, противоречащим здоровой морали, а также в целом крайне предосудительным, — отчеканил, будто в суде, юрист. Вздохнул как человек, понимающий тщетность попытки воззвать к разуму. — Однако я не вижу законных оснований воспрепятствовать готовящемуся смертоубийству. Я еще раз прошу вас одуматься и урегулировать свои… разногласия менее жестокими, более достойными средствами.

Оба противника синхронно качнули головами в жесте отрицания. Правовед нахмурился еще больше и сделал демонстративный шаг назад, сильнее заведя руки за спину.

— Тогда бейтесь. Город сделал все, чтобы этого избежать. Город устраняется от последствий.

Управители ответили нестройным согласием и дружно шагнули к стенам. Витора тяжело вздохнула, глядя на швабру, и прислонилась к полкам с керамикой.

Оппоненты, наконец, взялись за клинки. Порфирус держал свою бритву, а Раньян против обыкновения вооружился легкой саблей под одну руку. Елена уже видела ее — в арсенале Чернхау.

Бретер, осознанно или нет, скопировал образ самой Елены в поединке с «Бэ». Белая рубашка, темные штаны (не чулки), высокие сапоги, а также перчатки до локтей. Только у женщины перчатки были с накладками толстой кожи, а Раньян пользовался демонстративно тонкими, чуть ли не замшевыми. Это была одна из вещей, которые фехтовальщица не понимала — у мечников «из народа», жонглеров, ярмарочных бойцов и так далее, считалось позорным и недостойным защищать руки должным образом. Даже на специальные «аттестационные» поединки, по итогам которых принимали в бретерское сообщество, допускались тоненькие декоративные рукавички, не более.

Раньян выглядел… прискорбно. Для человека, помнящего Чуму в его лучшие годы (как недавно и в то же время давно это было!) Раньян казался развалиной, кое-как собранными осколками целого. Он по-прежнему был силен, умел, собран и один на один справился бы с любым рядовым противником. И все же понимающий взгляд сразу отмечал: движения прославленного воина лишились той неуловимой, неизмеримой точности, скрытой силы, что превращают просто хорошего мечника в живую легенду. Слишком много шрамов, много ран, к тому же набираемых одна поверх другой, когда тело еще не оправилось от предыдущих увечий. Раньян слабо клонился набок, словно пытался беречь от напряжения мышцы в районе печени, движения правой руки были чуть скованны.

А Ильдефинген рядовым как раз не являлся, к сожалению, и близко. Он с легкостью махнул длинным клинком, расправил плечи, окидывая зал триумфальным взглядом. Молодой человек, похоже, считал себя властелином мироздания, который переживает лучшие минуты жизни.

— Наконец-то, — с экстатическим восторгом прошептал сектант, перехватывая удобнее рукоять, не обтянутую кожей, а обвитую разноцветным шнуром.

— Начинайте?.. — спросил главный советник.

— Пожалуй, — согласился Порфирус, делая шаг назад и принимая классическую стойку бретера с двуручным клинком. Настолько правильно и академично, что Елене показалось на мгновение — у нее за плечом одобрительно хмыкнул покойный Фигуэредо Чертежник.

— А все-таки надо было мордоваться на улице… кровищей то все щас зальют… — проворчал «мастер свиней» Лекур по прозвищу Свинокол, не ожидавший, что его слова разнесутся в общем молчании.

— Минуту, — все с тем же ненормальным спокойствием произнес Раньян в ту секунду, когда казалось, что бой вот-вот начнется. Бретер значительно поднял руку с вытянутыми пальцами, а другую сунул за пазуху.

— Желаешь помолиться? — иронически предположил Порфирус. — Или вспомнить, как хороша была жизнь?.. — он косо и в то же время откровенно глянул на Елену. — Во всех ее аспектах?

Женщина улыбнулась в ответ, вроде бы добродушно и мило, но пальцы ее, все также стискивающие подсвечник, напряглись, побелели. Ступая легко, тихо, как призрак, она скользнула вдоль стены, оказавшись у окна, повернулась несколько раз туда-сюда, будто примеряясь к чему-то. Хель и Витора обменялись взглядами, которые, впрочем, остались незамеченными.

Пока совершались все эти незаметные действия, Раньян достал на свет божий аккуратно сложенный конверт из дорогой кремовой бумаги с восковой печатью. Поднял его выше, почти над головой и показал всем собравшимся. Затем протянул в сторону Шапюйи-старшего со словами:

— Прошу принять это на хранение.

Юрист кивнул слуге, который взял конверт и положил на поднос, рядом с завещанием Ильдефингена. Открыто, чтобы каждый видел — тут все без обмана и подмены.

— Последняя воля? — осведомился Шапюйи.

— Можно и так сказать, — впервые за весь день Раньян тоже улыбнулся. Без торжества, ожиданий и восторга, просто как человек, избавившийся от некоей тяжкой обязанности, свободный перед самим собой.

— Можно сказать и так… — повторил он и громко сообщил, обратившись сразу ко всем. — Призываю вас в свидетели. Если этот человек убьет меня, надлежит без проволочек отдать ему письмо. Далее он волен поступать с даром, как пожелает.

Раньян помолчал немного, будто дав собранию время осмыслить услышанное, и спросил, опять же у всех разом:

— Есть ли какие-нибудь возражения против сего?

Шапюйи мимолетно свел брови, хмурясь, явно перебирая в памяти нормы права и соответствующие прецеденты. Ответил за все градоправление:

— Таковых возражений не имеется. Просьба о совершении простого действа, высказанная во всеуслышание при достойных свидетелях, может считаться за последнюю волю. Еще будут пожелания? Все-таки рекомендую составить завещание.

Юрист прищурился, глядя на солнце, что приближалось к зениту.

— Потратим не более часа, — пообещал Шапюйи. — Думаю, любезный оппонент не откажет в этой малости.

Порфирус благосклонно кивнул, показывая, что какой-то смешной час его не беспокоит. Но Раньян покачал головой с одним лишь коротким «Нет». Он взял саблю в левую ладонь, за самый конец рукояти, демонстративно положил ее на плечо. Теперь увечный боец в принципе не мог нанести по-настоящему стремительный удар. Показав, что не намерен предательски атаковать, Раньян подошел вплотную к сопернику, опять же медленно, передвигая ноги поочередно. Заскрипела кожа на перчатках Порфируса, тот сжал оружие, однако не стал отступать.

Сектант нахмурился и после короткой паузы тоже опустил бритву, отвел в сторону. Зрители недоуменно переглядывались, Елена все так же поглядывала на солнце, щурясь и что-то прикидывая.

