Справедливость для всех

Глава 24 Дары одного дня

— Присаживайтесь, — Елена указала Шабриеру на стул.

Священник плохо выглядел. Усталость, смятение, горе, да в конце концов обычный человеческий страх оставили на служителе Церкви явные следы. Тем не менее, кентарх постарался изобразить высокомерную гордость, презрение к еретичке и разрушительнице.

— Сидеть! — голос Хель полоснул, как бритва, заточенная мастером из столицы. Женщина чуть понизила тон и добавила. — Не вынуждайте меня к решительным действиям. Вам не понравится.

Кентарх посмотрел в серые глаза спутницы Артиго… и подчинился.

Кабинет был тот же, в котором шла речь о продаже милости Божьей. Кажется, разговор состоялся недавно… и в то же время, будто минули годы, полные удивительных, страшных событий. Шабриер молча смотрел на ту, что пожелала говорить с ним вторично, и с трудом узнавал собеседницу. То был иной человек — не по внешности, но в духовном содержании.

Даже сквозь закрытые окна страшно тянуло гарью. За стенами протяжно вопил гробовщик, призывая готовить мертвецов к погребению.

— Я бы тебя убила, — задумчиво и нескрываемым сожалением проговорила женщина. — Но увы… Это плохо для репутации Артиго.

Шабриер криво усмехнулся, впрочем, от насмешек и других проявлений торжества он воздержался, понимая, что грань между «не стоит» и «не буду» может оказаться слишком тонкой.

— На повестке дня имеют место быть два вопроса, — сообщила Елена. — Первый общий, так сказать, ради коллективного блага. Куда вы дели городскую казну? И церковную тоже, что в нашем случае суть одно. Она явно оскудела за минувшие дни, однако совсем уж опустеть не могла. Второй — почему ты выступил против нас? Вернее, против меня.

— Не скажу ничего, — поджал губы церковник.

— Прискорбно. Отчего же?

— Потому что ты зло и квинтэссенция ереси, — тут же отозвался Шабриер, словно держал ответ на языке. — Помогать в чем-либо тебе и твоим подручным есть грех, окаянство и нечестие!

— Окаянство, это я понимаю, — кивнула строгая собеседница. — Но что именно привело тебя к подобной мысли?

— Я требую ува… — начал кентарх, но его вновь обрезали холодным острым словом.

— Ты ничего не можешь требовать. У тебя здесь нет власти.

— За мной сила Церкви Единого! — провозгласил Шабриер с фанатичным блеском в глазах

— А за мной несколько сотен гадких, алчных и очень дурно воспитанных наемников, — парировала женщина. — Которые не спалили, не разграбили церковь Свинограда исключительно в силу моего желания. Так что не искушай судьбу.

— Я ничего тебе не скажу, — заявил кентарх, сложив руки на груди, ссутулившись как замерзающий, приняв позу максимальной закрытости.

— Скажешь, — ответила Елена, без особых эмоций, констатируя очевидное для себя. — Конечно, скажешь.

— Тебе нечем заставить меня. Я не боюсь мирского насилия, оно лишь отворит мне двери сияющего Рая!

— Напыщенно, пафосно, — поморщилась Елена. — Но да, это проблема. Сложно разговорить того, кто мыслями уже по ту сторону жизни.

Шабриер торжествующе усмехнулся.

— Но можно, — закончила Елена. — Надо лишь отыскать подходящую мотивацию.

— Ищи, — напутствовал кентарх. В нем осталось мало от сдержанного, рассудительного и вежливого собеседника, который готов найти утешающее слово для каждого прихожанина. Грязный халат с подпалинами, серое от пыли, усталости и сажи лицо. Но в глазах светился огонь Веры.

— Первично для тебя спасение души, — начала рассуждать вслух Елена. — Поэтому страдания тела ничто. Угрожать смертью и мучениями тебе бессмысленно. То есть, конечно, рано или поздно я добьюсь нужного результата, но это долго и… неприятно.

Шабриер демонстративно хмыкнул, выражая предельный скепсис. Женщина мягко улыбнулась и спросила:

— Кстати, я ведь, кажется, не рассказывала, что долгое время отработала в тюрьме? Лекарь при палачах. Через мои руки прошли десятки, может, и сотни жертв… я не считала… и все они также думали, что сила духа превозмогает страдания. Поэтому я не пытаю людей. Но знаю, как это делают истинные мастера.

