Справедливость для всех

Глава 1 Мануфактурное производство

Часть I

Лучшие друзья города

Все хорошее когда-нибудь кончается. Особенно сны.

к/ф «Мэри Поппинс, до свидания»

Глава 1

Мануфактурное производство

Сейчас…

Сброд торгашей, мужицкий сброд,

Зловонный городской народ —

Восставшие из грязи

Тупые, жадные скоты!

Противны мне до тошноты

Повадки этой мрази!

Елена облокотилась на парапет. Серый ноздреватый камень холодил даже сквозь двойной слой стеганого кафтана и шерстяной рубашки. Недостроенная башня вообще казалась ущербной во всех отношениях, включая основу — какая-то пемза вместо гладкого материала, обычного в строительстве замков и крепостей. Хотя вид открывался живописный, этого не отнять. С главной башни, что являлась сердцем баронского владения, конечно, видно было получше, но туда гостью не пустили бы.

Ледяной ветер, изводивший округу без малого неделю, почти утих, съежившись до холодного и вполне терпимого сквозняка. Его хватало, чтобы приятно овевать разгоряченное от волнения лицо и трепать знамя Молнаров на башне — белая коронованная лягушка на синем фоне. Рисунок Елена помнила хорошо, с той поры, когда Ауффарт подступился к стенам Свинограда. Помнила и поношенный, истертый вид семейного штандарта, который не обновляли много лет. Впрочем, сейчас, в сером полумраке белая фигура казалась новой и красивой.

А почему лягушка?.. Пантократор их ведает… Логика создания местных гербов оставалась непостижимой для Елены. Существовали некие общие правила, например, незаконнорожденность отмечалась черной каймой по всему периметру щита. И еще очень старые гербы были подчеркнуто монохромными, только белое и черное, скорее даже серое. В остальном же казалось, аборигенам нет разницы, что и как рисовать, было бы заметно и оригинально. Геометрические фигуры, оружие, всевозможные предметы повседневного быта, животные, совсем полная абстракция… Лягушка вот, например.

Едва такой ничтожный пес

Добудет денег — кверху нос,

На все глядит без страха.

Пускай крестьянин с торгашом

Зимой походят нагишом.

Друзья, забудем жалость,

Чтоб чернь не размножалась!

Перед скоропостижной смертью ненастье разогнало тучи, поэтому луна светила во весь бледный лик, заливая округу молочным серебром. Несмотря на поздний час, баронский недо-замок не засыпал, просто его существование стало более тихим и размеренным. Осень — время предзимних забот. Люди, в отличие от разной живности, жир не нагуливают, но и так есть чем заняться перед явлением Белого Хлада. Кроме того, баронская компания все еще гуляла, хоть и поспокойнее, без прежнего кутежа и угара. Плохо поротый шут боялся до утра показаться господину на глаза и немузыкально вопил прямо со двора:

Теперь закон у нас таков:

Плетьми лупите мужиков!

Плетьми — заимодавцев!

Убейте их, мерзавцев!

Их мольбам не внемлите вы!

Топите их, кидайте в рвы.

Бесчинства их и похвальбу

Давно пресечь пора нам!

Смерть мужикам и торгашам!

Погибель горожанам!

За ней следили. Без городской аккуратности, по-деревенски открыто. Елене было, в общем, то все равно, даже чуточку смешили рожи баронских воинов, которые изображали боевитость и готовность лечь костьми, защищая господина. Женщина посмотрела на окно помещения, гордо именованного «покоями для гостей». «Помещения» — из-за того, что назвать это «комнатой» не поворачивался язык, сразу по нескольким причинам. Слишком большая, слишком хаотическая, бессистемно заставленная огромным количеством вещей, в основном древних сундуков и мебели, похоже, трофейной. Елена поспорила бы хоть на золотой, что разместили «гостей» на складе, куда годами сваливали награбленное и всякое добро, коему не нашлось немедленного применения. Зато в единственном окне имелся целый лист стекла, не витраж. Сейчас за ним светилась желтая свеча, и мелькала смутная человекообразная тень.

Елена чуть-чуть улыбнулась, она узнала характерные движения — Раньян упражнялся на сон грядущий. Мужчина выполнял специфический набор движений и форм, куда включил помимо бретерской классики немало гимнастических практик, перенятых у рыжеволосой лекарки. Но стеснялся показывать при женщине, что пользуется ее наукой. Выглядело это забавно, трогательно и малость глуповато. Впрочем, кто не без тараканов в голове? Или, как говорил персонаж одного советского фильма: «каждый борется со скукой по-своему».

Шут продолжал орать:

О, дивная картина,

Когда, войною сметена,

Трещит и рушится стена:

Полки штурмуют бастион!

И в поле с четырех сторон

Врывается лавина.