Поединщики обменялись несколькими фразами. После Раньян заговорил, довольно долго, очень тихо, глядя прямо в глаза блондина. И отступил. Обозначил поклон, махнул саблей, выполнив салют, встал в стойку, заложив за спину «пустую» руку. И вновь это много сказало понимающим людям, то есть Хель и Колине. Правая рука слушалась хозяина так плохо и так болела, что бретер не рискнул использовать ее для захватов и прочих уловок.

Никто не понял, что сказал Раньян, однако все увидели, как эти слова возымели удивительное следствие. Противники будто поменялись ролями — в духовном смысле. Теперь бретер казался спокойным, умиротворенным, будто и не ставил на кон собственную жизнь в бескомпромиссном поединке, лишенном ограничений. А сектант утратил форс и удаль, он двигался с едва заметной толикой осторожности — неуверенной и непривычной.

Главный советник оглянулся, не понимая, что делать, и Елена пришла ему на помощь, инициативно скомандовав:

— Начинайте.

Раньян вынес оружную руку вперед и в сторону, сделал плавный шаг, одновременно чуть приседая и разворачиваясь на месте. Выглядело это как танцевальное движение, причем не веселья ради, а скорее как часть некоего ритуала. Элемент языческой пляски. Бретер вынес далеко вперед левую, опорную ногу, что покойный Чертежник назвал бы ошибкой. Порфирус наоборот, «подобрал» ноги «под себя», внимательно приглядываясь к противнику. Опустил клинок ниже, взяв рукоять предельно широким хватом, у самых концов, чтобы увеличить рычаг.

Раньян резким движением выбросил вперед саблю, но без шага и вложения силы тела, словно толкнул воздух, не желая атаковать всерьез. Это и стало настоящим сигналом к поединку.

Елена уставилась на Витору, женщины будто сцепились взглядами, служанка еще сильнее прижалась к полкам и едва заметно кивнула.

Ильдефинген бросился вперед, оскалившись, словно демон. Удивительное дело — красивое, точеное лицо изящного блондина было искажено гримасой… чуть ли не страха. Сектант нападал, да, однако, нападал как загнанная в угол крыса, бросающаяся к горлу лисички-мышелова с обреченной ненавистью. Раньян отступил, но, как сказал бы Чертежник, «на пол-такта», не столько уходя от бритвы, сколько выиграв чуть-чуть пространства и времени для ответного действия. Его сабля устремилась прямо в шею Порфируса, и тот, не прекращая движения вперед, присел, будто намереваясь самостоятельно надеться лбом на острие сабли. Все (ну, почти все) дружно ахнули, ожидая, что сейчас поединок и закончится. Лишь Витора не глядела на бойцов, буквально примерзнув глазами к госпоже. Елена стиснула челюсти с такой силой, что зубы скрипнули, желваки проступили под кожей твердыми камнями.

В действительности блондин, за счет сложения силы рук и движения корпуса, всего лишь облегчил себе парирование и, отбившись, рубанул вторично, едва не убив Раньяна. Шаг, еще… Столкновение клинков и звездочки крошечных искр, что светились, затмевая даже солнечные лучи. Порфирус, шипя сквозь стиснутые зубы, как настоящая гадюка, напирал, вращая тяжелым клинком с легкостью атлета, что показывает хитрые фокусы тростниковой палочкой. Раньян вновь оперся на левую ногу, будто якорь бросил, больше не собираясь отступать и на полстопы. Стало ясно, что счет боя пошел на мгновения и сейчас кто-то из поединщиков ляжет под убийственным ударом.

Елена моргнула, быстро и сильно. Тут же раздался посторонний звук, прозвучавший в зале подобно грому — Витора, неловкая, испуганная разворачивающимся смертоубийством, толкнула полку сильнее, чем следовало бы, и уронила кувшин. Расписной сосуд упал на деревянный пол и раскололся, будто каменное ядро, выпущенное из баллисты. Во всяком случае, всем показалось, что это именно так.

А когда взгляды свидетелей вернулись к дуэлянтам, сабля Раньяна уже колола блондина прямо в солнечное сплетение.

Как это произошло, никто не понял, но все же что-то случилось за мгновение, пока свидетели отвлеклись, и бойцы оставались один на один, без пригляда. Раньян отвел меч сектанта в сторону и качнулся вперед в глубоком, почти самоубийственном выпаде. Порфирус отшатнулся, еще чуть-чуть и он лишь отделался бы несерьезное раной, считай, царапиной. Но Чума знал много интересных вещей, в том числе и как «освежить» выпад, добавив еще целую ладонь к предельной дальности, куда может достать острие. Знала это и Елена, однако, лишь в теории. Наставники показывали ей этот фокус, больше для общего развития, не требуя заучивать прием. Поэтому женщина с чувством едва ли не благоговения перед настоящим чудом Высокого Искусства поняла, что Раньян, пользуясь великолепной растяжкой, на пиковой точке выпада присел еще ниже, едва ли не сев в продольный шпагат. Это было действие, которое можно совершить лишь единожды, потому что в случае провала бретер, даже будь он силен и быстр как ранее, никак не успел бы защититься от контратаки. Но у Раньяна все получилось, и сабля вошла точно под грудину Порфируса на длину той самой ладони с вытянутыми пальцами.

Если бы сектант был так же как бретер нацелен победить (то есть забрать жизнь противника) без оглядки на цену, бой закончился бы взаимным убийством. Удар на укол, и оба поединщика были не в силах защититься. Но Чума жил Высоким Искусством и провел многие годы в твердом осознании того, что бретеры не умирают на мягкой кровати от почтенной старости. Он знал цену, которую рано или поздно платят все служители Àrd-Ealain и был готов к ней. А Порфирус хотел наслаждаться убийством, чувством великолепного превосходства над лучшим. И был уверен, что счет, который Госпожа Смерть может выставить истинному воину в любой момент — не для баловня судьбы.

Тяжело раненый сектант испугался, растерялся и упустил драгоценное мгновение, отмахиваясь клинком и отказываясь верить, что судьба уже определена. Раньян выпрямился, с легкостью отбил два удара противника и широким взмахом рассек горло Порфируса. Этот прием Елене тоже был знаком, так же она убила Баттести на арене Пайта. Только саблей резануть получилось еще лучше, чем узким прямым клинком.

— Я знаю, это грех, — Раньян отступил, заученно прикрываясь саблей от возможной контратаки. Он прекрасно знал, в том числе и на личном опыте, что даже истекающий кровью оппонент, которому всей жизни осталось на считанные удары сердца, по-прежнему смертельно опасен. Как учили опытные фехтмейстеры, до трети поединков один на один заканчивались взаимным увечьем или убийством. Порфирус вполне мог, поняв, что уже мертв, и в свою очередь пойти в безоглядную атаку, желая прихватить за собой ненавистного врага. Но этого не случилось.