Кривая ухмылка сбежала с лица кентарха.

— Но, повторюсь, не хочу испытывать знание на тебе, — продолжила, как ни в чем не бывало, тюремная лекарка. — Кровь, грязь, дерьмо, жуткие вопли. Фу! К тому же вдруг именно ты явишь чудо несгибаемой воли, так что вся эта гадость окажется пустой, бесполезной.

Шабриер многое хотел и мог бы сказать, в первую очередь — действительно ли эта сумасшедшая решилась бы творить насилие над человеком Церкви? Рискуя всеми карами, что могут обрушиться на голову святотатца? Но… кентарх был искренне верующим, а не дураком, и, глядя на рыжеволосую завоевательницу перед собой отчетливо понимал: да, эта готова. И, решившись, сделает, не колеблясь ни мгновения. Кентарх сложил пальцы в кольцо и начал беззвучно молиться, прося у Пантократора крепости духа и защиты от недобрых козней.

— Так чем же напугать человека, для которого мирское — ничто, а душа — все? — продолжила рассуждение вслух Елена. — Думаю, следует также обратиться… к духовному.

Она склонилась вперед, посмотрела на мужчину с каким-то неестественным, отстраненным любопытством. Как на жука, приколотого иголкой к замшевой подушечке.

— Я сделаю так, — уведомила она. — Возьму десяток детей этого города… Хотя нет, лучше двадцать. Для начала.

— Не посмеешь! — губы кентарха задрожали, голос также изменился. — Есть пределы даже твоему злодейству! Твои же… подельники тебя остановят. Но если нет, — церковник глубоко вздохнул, преисполняясь решимости. — Детские души безвинны, они придут к Пантократору святыми праведниками.

— А ты решил, я буду их мучить, шантажируя тебя? — искренне удивилась женщина. — Что за глупости! Нет, идея совсем в ином. Я заставлю их отречься.

— Ч-что?.. — выдавил Шабриер.

— Среди наемников много верующих в Двоих, — любезно пояснила женщина. — Насколько я понимаю, это связано с тем, что в подобном веровании добро и зло выражены не столь ярко. Свет и тьма не противостоят друг другу, а дополняют. Поэтому если для Церкви Единого солдат — однозначно убийца, тот, кто совершает смертный грех… Для Двоих это просто нехороший человек. Конечно, такое понимание канона очень вульгарное, упрощенное, но верят они именно так.

— Идолопоклонники! — прошипел сквозь зубы церковник.

— Согласна, — тут же откликнулась Елена. — Но что есть, то есть. Поэтому я с легкостью найду тех, кто подскажет, как правильно следует отречься от веры в Единого и присягнуть Двоим. Наверняка надо будет растоптать кольцо, плюнуть на него, сказать нужные слова и все в том же духе. И мне любопытно…

Женщина склонилась еще дальше и ниже, внимательно глядя на кентарха.

— Я погублю их безвинные души? Если отвращу от истинной веры?

— Нет!

— Уверен? — приподняла тонкую бровь Елена. — Я вот испытываю сомнения по этому поводу. Но то лишь один вопрос. Другой: спасешь ли ты собственную душу, позволив свершиться подобному святотатству?

Она откинулась обратно, чувствуя холодную, твердую поверхность деревянной спинки. Хотела закинуть ногу за ногу, но передумала, вспомнив советы фехтмейстеров: никогда и ни при каких обстоятельствах так не делать.

Кентарх часто моргал, его пальцы дрожали, лицо побледнело, страшно, как у мертвеца или восковой маски. Оценив угрозу, человек Церкви оказался перед настоящей бездной мучительного незнания и неизбежного выбора. И не было рядом знатока церковных канонов, что разрешил бы сомнения, наставил, указал верный путь.

— Ты не посмеешь, — выдохнул Шабриер. — Ты не решишься…

— Почему? — все с тем же прохладным спокойствием вопросила женщина. — Кто меня остановит?

— Артиго! — провозгласил кентарх с видом человека, триумфально увидевшего путь к спасению.

— Артиго Готдуа очень практичный молодой аристократ. С некоторых пор. Тяжкие испытания выковывают силу духа и прагматичный взгляд на вещи. А люди чести, как я уже заметила, толкуют догматы очень широко. Некоторые даже полагают, что чудо можно купить за обычное золото. И, что удивительно — у них получается. Тем более, основной грех… то бишь окаянство приму на себя я.

Елена чуть улыбнулась, опять вспомнив мальчика, вцепившегося в юбку матери. А затем — юношу, который шел в бой со знаменем в руках, увлекая собственным примером, доказывая, что баронам и прочему военному элементу не зазорно встать в пеший строй.

— Кроме того, я ему просто не скажу, — решила она. — У Артиго сейчас очень много забот. Следует организованно разграбить Фейхан, расплатиться с наемниками. Собрать наши трофеи. Составить договор с Молнаром о свершившейся передаче прав. И так далее. Не стоит отягощать господина излишними заботами.

— Пойдешь против его воли?

— Ни в коем случае, — улыбнулась женщина. — Скорее поставлю перед свершившимся. Я принесу ему результат, а уж как оный получен, то не важно. Тебе ли, городскому советнику и казначею, не знать: сильные мира сего любят, когда им что-то дают, избавляя от трудов по добыче.

— Кто совращает малых сих… — забормотал Шабриер. — Не будет тому спасения… ты можешь быть очень гадким, очень злым человеком… Но даже ты должна понимать, что Ад ждет за подобное… Не окажется посмертного наказания, чрезмерно страшного и сурового за такое действо!

— Наверное, все так, — Елена пожала плечами, а затем, после короткой паузы, сказала. — Но, видишь ли… тут какая проблема и занимательный казус… Чтобы опасаться ада, божьей кары и прочих загробных испытаний, надо верить. Искренне, всей душой.

Она сложила пальцы «домиком», слегка улыбнулась и вымолвила, глядя прямо в часто моргающие, красные от усталости глаза кентарха:

— Но я не верю в бога. Не верю в посмертное воздаяние, загробную жизнь и прочие фантасмагорические вещи. Мною движут соображения целесообразности… и общественного блага. А религия есть дурман для народа, орудие принуждения масс в руках правящих классов.

Елена подумала еще немного и сформулировала итог:

— Поэтому мне нужна казна Фейхана. То, что от нее осталось. И мне нужно узнать, в чем была моя ошибка. Почему идея возмездного прощения грехов вызвала такие… последствия?

— У тебя может не быть веры, — прошептал кентарх. — Но хотя бы совесть…

— Да, с этим возникнет определенная… не проблема, но заминка, — согласилась Елена. — Отречение придется выбивать страхом. Настоящим, неподдельным. Но… если подумать… — она вновь пожала плечами. — Я уже совершила много дурных вещей. Очевидно, с учетом будущих задач, совершу намного больше. Одним окаянством больше, одним меньше.

Елене понравилось слово «окаянство» — красивое, полно и внушительно звучащее.

— Давным-давно некий умный человек… чье имя я запамятовала, к сожалению, сказал: цель оправдывает средства. Мне нужны деньги, чтобы Артиго мог дальше бороться за лучший мир. Мне нужно учиться на прежних ошибках, чтобы не совершать их впредь. Это высокие цели, которые оправдывают… не все, разумеется, но многое. И нравственные страдания одного поганого святоши ничего не значат.

— Ты не еретик, — пробормотал Шабриер, опустив глаза. — Не дьяволопоклонник. Ты… вообще не человек. Ты нечисть в образе человека. Потустороннее создание в чужой маске.

— Как ты понимаешь, эти слова для меня ничего не значат. Тем более из твоих уст. Достойный человек сводил бы со мной счеты лично. А ты убил сторонних людей. Причем и так обиженных судьбой. Или богом. Я…

Елена запнулась. Новое воспоминание было неприятным.

— Я видела девушку на виселице. Любовницу барона. Ее не могли убить без твоего дозволения.

— Ты погубила ее! — провозгласил Шабриер. — Своими происками ты привела ее к погибели. Ее смерть на твоей совести!

— Вот этого не надо, — поморщилась рыжеволосая. — Прививать мне вину за чужие деяния — занятие бесполезное. Такую бесхитростную манипуляцию я уже давно переросла. Тем более, с моей… матерью никому не сравниться. Вы убили человека, который пришел помочь вам. Глупую девчонку, которая любила негодяя и хотела его спасти. Ты соучастник, одобривший убийство без вины и суда. Поэтому сострадания, сожаления у меня ты не найдешь. И мы поступим так…

Елена подняла руку, обрывая кентарха, готового возражать.