— Грех, — повторил Раньян, обходя по дуге Ильдефингена. Тот хрипел, свистел рассеченной трахеей, крутился волчком, беспорядочно взмахивая клинком. Кровь хлестала во все стороны, будто выбрасываемая корабельной помпой.

— Но я все же радуюсь над твоим телом, — негромко сказал бретер, встав так, чтобы в случае чего остановить умирающего, не дать ему в агонии задеть кого-то из свидетелей дуэли. Старейшина цеха старьевщиков упал на колени, шумно извергнув завтрак до последней капли. К нему присоединились еще двое зрителей. Шапюйи побледнел как смерть, но сдержался. Никто не смотрел на Витору и, наверное, к лучшему. Девушка со шваброй глядела на зарубленного блондина, а на лице служанки расцветала улыбка, и ее сложно было назвать человеческой. Это был поистине жуткий оскал настоящей ведьмы, в котором читался неподдельный восторг и… пожалуй какое-то обещание. Но кому и чего именно — осталось загадкой.

— Я радуюсь не твоей смерти, — размеренно и четко говорил меж тем Раньян. — А своей жизни. Я почти забыл, как хорошо быть живым. Пусть не лучшим. Не здоровым. Не великим. Но живым. Наверное, стоит поблагодарить тебя…

Умирающий наконец выронил бритву и упал на колени, отчаянно пытаясь зажать горло. Странно было, что он все еще в сознании при такой ране, однако сектант цеплялся за жизнь, как глубоководный спрут за добычу в зимних морях. Кровь уже не била фонтаном, а текла широким потоком сквозь пальцы. Дипломированный лекарь, наконец, вышел из ступора и дернулся, чтобы помочь. Его прислужник дрожал так, что уронил половину инструментов с подноса.

— Стоять! — окрик Хель резанул не хуже настоящего меча. Убедившись, что ее услышали, женщина напомнила. — Поединок идет до смерти! Помощь раненому допустима только если того пожелает уязвивший.

Не то, чтобы Елена как-то намеревалась добить Порфируса. Он был не жилец и, пожалуй, в нынешней ситуации даже настоящая операционная с квалифицированной медбригадой ничем не помогли бы. Но момент был значимым, а речь бретера интересной, и женщина не хотела, чтобы все это испортили ненужной суетой. Кроме того — хорошо, когда плохие люди страдают.

Спутники Порфируса молча переглядывались, положив руки на мечи, однако хранили молчание и воздерживались от резких действий. Может быть, признавали честность происходящего, может быть здраво понимали, что в случае каких-либо эксцессов из ратгауза они еще выйдут, а вот город уже не покинут.

— Господин! — воззвал Баум Бухл к бретеру. — Милосердия, умоляю!

Раньян без колебаний покачал головой. И закончил прерванную речь, глядя сверху вниз на проигравшего:

— Однажды мне сказали, что смерть — великий измеритель. Истинная ценность вещей и людей познается лишь в потере. Это были мудрые слова. Хотя тогда я не оценил их мудрость… в полной мере. Обстоятельства не способствовали.

Елена часто заморгала и опустила подсвечник, который все еще крепко сжимала в руках. Казалось, женщина вот-вот уронит слезу, только непонятно было — по какой причине.

— А теперь оценил и понял. Благодаря тебе. Ты заставил меня встать на самый край и посмотреть, есть ли ради чего жить. Увидеть, что я оставил за спиной многое, очень многое. Но впереди ждет куда больше. Так что, наверное, я твой должник…

Раньян перехватил саблю обратным хватом, вздохнул, глядя на почти мертвого Ильдефингена. Тот больше не мог удерживаться на коленях и повалился боком, скребя ногами так, что каблуки полезли клочьями толстой кожи.

— Наверное, стоило бы проявить милосердие, попробовать спасти тебя. Это невозможно и все-таки Параклет зачел бы намерение. Но я не стану. Потому что ты поганая тварь и негодяй. Был и останешься.

Несколько свидетелей сбежали, помощник нотариуса без предупреждения и предварительных симптомов упал в обморок. Наблюдателей за окнами существенно поубавилось.

— Ты не веришь ни в рай, ни в ад. Не веришь в существование души, — задумчиво сказал Раньян. — Что ж, по-своему разумно подвергать сомнению все то, чего не созерцал самолично. Так ступай и проверь.

Он с резкого подшага ударил сверху вниз, словно копьем, дополнительно усилив движение за счет приседания. Сабля прошла насквозь и глубоко вонзилась в доски, приколов жертву как жука булавкой. Ужасная судорога скорчила Ильдефингена, дернув ногами еще дважды, он испустил последний вздох. Советника рвало уже чистой желчью. Витора безумно улыбалась.

Елена обвела взглядом зал, больше похожий на бойню, и вымолвила:

— Думаю, на этом поединок следует считать состоявшимся.

Все так же, не проронив ни слова, молчаливые свидетели со стороны Порфируса шагнули к дверям.

Раньян подошел к обморочному слуге юриста и сам взял с пола конверт, сунул его за пазуху, как было прежде.

— Не желаете ли оставить? — осведомился Шапюйи. — В новой жизни останутся прежние опасности. Разумный и предусмотрительный человек не считает зазорным принять… меры.

— Нет, — слегка улыбнулся бретер, качнув головой. — В этом документе больше нет нужды. Он свою пользу принес.

Живя долгое время бок о бок с человеком, особенно если ты внимателен, рано или поздно учишься «считывать» его движения, их силу, скорость и ритм. Тебе уже нет нужды смотреть, чтобы знать — кто идет по скрипучим доскам, чуть выворачивая стопу из-за сшитых сухожилий. И кто стучит левой рукой, трижды, с большими паузами между ударами.

Поэтому, когда бретер поднялся по лестнице и стукнул в дверь, Елена позволила себе улыбнуться. Ненадолго, зато от всей души. Встала, одернула рукава и поправила щегольски повязанный на шее платок. Пригладила рыжеватые локоны за ушами, хотела чуть прикусить губы, но решила, что это лишнее.

Ох, как же не хватает нормальной косметики… Огромная, удивительная область знаний которыми, наверное, стоило бы обогатить эту вселенную наравне с товарами для беременных, карманами и так далее. Но вспоминать, записывать, искать аналоги в сырье и материалах, затем экспериментировать… Вникать в индустрию рукописных книг, а также их иллюстрирования, ведь мало инструментов самих по себе, надо еще и выучить женщин пользоваться дарами науки красоты, что ушла вперед на столетия. Тяжкий, тяжкий труд — и дорогой! Может как-нибудь после… Когда кошелек зазвенит полновесным серебром, а лучше золотом.

Все это женщина обдумала за считанные секунды, пока раздумывала — открыть дверь самой или просто сказать «открыто». Витору Елена отправила спать, дав девушке несколько хороших, почти не обрезанных монеток за старание. Наконец женщина выбрала второе.

— Заходи.

И он вошел, хромая чуть сильнее обычного, прижав к торсу правую руку, чтобы меньше бередить плечо. Елена вспомнила, как зашивала глубоко рассеченный трицепс и гадала: срастутся ли как следует мышечные волокна? Похоже, что нет. Или плохо, не до конца. В общем, бретер стал вынужденным левшой, хотя в целом сохранил подвижность руки. От быстрого воспоминания заныл старый, давно сращенный перелом, оставленный палкой Чертежника.

— Присаживайся, — она указала на стул.

Раньян сел, вытянув ногу чуть дальше необходимого. Похоже, снова разболелось колено, и Елена машинально составила в уме примерную рецептуру мази, которую надо бы сварить для облегчения болей. И пару интересных упражнений, которые смягчают износ коленных суставов.

Странно, упражнения она знала, однако никак не могла вспомнить, как именно покойный фехтмейстер их демонстрировал. Хотя кто же еще мог преподать ей эту науку?..

За прошедшие месяцы Раньян оброс и уже не походил на столичного хипстера. Волосы он убирал под платок вроде банданы, чтобы…

Ой, подумала Елена, да он же седеет! Действительно, черная шевелюра, идеально подходящая под определение «цвета воронова крыла», теперь оказалась едва заметно припорошена белым. Этого не было на момент их встречи в Мильвессе, да, пожалуй, и в Пайте тоже. Интересно, возраст, общая просадка израненного организма или обе причины вместе?

Раньян посидел немного, глядя на женщину молча, с «фирменной» мрачностью в темных глазах. Как обычно, по лицу бретера было невозможно угадать, о чем он думает. Елена оперлась бедром о стол, сложила руки на груди. Желтые огоньки танцевали на свечах, и постреливали угольки в очаге. Недавно женщина поставила рядом с огнем крошечную жаровенку с можжевеловыми опилками, теперь металл нагрелся, и приятный, хоть самую малость резковатый запах расходился по комнате.

— Ты убила его, — сказал, наконец, бретер. Не спросил, а отметил факт, притом очевидный.

— И тебе «здравствуй», — отозвалась Елена, хмурясь.

— Да, виноват, — согласился Раньян. — Здравствуй. Извини, что беспокою.

— Ничего, — досадливо повела плечами лекарка. Хорошее настроение тихонько улетучивалось, как благовонный дымок на сквозняке. Кажется, неблагодарный мужлан пришел выкатывать претензии. Что ж… Елена хотела еще раз повторить, где и на каком именно предмете она видела комплексы мальчишек, выросших телом, однако не мозгами. Но передумала и лишь задрала нос, стараясь, чтобы это вышло по-настоящему высокомерно.

— Ты убила его, — повторил Раньян. — Подсвечником.

— Ага, — плебейски согласилась Елена. — Пустила ему в глаза солнечный зайчик.

Раньян помолчал немного и спросил:

— Долго тренировались?

— Долго. Надо было точно подгадать действие. Да еще и положение солнца учесть. Но все получилось.

Елена подумала и добавила мудрость из числа тех, которые она помнила из прежней жизни, однако даже под страхом смерти не назвала бы авторство:

— Переход количества в качество.

И подумала: жаль, что в общем языке нет слова «диалектика». Хотя может быть и есть, даже наверняка имеется какой-то аналог, просто женщина с Земли его не знает.

Раньян еще немного посидел, глядя в очаг. Большая часть дров прогорела и рассыпалась в угли, загадочно мерцающие всей палитрой алого и красного цветов с нотками желтого. От жаровенки поднималась тонкая сизая струйка, расходившаяся по комнате древесным ароматом.

— Почему?

— ?

— Зачем ты сделала это? Мы давно в ссоре. Связывает нас только… он. Ты рисковала. Сильно. Для чего?

— Для чего… — медленно повторила она. — Потому что…

Елена задумалась и в конце концов сказала:

— Потому что есть вещи, которые просто надо сделать. Не пытаясь найти оправдание и причину. Я не хотела, чтобы ты погиб. И не хочу. Потому я… приняла меры.

— Ты сделала выбор за меня.

У Елены всегда было плохо с эмпатией, вот и сейчас она никак не могла понять, что скрывается за бледным лицом с резкими, будто в камне высеченными чертами. Это претензия? Или констатация факта? Еще что-то? В душе поднималась волна тоскливого раздражения.

— Да, — сказала она вслух. — В этом поединке ты был обречен, и я выбрала за тебя. Если ты недоволен, если считаешь, что тебе не для чего жить… и не для кого… — она задумалась на пару секунд. — Пойди и убейся любым образом, который сочтешь достойным. Можешь упасть на меч. Можешь отправиться в Мильвесс и прорваться к Оттовио через дворцовую охрану.

Хотелось еще скаламбурить насчет возврата негодного подарка по чеку, но Раньян все равно не понял бы, о чем речь, так что хорошая шутка умерла, не родившись.

— Занимательно, — вымолвил он, в конце концов, уставившись на угли. — Забавно…

— Да, получилось… интересно, — согласилась Елена. Ей было грустно. Не такого объяснения она ждала. Столько трудов и риска, все ради того, чтобы услышать «занимательно». Ну, что же, как говорили психологи в прежней вселенной, люди не обязаны соответствовать нашим представлениям о них.

Но все равно хотелось уязвить неблагодарного мужлана, и побольнее. Показать ему всю глубину его скотской неблагодарности, чтобы страдал и терзался, осознавая бесконечное ничтожество своей низкой души. Однако Елену останавливало трезвое понимание того, что ведь Раньян и в самом деле ни о чем ее не просил. Дешевая получается манипуляция — попрекать корить человека даром, который был ему в действительности не нужен и противен.

Раньян оторвал, наконец, взгляд от углей и посмотрел на Елену, причем так, что женщина с большим трудом удержалась от дрожи. Как будто снова встретились на пустынной улице юная аптекарша и немногословный убийца. Впечатление усиливалось тем, что бретер ощутимо, однако не приторно пах чем-то одеколоноподобным, вроде бы травяной эссенцией, в точности как тогда.

Перебарывая страх, Елена шагнула от стола, выпрямилась еще больше, так что позвоночник буквально зазвенел, как струна. Скрещенные на груди руки размыкать не стала. Женщина поджала губы и бестрепетно уставилась на мужчину, ожидая, что тот скажет.

— Еще совсем недавно я бы швырнул тебе в лицо какие-нибудь яркие слова, — сообщил бретер. — Броские и жалящие. Что ты не понимаешь суть Высокого Искусства. Что Чертежник и я учили тебя напрасно. И так далее.