— Не желаю больше тратить время на болтовню. Я возьму самые маленькие песочные часы в этой церкви. Это будут твои минуты на раздумья. А затем я пойду отбирать детей, которым предстоит сменить веру. Тридцать семей, для начала. Надо же чем-то шантажировать детишек. Наш спутник, коего вы изувечили — с твоей опять же подачи — он как раз со Столпов. Думаю, Хромец согласится правильно организовать процедуру. Необходимо вырвать невинные детские души из когтей ложного культа и обратить их в настоящую веру Иштэна и Эрдега, Спасителя и Защитника, отцов Среднего мира.

— Ад ждет тебя!

— Безусловно. И твое время пошло.

— Нет!!! — возопил кентарх.

— Да, — мстительно улыбнулась женщина. — Видишь ли… Как сказал другой умный человек: настоящая стратегия, это не поиск того пути, что ведет к победе. Это ситуация, когда любое действие приводит к успеху. По большому счету мне все едино, расскажешь ты сейчас или потом. Я все равно узнаю то, что хочу. Но в одном случае узнаю быстро, экономя часы, а в другом, ты будешь по-настоящему страдать. И то, и другое — хорошо. Так что я одобряю любой выбор.

Закончив со святошей, которого, увы, действительно пришлось оставить живым, Елена вынуждена была незамедлительно столкнуться с иной проблемой. В двери понуро возник Арнцен Бертраб. Молодой, взъерошенный и явно угнетаемый некими сложными соображениями.

— Это срочно? — спросила Елена и, получив кивок в ответ, указала на стул, еще теплый после кентарха.

— Говори… те, — позволила она. — Только коротко. Прошу прощения, дела, не терпящие отлагательства.

Юноша покачал головой, избегая встречаться взглядами с собеседницей, наконец, осмелился:

— Я уже понял, что все дела здесь решаются с вашего одобрения.

— Это не так, — сразу поправила женщина. — Господин Артиго прислушивается к моему скромному мнению, это правда. Но решения принимает сам. Ах… да.

Она поморщилась, слегка рассердившись из-за собственной непонятливости. И впрямь, за верность и смелость парню была обещана награда.

— Я переговорю с… — она задумалась, кого можно попросить о некотором одолжении. Посвятить мальчишку в рыцарство имели право Бьярн, два барона и сам Артиго. Процедура в исполнении Бьярна могла вызвать вопросы толкования — насколько искупитель сохраняет дворянское достоинство. Артиго было не по возрасту и не по обстоятельствам удостаивать кого-то подобной чести. Первый посвященный, это как первая любовь или сражение. Люди запоминают такие вещи, поэтому с «дерьмочерпия» начинать практику не стоило. Оставались Молнар и Дьедонне. Который?.. Надо подумать и посоветоваться.

— Вечером я найду вас, и мы урегулируем вопрос, — пообещала она. Про себя же решила, что пусть это будет Ауффарт.

— Простите, — тихо сказал мальчишка, все также избегая смотреть ей в глаза. — Я об этом и хотел… обговорить.

— Что-то еще? — нахмурилась женщина.

А парнишка то обнаглел, кажется. Решил, коли побегал с огнем, то заслужил награду побольше? Это он зря.

Елена уже приготовилась дать юному рыцаренку отповедь, вежливую, однако не оставляющую возможностей превратного толкования. Но разговор повернул в необычную и неожиданную сторону.

— Я… — парень запнулся, потерялся, но все же нашел смелость продолжить. — Я хотел сказать, что не хочу быть… рыцарем. То есть хочу… конечно хочу… очень… хочу… но не так. Не теперь.

Елена сдвинула брови, подумала немного, так и не сообразила, что это было. Потому состроила выразительное и вопросительное лицо.

Арнцен резко выдохнул, как человек, готовый броситься в холодные воды. И выпалил торопливо, будто его желали прервать на каждом слове:

— Я не глупый. Может и видел мало. Но я не дурак! Я один. За мной нет семьи. Никого нет вообще. Тот… страшный, верно сказал, только дядька со мной. Никого больше. Мне нужно куда-то… прислониться. Служить большому господину. Держаться за него и расти. Как лоза на ветке!