— Ну, примерно то же самое ты мне заявил намедни, — ехидно напомнила Елена. Попутно женщина вспоминала: а когда Чума пользовался каким-нибудь парфюмом?.. Кроме памятного раза во Вратах. И к чему бы это? Любопытно!

— Да, — согласился Раньян. — И мне стыдно вспоминать о том.

— А… — Елена поняла, что слов у нее попросту нет. — Ну… да.

Виноватый Чума, раскаивающийся Чума, это было… Почему-то на ум приходило лишь одно слово для исчерпывающего описания происходящего, причем слово чисто буржуинское.

Magnificent!

Раньян подошел ближе и сказал:

— До встречи с тобой я думал, что знаю о женщинах все. Я всегда знал, что нужно делать, чтобы завоевать благосклонность, чего не стоит, а когда лучше и не пытаться вовсе. А с тобой… Все загадочно.

— Неужели? — спросила опять не на шутку уязвленная Елена.

Нет, конечно, приятно казаться загадочной и таинственной, но все равно звучало как-то… не слишком комплиментарно.

— Да. Некоторые говорят, что у тебя душа мужчины в теле женщины…

Елена сердито нахмурилась.

— … Но я так не думаю. Другие говорят, что ты просто демон, принявший облик человека.

Ага, рыжеволосый суккуб! Так ей захотелось сказать, но Елена вновь промолчала.

— И с ними я тоже не согласен.

— И к чему же все это⁈ — не выдержала она.

— Если бы…

Он запнулся, качнулся пару раз с ноги на ногу, сжал кулаки, будто в бессильной злобе.

— Если бы ты была обычной…

Раньян прикусил губу, скрипнул зубами.

— Я бы встал перед тобой на правое колено, назвал королевой, преподнес бы дорогой подарок. Музыканты за окном играли бы красивую балладу и все прочее.

Пока он подбирал следующую фразу, Елена тихонько выдохнула от избытка чувств. Ничего себе эмоциональные качели! Как это все понимать⁈

— Но ты необычная, — безыскусно признал он. — И я боюсь испортить все обычным действием для необычной женщины.

Он резко выдохнул, как человек, готовый вот-вот броситься в ледяную воду. Достал из-за пояса тростниковую трубочку, лакированную и перевязанную ленточками так, чтобы из нее получился небольшой футляр.

— Я никогда не дарил тебе подарков, — по-настоящему виновато признался бретер. — И… вот.

— Это правда, — согласилась Елена, чувствуя, как губы сами собой расходятся в улыбке. Конечно, стоило бы, наверное, поморозить мужчину еще какое-то время ледяным безразличием, однако… не хотелось.

Может быть, он и прав, подумала она, осторожно вскрывая футляр, похожий на дудочку без отверстий и клапана. Я отвыкла от типичных женских уловок. Или, что вернее, так и не успела их обрести. Вся моя жизнь тут — череда кризисов, приключений и трагедий. Когда то лечишь, то калечишь, навыки флирта и управления противоположным полом прокачиваются слабо. Точнее совсем никак.

— Ой! — по-детски восторженно выдохнула она, когда содержимое футлярчика, наконец, увидело свет.

Это была декоративная безделушка, на вид простая и безыскусная, однако… не совсем. Заколка для волос, сделанная с тем изяществом, что в полной мере раскрывается лишь очень внимательному, искушенному взгляду. Никаких драгоценных камней, серебряной или золотой проволоки, эмали — просто металл неопределенного цвета. В зависимости от угла зрения и света он казался то желтовато-красным, то коричнево-рыжим, а временами будто ловил красные отблески огня в камине и запирал их внутри себя, рассыпая крошечными искорками. Тонкая гравировка покрывала треть заколки, расписывая ее геометрическим орнаментом, который чем-то напоминал фрактал. Удивительно, как неведомый ювелир сумел вырезать богатый и тонкий рисунок на столь малом объекте. Стержень и острие отнюдь не казались мягкими, декоративными, наоборот, заколка оставлял впечатление предмета, который вполне можно использовать в качестве стилета. Елена осторожно попробовала стержень на прочность, затем уже без осторожности, убедилась, что не может согнуть клинок с вогнутыми гранями. Твердый металл не гнулся и не ломался, как настоящий рыцарский «пробойник». Это не железо, не сталь, кажется… да, похоже, черная бронза, у Флессы было несколько очень старых предметов искусства запредельной ценности, они выглядели точно так же.

Что ж, следует признать, первый настоящий подарок бретера оказался идеальным. Он удовлетворил и воительницу, и женщину в одном лице. Стильное, но практичное украшение, которое наилучшим образом подходит к природному цвету волос, а при необходимости становится оружием последнего шанса.

Елена использовала дар по назначению, и заколка «села» в основании косы, будто примагниченная. Эх, зеркала под рукой нет! Ну и ладно, будет еще возможность полюбоваться во всех ракурсах.

— Великолепно, — с предельной серьезностью прокомментировал бретер. — По-моему я угадал. Тебе нравится?

— Очень, — призналась Елена.

Она встала перед бретером и коснулась его лица. Провела по выбритым до мраморной гладкости щекам, царапнула кончиками коротко стриженых ногтей тонкие губы. Совсем как в ту ночь, когда впервые разделила с мужчиной постель… Елена действовала подобно скульптору, который стремится познать, прочувствовать душу камня через прикосновение. Только под руками был не холодный мрамор, но живая плоть. Хотя душа в этом сосуде столь же загадочна и скрытна.

Темные зрачки бретера потемнели еще больше и расширились, дыхание участилось. Он в свою очередь, коснулся ее, провел витиеватые линии от висков до ключиц.

— Тебе очень идут ленты на шею, — тихо вымолвил он.

— Подари, — посоветовала она.

— Обязательно.

— Извини меня, — сказал он, и в этих простых, но таких тяжелых словах была заключена целая вселенная чувств, страхов, гордыни, комплексов, а также их преодоления и надежд.

— Прости, — повторил он, и на мгновение усталое, чуть набрякшее лицо зрелого мужчины озарилось внутренним светом, как у мальчишки, открывающего для себя мир, полный чудес и удивительных событий.

— Я был неправ.

— Я была неправа, — эхом отозвалась она.

Мы были неправы…

И все бы ничего, но тут Елена густо покраснела, вспомнив о не сошедших еще следах бурной ночи с лучницей без имени. Рыжеволосая прикусила губу и пробормотала, глядя в пол:

— Я… знаешь ли… была…

Как-то не получалось. Она вздохнула, подумала и сделала еще одну попытку одолеть напавшие вдруг косность мыслей и языка.

— У меня была…

— Я знаю, — сказал Раньян, кажется, ехидно улыбаясь.

— Чего?..

— Я знаю, — повторил он и улыбнулся шире, добрее, еще ироничнее. — Фейхан, конечно, большой город… и все-таки, неужели ты думала, что к утру о твоем… похождении не будут знать и стар, и млад?