Поэтично сказал, подумала женщина. И в принципе верно. Интересно, что из этого следует и почему карьерные соображения в системе феодальных обязанностей мешают парню стать рыцарем?

— Я вам не нужен, — Арнцен продолжал торопливо выталкивать слова. — Это понятно. Попался на дороге, пригодился. Но так, вообще, не нужен. Но вы нужны мне!

— Опять-таки здраво, рассудила не на шутку заинтересованная слушательница. И откровенно. А может и в самом деле не дурачок?.. Просто мальчишка, воспитанный в духе рыцарских баллад, а потом выкинутый за порог. Главное — похоже, он все-таки обучаемый. Ну, послушаем дальше.

— Я хочу служить вам, — Бертраб запнулся и поправил сам себя. — Господину Артиго. Как и чем смогу. Там и где он укажет. А для того надо быть полезным. Воинов у вас хватит. Но саперов… пока не очень. Это шанс.

— Ну, так и в чем беда? — по-прежнему не понимала женщина. — Посвящение то здесь каким боком?

«Рыцаренок», видя, что его не гонят и говорят на равных, осмелел, начал излагать мысли более спокойно и развернуто.

— Если кто-то из ваших… друзей, коснется мечом… Получится так, что я оказал услугу и получил награду. И все на том. Я не хочу услугу. Я хочу служить верно и постоянно. К тому же… Если я стану теперь, никто не будет вспоминать, как я был… поджигателем. Все запомнят, что Арнцен Бертраб был возведен в рыцарское достоинство за то, что… послужил «дерьмочерпием».

И в самом деле, отнюдь не дурак, решила женщина, глядя на парня уже по-новому. Об этом я совсем не подумала. Пусть мальчишка сам не махал киркой над сортирным рвом, но для людей чести разницы никакой. Рано или поздно слух пройдет, и тогда… тут даже гадать не нужно о последствиях, репутация рухнет на поколения вперед. «Дерьмовый кавалер» — самое мягкое, что может быть.

— Я хочу стать настоящим рыцарем, — Арнцен перешел к главному. — И стать им не как золотарь Его светлости. А как сапер. Тот, кто берет города и крепости. Или сжигает их по воле господина.

— Но вы ведь понимаете, что до этого дело дойдет не скоро, — подсказала Елена. — А санитарные ямы копать надо будет уже сейчас. И часто. Причем это лишь начало. Вы станете рыцарем не меча, но лопаты.

— Золотая лопата на черном фоне, — слабо улыбнулся Арнцен. — И факел. Это будет хороший герб.

— Да?..

— Уж никак не хуже лягушки Молнаров, — парень улыбнулся шире, но тут же посерьезнел. — Я все понимаю. Путь будет сложен и долг. Но я молод, здоров. И готов учиться.

А еще ты отлично понимаешь, что в одиночку первая же банда тебя ограбит, самое меньшее, подумала рыжеволосая. И ты пока совершенно бесполезен для Артиго. Но… Как там говорил Весмон?.. Подчиненные — кара небесная для командира? Наказание. посылаемое за грехи тяжкие. Никто не дает нам хороших, квалифицированных исполнителей, их следует терпеливо искать, просеивая негодный мусор. А если не получается, надо выращивать из того самого мусора, потому что больше взять негде. В конце концов, рыцаренок — не худшее зерно, которое можно прорастить. Или хотя бы попробовать. И кто знает, вдруг Бертраб — первый военный инженер Ойкумены?

— Я дам вам время, — решительно произнесла она, и «первый сапер» несуществующей (пока) армии напрягся, жадно ловя каждое слово. — До вечера. Если не передумаете… Приходите, будем изобретать полковой устав. В санитарной его части.

— Что?..

— Устав. Это список обязательных для всех условий, которые должны соблюдаться на марше, в лагере и в бою.

— Простите… — Арнцен в замешательстве почесал расцарапанное ухо. — Но как заставить солдата что-то соблюдать? Полк то наемный…

— А это уже другой вопрос. Над ним подумаем отдельно. Ступайте.

Елена встала, шагнула к окну, заложила руки за спину. Тихо сказала, больше для себя, чем будущего инженера:

— А меня еще ждут дела… Неотложные и значимые… Господин Арнцен!

— Да?

— Будьте любезны, кликните мою охрану.