У Елены горели уши, нос, колотилось сердце и вообще очень хотелось провалиться сквозь пол.

— И что?.. — только и выдавила она.

— Тейна, — тихо назвал он ее именем, которое знали только два человека в мире. — Я долго думал об этом.

— И?

— Если бы ты была с мужчиной, я бы ушел. Как ты и говорила, мы бы остались товарищами и сподвижниками. Не ближе и не дальше. Но…

Он пожал плечами, развел руки, покачал головой. В общем, явил картину искреннего удивления, которое человек может испытывать от собственных мыслей и желаний.

— Но я не могу тебя ревновать к женщинам, — вымолвил он, в конце концов, с неподдельной растерянностью. — Ничего не чувствую. Совсем. Но… — он вновь как будто прислушался к себе и продолжил уже более уверенно и энергично. — Если нам суждено сойтись опять, я не стану тебя делить ни с кем. Будь это «он» или «она».

Елена хотела ответить, сказать что-нибудь красивое и возвышенное, невероятно романтическое и любовное. Однако после короткого размышления решила, что бывают ситуации, когда действиям лучше идти впереди слов.

Задумано — сделано.

Обычно стены, которые люди возводят между собой, становятся нерушимыми. Но случается, что хватает нескольких слов, пары фраз, сказанных в нужный момент и с правильным настроением. И то, что казалось прочнее гранита, осыпается звенящими осколками, как стекло под кувалдой.

Не стало женщины, которая шла, оставляя за собой вместо дорожных указателей мертвых друзей и попутчиков. Которая убила некоторых и намеревалась убить много, много больше. Не стало мужчины, смыслом жизни которого были страдания и смерть для других, а также постоянная готовность и ожидание оных — для себя.

Мальчишка и девчонка встретились посреди огромного мира, удивленные, восторженные, открывающие в себе и друг друге простое, но такое чудесное счастье.

Угли в камине прогорели почти целиком, оставив черно-серый пепел, однако нагретые камни отдавали тепло в идеальную меру — не слишком жарко, не слишком скупо. Можно прикрыться тонкой простыней, а можно и без нее.

Елена предпочла второе, чувствуя, как высыхают бисеринки пота на теле. Женщина никак не могла восстановить дыхание. Нарушая идиллию момента, где-то в соседнем доме захрюкала свинья, и Елена согнулась в приступе хохота, бормоча в перерывах между вдохами: «сплошное свинство». Раньян с полуулыбкой наблюдал за этим, откинувшись на подушку и заложив руку за голову.

Отсмеявшись, Елена перевернулась на живот, оперлась на локти, разглядывая мужчину почти в упор.

— Шрамы, шрамы… — она водила пальцами по белесым черточкам и полосам, которые, словно магические литиры, скрывали в себе летопись жизни бретера. Длинные и короткие, широкие и узкие, будто нанесенные бритвой. Тщательно, мастерски зашитые, а вместе с ними некрасивые, широкие полосы зарубцевавшейся ткани. Елена видела много суровых мужчин, на которых жизнь расписывалась клинками врагов (да того же Бьярна) и, следовало признать, Раньян был не самым живописным. Для его возраста и профессии рубцов удивительно мало. Но за каждым скрывалась некая история с прологом, развитием и драматической развязкой. А также чьей-то смертью.

Уже с чисто медицинским интересом Елена обследовала последний набор шрамов, которые были зашиты ее рукой. После резни в городке кирпичников и дальше, в Пайте. Большая часть зажила нормально, в том числе две раны, которые в иных обстоятельствах были бы смертельными — топориком по спине, там, где почка, и укол в живот. А вот с рукой назревали очевидные проблемы. Сама рана была чистой и хорошо обработанной, но мечник вновь и вновь бередил ее в новых схватках, не давая краям нормально срастись. Основываясь на прежнем опыте, лекарка сказала бы, что дело идет к образованию незаживающей язвы. Очень скверная штука, мучительная сама по себе, открывающая врата всяческих инфекций и окончательно перечеркивающая мужчину как воина.

— В лубок, не трогать, не двигать, — приговорила женщина, строго и непреклонно. — Иначе останешься без руки.

— Да, — согласился бретер. — Как скажешь.

— Как я говорю, а не как обычно! — настояла лекарка.

— Хорошо. Честное слово, я все сделаю, как скажешь.

Стало чуть зябковато. Елена перевернулась на спину и прикрылась тонкой простыней — настоящим произведением искусства. Мягкая, чистая, не просто высушенная в прачечной на раме с игольными крючками, а выглаженная с помощью пресса, нагретых чугунных пластин и досок из ольхи. Разрубленные монеты на шнурке сбились высоко, едва ли под ухо. Раньян поправил Елене кулон, пригладил ее волосы, пропуская рыжеватые пряди между пальцами.

— Расскажи мне, — неожиданно попросила она.

— О чем?

— О ней.

Что?.. — оторопел мужчина.

— Да, знаю, — поморщилась Елена, махнув рукой. — Наверное, момент совсем неподходящий. Но после будет еще неподходящее. Так почему бы и не сейчас?

— Ну-у-у… — Раньян подвигал челюстью, пытаясь уместить в голове тот факт, что одна женщина, только что разделившая с ним ложе, выспрашивает про другую женщину, которая понесла от него ребенка много лет назад.

— Но зачем тебе⁈ — искренне удивился он.

— Интересно, — Елена пожала плечами, это движение повлекло за собой игру мышц, передавшихся дальше, и от созерцания сей картины Раньян вновь почувствовал жар в сердце. И не только в сердце.

— Хочу узнать, при каких обстоятельствах появился на свет… он.

Даже сейчас они оба избегали называть имя, будто враги могли протянуть коварные уши через целые королевства.

Глядя на мужчину, Елена почувствовала укол стыда и приступ злости. Снова она поторопилась! Энергично, требовательно, напористо и не к месту. да что ж такое то… дурной язык словам и делам покоя не дает.

— Прости. Не рассказывай, — попросила она. — Не знаю, что нашло на меня.

Сама же в голове быстро прокрутила возможные мотивы, которые могли дернуть за язык. Запоздалая ревность? Желание уколоть мужчину, заставив вспоминать о другой. Все не то. Это было искреннее любопытство, которое проявилось в неудачный момент.

— Да нет, — пожал плечами Раньян. — Если хочешь…

Прядь черных волос закрыла ему один глаз, второй отражал свечение углей, так что бретер стал похож на графа Алукарда. Очень отдаленно похож, но все-таки.

— Ты ее любил?

— Нет.

Раньян с ответом не колебался, Елена вопросительно подняла бровь.