— Дозвольте спросить, куда лежит ваш путь? Я мог бы составить… компанию.

Юный карьерист, с иронией подумала лекарка-администратор. Сообразил, через кого тут можно строить карьерную лестницу и прямолинейно начал ее сколачивать. Ну… опять же, пробуй, мальчик, пробуй. Без практических достижений тебе все равно никакое благоволение не светит.

— Дозволю, отчего бы и нет, — усмехнулась она. — Сегодня в одного человека я вселила ужас, в другого оптимизм, а третьего…

Барон Дьедонне, как обычно, пил. В бою Кост сотворил чудо и выложился на тысячу процентов, а после начал деятельно вознаграждать себя за нечеловеческие страдания абстиненции. Елене повезло — задержись она еще на час, Дьедонне упился бы до очередной потери сознания и минимум суточной недееспособности.

Судя по черепкам и осколкам, густо покрывшим деревянный пол, Кост не ограничился питием, но также деятельно крушил всю посуду, и кувшины, и дорогие бутылки. Елене пришлось осторожно ступать, чтобы не проткнуть подошву зазубренным стеклом. Студент и Колине с одинаково мрачными лицами принесли новую батарею горячительного.

Пройдя на цыпочках по заминированному полу, Елена без спроса отодвинула стул и села, все-таки закинув ногу за ногу. Барон сердито глянул, промолчал и попробовал отбить горлышко бутылки кинжалом. Клинок был достаточно длинным и тяжелым, однако эксперимент не удался. Бутылка выдержала целых три удара, на четвертый раз Дьедонне рассвирепел, махнул посильнее и расколотил сосуд вдребезги. К тому же еще и порезался. Несколько мгновений барон печально смотрел на бренные останки темно-коричневого стекла, винную лужу, порезанные пальцы. Затем тяжело вздохнул и подытожил:

— Непруха.

— Ваша милость, — проблеял студент, подавая хозяину кувшин.

Дьедонне покрутил его в руке, затем резким движением всадил кинжал в залитую смолой пробку, вывернул ее и с воплем «умри, проклятый горец, я буду пить твою кровь!» присосался к горлышку. Капли темной крови, перемешанной с вином, текли между пальцев, усиливая без того эффектное впечатление.

Когда дыхания уже не оставалось, Кост вынужденно оторвался от кувшина, шумно вдохнул, подавив рвущуюся отрыжку. Все так же недружелюбно покосился на визитершу и прогудел:

— Чего над… изволите?

— Пришла сообщить вам пренеприятнейшее известие, — любезно вымолвила гостья. — Или приятнейшее, это как посмотреть.

— А-а-а… И какое?

В мутных глазах барона тлело пожелание убираться побыстрее и подальше, но высказывать его откровенно вслух пьяница воздерживался. Пока воздерживался. Было ясно, что стоять долго между вином и жаждой алкоголика категорически не стоит.

— Этот сосуд… — Елена показала на кувшин, ставший заметно легче. — Станет последним, что вы употребите на этой неделе.

— Че?.. — Дьедонне уставился на женщину с видом тупого удивления.

— Я бы сказала «в жизни», однако лишать вас радости сока лозы насовсем, это слишком жестоко, — любезно пояснила гостья.

— Че? — повторил барон, и маленькие глазки Дьедонне стали багроветь, наливаясь кровью. Студент, не стесняясь, укрылся за столом. Даже Колине, доказывавший храбрость не единожды и разными способами, отступил на шаг.

Не давая алкоголику время и возможность раскипятиться по-настоящему, Елена склонилась вперед и резко, внушительно спросила:

— Любезный друг, вы человек чести?

— Ы-ы-ы… — проворчал барон, слегка выбитый из колеи. Вопрос был вроде бы оскорбителен по сути, будто рыжая стерва как-то сомневалась в чести доблестного воина. Но вполне вежлив по форме. Простолюдин за него сразу получил бы по наглой мужицкой роже. Или бабской. Но Хелинда су Готдуа…

— Вы дворянин, — теперь Елена уже не спрашивала, но вроде как констатировала.

— Ну и че с того? — буркнул Дьедонне.

— От имени моего господина я предлагаю вам некий… уговор.

На самом деле Артиго сформулировал пожелание по-другому, однако Елена не могла отказать себе в некоторой драматичности. Больно уж много крови из нее выпил алкоголик.