— Все равно я не понимаю, какой тебе в том интерес, — вздохнул он. — Но если хочешь… Изволь. Я был…

Елена изогнулась и положила голову ему на грудь, прикрыла их обоих нагретой собственным теплом простыней. Раньян смотрел в потолок, но казалось, что видит он совсем не темные от времени доски. Нет, взгляд мужчины скользил куда-то в прошлое, туда, где много лет назад оказались посеяны действия, которым суждено было взойти последствиями грандиозного масштаба и значения.

— Я был моложе нынешнего. Намного. Хм… — он нахмурился, считая. Неожиданно спросил. — Сколько тебе лет?

Елена хотела привычно сообщить, что женщинам такие вопросы не задают, но вспомнила — здесь это правило не имеет смысла.

— Двадцать. Я думаю…

— Думаешь?

— Сложно посчитать в точности, — дипломатично сказала она. Не рассказывать же Раньяну, что у нее так и не нашлось ни времени, ни терпения, чтобы посчитать, сколько местных лет и месяцев прошло с момента прихода, а затем перевести в земные годы.

Вот зачем эти дурные ойкуменцы пользуются глупым календарем, в котором все не так⁉ В году триста восемьдесят дней, то есть девятнадцать месяцев. В неделе пять дней. Даже в сутках двадцать пять часов!

— Да, мне около двадцати лет, — решительно повторила она.

— Ему сейчас двенадцать, значит… тогда мне было двадцать семь. Хороший возраст.

Он мечтательно сощурился, надолго замолчал. Елена ждала, понимая, что понукать и наседать категорически не стоит. Она и так очень сильно, на грани разумного использовала то, что можно было бы назвать «кредитом доверия». Чудо, на самом деле, что мужчина все же решил ответить и вытащить из закоулков памяти старую тайну.

Раньян поднялся, сел на краю деревянной рамы, обхватив себя руками, будто мерз. В свете угасающего камина было видно, что более резким, худым у бретера стало не только лицо. За минувший год боец потерял килограммов пять, жир будто растаял, обнажив рельеф мышц и пресса. В свете камина, истекающего жаром и багровым отсветом раскаленных углей, тело мужчины казалось скульптурой, высеченной из светло-бежевого мрамора. Каждый мускул ясно выделялся, подчеркнутый светом и тенью, шрамы тянулись по коже линиями белесого цвета. Кольцо Пантократора из простого дерева висело на витом двухцветном шнурке.

Какой же он красивый, подумалось Елене. Сильный, красивый… страшный, как положено Чуме, жестокому бретеру, убийце множества людей. Уязвленный тяжкими испытаниями и страхом за сына, однако, не сломанный. Израненный, утративший потерявший ранг первого из наилучших, но все равно готовый сражаться до последнего вздоха. Тот, кто нашел силу и волю, чтобы начать жизнь заново.

Рука женщины, будто сама собой, приподнялась, желая коснуться широкого плеча, твердого, как доска, от многолетних упражнений с мечом. Затем кончики остриженных ногтей скользнут ниже, царапая мышцы спины, зигзагообразным путем, чтобы переходить с ребра на ребро и в то же время не минуя ложбинку меж позвоночником и широчайшей. Опустятся на поясницу и… ниже, на ту часть сильного тела, коей, если верить церковникам, лишен дьявол, ибо мня себя творцом, он по делам и природе своей обречен лишь подражать, не в силах творить.

Ладонь замерла во мгновении задумчивого ожидания.

— Я был уже не молод, но и не стар… — вымолвил Раньян и вновь замолк.

Елена поднялась, оказавшись позади мужчины, прижалась к его спине, чувствуя, как тела делят взаимное тепло. Левой рукой обняла мужчину, опустив ладонь на живот, чувствуя хорошо выраженную «решетку» пресса. В правой руке женщина держала подаренную заколку, чье трехгранное острие коснулось шеи бретера, там, где биение пульса едва заметно колебало артерию и гладко выбритую кожу. Раньян чуточку вздрогнул, на секунду мышцы всего тела напряглись, словно у разбуженного кота.

— Твоя жизнь в моей руке, — шепнула ему на ухо Елена и прикусила мочку острыми зубами, скользнув кончиком языка по чуть солоноватой коже.

Мужчина еще мгновение сидел, напружинившись, словно готовый к бою гладиатор. затем чуть расслабился, откинул голову назад, принимая ласку. Елена начала целовать его шею, не отнимая, впрочем, стилет.

— И каково это? — прошептала она между поцелуями, затем прикусила сильнее, как настоящая кошка, готовая прокусить жертве позвоночник.

— Каково передать свою судьбу в мои руки?

Ее левая ладонь перешла с его живота на бедро. Так же когда-то…(кажется, века назад!) Люнна касалась Флессы Вартенслебен, лаская кончиками пальцев гладкую, словно атлас, кожу. Наслаждалась дивным чувством вожделения, которое не скованно временем и условностями, оно может быть удовлетворено ко взаимному восторгу в любой момент и потому не нуждается в спешке. Два сердца бьются в едином ритме, и нет для них суетных минут и часов, считаемых до восхода солнца…

— Ты… хотела… знать… — с неподдельным страданием выдохнул он, мучаясь от столкновения взаимоисключающих желаний.

— Не хочу.

Елена глубоко вдохнула запах его волос, запах чистого тела, свежего пота, мыла и несильных духов.

— Не хочу, — повторила она, обжигая горячим дыханием то место, где шея переходила в спину через хорошо развитые трапециевидные мышцы. Под припухшими губами женщины оказалась ровная нить еще одного шрама. Рубящий удар сверху вниз, точный и все-таки недостаточно сильный. Изгоняя непрошенные мысли хирурга, Елена вновь чуть прикусила кожу и тут же сменила зубы поцелуем.

— Прошлого уже нет, оно мертво, — выдохнула Елена, оторвавшись от спины любовника. Пальцы разжались, выпуская заколку, Раньян машинально поймал граненый стилет, не дав ему коснуться пола. Коротким, почти незаметным движением пальцев отправил изящное оружие в полет, заколка со щелчком воткнулась в спинку резного стула.

— Будущего еще нет, его мы создадим сами, — прошептала Елена. — А в настоящем…

Она не закончила, но Раньян и так понял. Губы его шевельнулись в немых словах: «есть лишь мы…»

Только мы…

— А что было в том письме? — вспомнила Хель. — Которое ты отдал нотариусу.

— В самом деле! — едва ли не воскликнул Раньян. Одним движением он буквально слетел с кровати, шагнул в разбросанной одежде и начал торопливо искать.

— Слава Богу, — выдохнул он, обнаружив искомое.

Елена откинулась на подушку, с живым любопытством глядя на происходящее. Раньян бросил сложенный лист в камин, и неизвестный документ вспыхнул на мгновения очень ярким светом, пока не сгорел целиком. Бретер еще поворошил угли витой кочергой, будто даже невесомый пепел хранил опасную тайну.