— Уговор? — повторил барон, пребывающий в определенной растерянности, если вообще можно было поставить рядом слова «Дьедонне» и «растерянность».

— Да. Прямо сейчас, не сходя с места, вы дадите мне слово… а через меня, соответственно, Его светлости, что отныне и до того дня, когда Пантократор приберет вас, — Елена перевела дух. — Вы станете употреблять не более одной бутылки вина в семь дней.

— Э-э-э…

Положительно, сегодня Дьедонне был склонен к общению преимущественно через мычание, отражавшее самые разные чувства.

— В пять дней, — исправилась женщина, вспомнив о местной неделе. — Крепленого же вина и тем более «мертвого» не употребите никогда. Разве что по ошибке, коли нальют вместо обычного.

Кост пошевелил губами, затем у барона жутковатым образом начали подергиваться расплющенные уши. Дьедонне засопел, не глядя вытянул руку, и студент торопливо сунул в нее… да, все тот же многострадальный берет. Недавно, кстати, почищенный. Дьедонне молча вытер багровую физиономию, затем шею, которая начиналась от ушей без нормального сужения. так же не глядя бросил назад использованный предмет одежды. Студент и здесь не подвел, преловко схватив замусоленый берет.

Выполнив указанные манипуляции, барон с обманчивым спокойствием и показной вежливостью задал вопрос:

— А что же мне пить в остальные дни? Воду, что ли?

— Воду. Кипяченую. И полезные отвары целебных трав. Я научу и покажу.

— И для чего мне это делать? — осведомился, недобро прищурившись, барон.

— Взамен, по воле моего господина, я сделаю вас счастливейшим человеком на свете, — скромно улыбнулась Елена.

— У-у-у… — Кост немного подумал. Судя по гримасам, процесс был для него мучителен и доставлял ощутимую головную боль, но рыцарь стоически претерпел.

— Эх… — Дьедонне поскреб черными ногтями шрамы на голове, толстые и рваные, как плохо свитые канаты. — Ых… То бишь я дам слово не пить… А ты… вы сделаешь… те меня самым счастливым на свете?

— Именно так.

— А если я не буду счастливым? — задался вполне разумным вопросом барон. — Вдруг я стану очень грустным?

— Тогда клятва потеряет силу, — Елена сокрушенно развела руками.

Кост пошмыгал искривленным носярой, судя по жестам, хотел высморкаться прямо на пол, но покосился на даму и не стал.

— Ладно, — буркнул он, в конце концов. — Даю слово.

Елена укоризненно покачала головой. Дьедонне поворчал немного и все же выдал более-менее приемлемую форму:

— Я, барон Кост цин Дьедонне, человек чести и рыцарь, даю слово Артиго Готдуа, что с этого дня и до конца жизни буду пить лишь простое вино. И не чаще раза в неделю. Если упомянутый Артиго посредством своего доверенного лица, именуемого Хелиндой су Готдуа, прямо сейчас сделает меня наисчастливейшим из смертных.

Несмотря на то, что Дьедонне был довольно косноязычен и склонен к неразборчивому бормотанию, короткая речь вылетела из его уст как жиром намазанная. Судя по всему, дача клятвенных обещаний для Коста была привычным делом, и соответствующие формулировки рождались обыденно.

И тут Елене в голову пришла одна мысль. Простая, безыскусная, поразительная.

Все называют Артиго — «Готдуа». Никто не обращается и не называет его даже за глаза по фамилии Пиэвиелльэ, хотя именно она вроде как была основной.

Никто.

Мысль эту следовало обдумать, однако в другой, более подходящий раз, потому что сейчас иная ситуация требовала быстрой и правильной реакции.

— Приемлемо, — кивнула она. — Ступайте за мной.

Елена прошла по узкому коридору, слыша, как топает позади кубический барон, то и дело задевая плечами стены. Подумала, что везет компании на больших людей — Кадфаль, Бьярн, Кост… Все матерые и здоровенные человечища.

Выйдя на крыльцо, женщина вновь наморщила прямой нос, не в силах просто так переносить запах гари. И шагнула в сторону, сделав короткий жест с одним лишь словом:

— Извольте.

Барон сощурился — больные глаза с отекшими веками очень плохо восприняли солнечный свет, даже тусклый, закатный. Кост морщился, поджимал губы, тяжело дышал открытым ртом, заслонялся широченной ладонью, в которой можно было целиком спрятать яблоко. А потом увидел.

Конек «стригун» (то есть стриженый первый раз стригли на второе лето жизни) был угольно черный и довольно небольшой; языком Елены его следовало бы назвать «компактным», очень собранным. До настоящего дестрие элитной породы животинке не близко, и все же то был настоящий курсье, то есть полноценный боевой конь. В будущем, поскольку черному зверю, судя по размеру, исполнилось около года. Именно с этого возраста обычно и начинались тренировки длиной не менее двух лет, а то и более. На коньке был простой недоуздок, и не имелось седла.

Не будучи лошадницей, женщина все же насмотрелась разных животных и отметила подростковую субтильность, даже нескладность жеребчика, который достиг уже взрослых размеров, однако еще не накачал соответствующую мускулатуру. В то же время лошадиный «подросток», оказавшись в незнакомом месте, активно проявлял темперамент — переступал с ноги на ногу, стриг ушами, принюхивался, раздувал ноздри и фыркал

Тяжело переступая на нетвердых, разом ослабших ногах, Кост сошел с крыльца. Конь, удерживаемый кастеляном Верманду, тихо, недовольно заржал, фыркая. Кажется, животному не понравился густой и тяжелый винный дух, источаемый бароном. Кост протянул вперед обе руки, но тут же вздрогнул, опустил их, резко, будто линейкой по пальцам ударили. На лице Дьедонне калейдоскопом промелькнула череда одинаково ярких эмоций: надежда, опасение, вожделение, страх ошибки. Очень медленно Кост вновь поднял руки, пальцы дрожали, однако не из-за вина.

— Это… — барон глянул не Елену, голос его сорвался на блеяние. — Это?..

— Лучший зверь с завода Ауффарта цин Молнара, — сказала Елена, искренне улыбаясь. — Его милость подарил коня моему господину. А тот в доброте своей решил, что коль вы утратили четвероногого друга, сражаясь за нас, следует утерянное — возместить.

Она сделала драматическую паузу и добавила:

— Его зовут Барабан.

Елена ждала разных последствий, начиная с искренней благодарности, заканчивая брезгливым недовольством, дескать, не дестрие и вообще скверная замена покойному зверю войны. И на все у Елены готов был ответ. Кроме того, что случилось в действительности. Кост… опустился на колени, а затем искренне заплакал. Выглядело это почти так же как в ночь смерти того, первого Барабана. Но только «почти». Тогда Кост выл, будто раненый зверь, как отец, потерявший сына, и горю его не было предела. Сейчас же Дьедонне казался человеком, которого тронул светлый луч истинной Божьей любви. Угрюмый, страшный, багрово-фиолетовый от водки пьяница хоть ненадолго, но превратился в абсолютного счастливца. В чистую душу, которая хоть и скрыта в потрепанной, битой жизнью оболочке, но все же способна к самому искреннему, доброму чувству. И каждый, кто видел эти мгновения, почувствовал отблеск того счастья, ощутил себя немного лучше, добрее и, быть может, ближе к Господу.

Жеребчик недоуменно прядал ушами и продолжал фыркать, косясь. Барон плакал от счастья, шепча «Барабанчик… Барабанище… вернулся…». А Елена думала: нет, не понять мне никогда этих людей в полной мере. Ладно бы — котик, ну, мяур или фенек-мышелов, но конь… Тем более, злобная тварь, которую выдрессируют убивать живых людей. Можно приблизиться к пониманию, очень близко, на исчезающе малую дистанцию, но все же… Она чужая в Ойкумене, чужая навсегда, и этого не изменить. Не изменить…

Но повод ли это для грусти, когда рядом счастливые люди? Конечно же, нет! Стоит ли напомнить барону о данной клятве и уточнить, соблюдены ли условия? Тоже нет, ответ здесь очевиден. И как же будет страдать Дьедонне в ближайшие дни, переживая «синдром отмены»…

Елена посмотрела на оторопевшего Арнцена и, неожиданно для самой себя подмигнула «сортирному рыцаренку».

Ужас, оптимизм… и счастье. Неплохо для одного дня. Тем более, что завтра ей предстоит нести уже не страх и добро, но смерть.