Елена молча приподняла бровь.

— Это принадлежало дню вчерашнему, — коротко пояснил Раньян. — Но лишнее в «завтра».

— Что ж… — женщина поистине королевским жестом вытянула руку, словно для поцелуя, и в этом движении было совершенно все, от игры мышц под розоватой кожей до исчезающе слабых бликов огня на гладких ногтях.

— Мне холодно. Согрей меня.

Раньян решил, что согревание лучше начать с поцелуя кончиков пальцев. И, надо сказать, не ошибся, оправдывая ожидания подруги самым верным образом.

— Конверт, — очень тихо, так, что слышать мог ли противник, сказал бретер. — Он важен для тебя. Не забудь о нем, если победишь.

— Он так ценен?.. — саркастически, однако и с ноткой живого интереса произнес блондин.

— Да, — с предельной серьезностью вымолвил бретер. — В нем содержится величайшая награда. Возможность оказать услугу лично императору и его ближайшим советникам. Причем услугу такого рода, что больше не окажет никто и никак. А это, как известно, стоит дороже любых денег.

— Сколько чудес на одном листе, саркастически отметил Порфирус, но в глазах его теплился живой интерес. — И что же там?

Бретер улыбнулся и, склонившись к собеседнику, произнес лишь для его ушей:

— Мое признание в том, что Артиго Готдуа — незаконнорожденный.

У Порфируса отвисла челюсть, и глаза расширились до совершенно круглого состояния, впрочем, сектант взял себя в руки почти мгновенно.

— Да-да, — удовлетворенно кивнул Раньян, убедившись, что полностью завладел вниманием Ильдефингена. — То, чего так желала твоя… нанимательница.

Биэль Вартенслебен. Я тогда узнал ее с первого взгляда. Ведь она, в самом деле, была подругой матери Артиго. Можно сказать «лучшей», но правильнее «единственной». Особам такого полета сложно заводить верных друзей. Впрочем, кому я это говорю, верно?

Бретер улыбнулся, будто вспомнив что-то хорошее. Улыбка получилась легкой, едва уловимой и слегка грустной. Воспоминание явно было приятным, однако в нем содержались и горечь, и печаль. А может быть всего лишь понимание, что все проходит… Однако момент добродушной ностальгии оказался недолгим.

— Увы, я не мог заверить признание у нотариуса, — продолжил Раньян, посерьезнев. — Однако в Мильвессе, должно быть, найдутся письма и другие бумаги, писаные моей рукой. Поручительства, оплаты долгов и прочее. Тождество установить будет несложно. Я подробно описал все, что было тогда. При каких обстоятельствах появился на свет юный Артиго. Много лет прошло и все же свидетели должны остаться. В общем, с такими доказательствами оспаривать его права на трон будет гораздо легче.

— Незаконнорожденный, — так же тихо повторил Ильдефинген. — Не понимаю, в чем смысл. Ты отказался от любых наград, готов был умереть, лишь бы не раскрывать тайну. Тогда. Сейчас же сам преподносишь мне признание. Я то не против, но зачем?

Он прищурился, как человек, разгадавший головоломку и преисполнившийся высокомерного презрения к собеседнику.

— Плата за милосердие? — хмыкнул Порфирус, решив, что угадал ответ. — Ты мне собственноручное признание, я тебе легкий, не смертельный удар? Нет, так не годится.

Он улыбнулся еще шире и радостнее.

— Бой есть бой. И мы сразимся насмерть, — подытожил Ильдефинген. — Но благодарю за посмертный дар. Я использую его с толком.

— Ты не понял, — качнул головой Раньян. — Это не для тебя.

— Что?..

Я боюсь тебя, — совсем тихо вымолвил Раньян. — Действительно боюсь. Сила моя расточилась, дух надломлен. Я страшусь умереть. Я больше не бретер…

Ильдефинген нахмурился, скорчил гримасу. С одной стороны услышанное радовало его, растекаясь по сердцу как теплое масло. С другой, Порфирус не мог понять, куда гнет противник, почему Раньян, признав страх, по-прежнему так спокоен. И при чем здесь, во имя Круга, это чертово письмо⁈

— Однажды два умных человека сказали, что есть лишь одно лекарство от страха гибели, — поведал Раньян. — Это… ценность, что выше смерти. Нечто, ради чего ты готов пожертвовать всем без исключения. Благодаря тебе я измерил ценность своей жизни, своих страхов. И нашел то, что выше их.

Ильдефинген дураком не был и быстро сообразил, к чему клонит увечный бретер. Понял и почувствовал, как сердце дрогнуло, пропустив один удар в нескончаемом ритме. Внутренности захолодели, показались тяжелыми и склизкими, как зловонные пиявки. Порфирус считал, что не верит в Бога и бравировал этим среди посвященных, а также просто свидетелей, которые не могли повредить благородному человеку. Но в эти мгновения адепту Круга захотелось обратиться с просьбой к силе, которая больше и выше смертного. От бретера ощутимо веяло разверстой могилой, а то, что казалось бравадой и обычной выдержкой, в действительности было непоколебимым намерением убить противника любой ценой, пусть даже в оплату пойдет собственная жизнь.

— Ты понял, друг мой, — улыбнулся Раньян и шевельнул рукой так, будто хотел ободряюще хлопнуть врага по плечу. Однако передумал. — Вижу, ты понял.

— Друг?.. — машинально повторил Ильдефинген.

— Конечно. Ты послан мне самим Господом. Как лекарство от моих страхов. Ты друг, который говорит прямо в лицо едкую истину. Ты горькая микстура, которую надо выпить, чтобы окончательно умереть… или выздороветь. Да, я боюсь тебя. И знаю, что ныне ты сильнее меня. Но если ты раскроешь тайну, и навредишь моему сыну. Быть может, погубишь его. Поэтому… я переступаю свой страх ради того, что выше моей жизни. Неважно, что будет со мной. Важно лишь то, что ты не выйдешь из этой комнаты живым. Даже если ради этого мне придется обменять смерть на смерть.

Раньян отступил на шаг, расправил плечи, готовясь победить или умереть.

«Освежить выпад» не выдумка, а реальная практика. И да, понимаю, что описание выглядит довольно косноязычно, однако сложно выразить словами натуральное чудо, которое видел собственными глазами. Правда, справедливости ради стоит сказать, что это более характерно для рапиры XIX века, но… как я уже писал, не все Пану баловаться с постмодернизмом.

Треть «обоюдки» — это из познавательной книги «Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI — начале XVII столетия» В. Р. Новоселова. Кажется, я ее уже советовал когда-то, но, во-первых, не помню точно, во-вторых, истина от повторения не тускнеет.