Елене захотелось спуститься и дать сволочному эстраднику хорошего пинка. Лучше даже не одного. И отходить по спине коромыслом или какой-нибудь лопатой. Благо местный стандарт не предполагал цельнометаллической лопасти, поэтому орудие труда было в целом легче и чуть безопаснее земного аналога. Интересно, как баронская челядь отнесется к подобному демаршу? Учитывая неопределенный статус «гостей» — черт его знает… От всемерного понимания до болезненной реакции «пусть и быдло бесправное, но это баронское быдло!»

Может, проверить? Боевой молот за поясом приятно потяжелел и словно бы налился внутренним теплом. Будто подталкивал немо хозяйку поддаться искушению. В тот момент, когда певец взял очередную гнусно-немузыкальную ноту, и Елена уже почти решилась поколотить его, проблема выбора сама собой отпала.

— Не нравится наша музыка? — спросил барон, ступая на башенную площадку под кривым навесом.

Эта скотина хитра и сообразительна, напомнила себе женщина. Подлая, жестокая, высокомерная… и умная, невзирая на карикатурно глуповатое лицо. Этого нельзя забывать ни на минуту. Ауффарту хватило одного взгляда, чтобы оценить гостью, понять ее настрой и угадать главную причину. И все это под светом луны, которая хоть и кратно ярче земной, но далеко не солнце.

Бойтесь стариков в деле, что любит молодых, кажется, так говаривал Адемар Весмон. Можно перефразировать: опасайтесь барона, который выглядит как дурачок с близко посаженными поросячьими глазками, и вместо замка имеет полторы башни, но при этом ухитряется годами создавать проблемы городу с пятитысячным населением и доходом в сотни золотых монет.

— Не нравится, — честно сказала она.

Как по уговору, певец замолк. Судя по теням и неразборчивому бормотанию, хлебал пиво, чтобы промочить горло.

— Привыкла к более изящному искусству? — иронически осведомился барон, подойдя к парапету, который был частично не достроен, а частично разобран для иных построек.

Сапоги Ауффарта тихонько постукивали деревянными гвоздиками, скрипели жесткой кожей. Обувь кавалериста, который ходит пешком редко и недалеко.

— Да.

Молнар также облокотился на камень, задумчиво поглядел вдаль. Со стороны гор тихонько подкрадывалась туманная пелена. Звезды горели очень ярко, как драгоценные камни о множестве цветов, складываясь в широкие полосы. Будто сам Пантократор разукрасил ночное небо, превратив его в непостижимое глазу и сознанию чудесное панно.

Освеживший горло шут взбодрился и допел-таки:

Ручьи кровавые кипят,

Кругом бушует пламя,

И кони яростно храпят

Над мертвыми телами.

О, сколько павших! Груды тел!

Но сладостен такой удел.

Ведь лучше пасть героем,

Чем струсить перед боем!

— Никогда этого не понимала, — сказала женщина задумчиво и негромко. — С одной стороны, люди это ценность. Высшая ценность для любого занятия, любого домуса. Без людей не работает ни сельское хозяйство, ни ремесло. Поэтому рабочие руки сманивают, перекупают, захватывают, наконец. Как в предгорьях, где ходят в набеги и на скот, и на деревеньки, чтобы примучить к переселению под руку иного сеньора.

— Хм-м-м… — неопределенно отозвался барон, и Елена боковым зрением ощущала его косой, внимательный взгляд.

— Люди ценны, — повторила она. — И в то же время никому не приходит в голову общая идея сбережения людей как ресурса. Сбережения и преумножения. Городские умники пишут разные трактаты о том, как полезно хватать мужиков и тащить их в свое владение. Прикреплять к земле. Запрещать выкупы. Возвращать беглецов. Никто не пишет ни строчки о том, что если кормить и лечить, те же самые люди проработают дольше. А если хоть немного уменьшить детскую смертность…

Ее передернуло при воспоминании о баронессе Аргрефф и ее двойне. Скорее всего, малыши выжили, а вот Дессоль… В лучшем случае беременна вновь. В лучшем.

— Ресурс, который ценят и за которым гонятся, но при этом расходуют его как мусор, швыряют направо и налево, словно битые черепки.

Она подумала пару секунд и добавила по-русски, не заботясь, чтобы Ауффарт понял, скорее подводя некую черту для себя:

— Экстенсивное использование.

Барон помолчал. Елена ожидала от него какого-то возражения или укорота, но Ауффарт цин Молнар только пожал плечами с лаконичной ремаркой:

— Людей много.

Он развернулся всем телом и посмотрел на собеседницу открыто, глаза в глаза, как атакующий «бронелоб», когда противника видят уже сквозь прорези в шлеме.

— Можешь лучше? — неожиданно спросил он.

— Могу.

Ну и дура, сердито подумала она. Снова язык побежал впереди мозгов. Хотя… опять же, и черт с вами. Или, коль неприличными словами выражаться в местном ключе: Темный Ювелир вас всех забери. Почему бы и нет?..

Елена оперлась руками в перчатках о пористый камень, бегло припомнила строки одной из баллад Гаваля. И запела, не для барона, но для себя, серебряной луны и, пожалуй, для человека за мутным стеклом. Того, кто с мучительным упорством разрабатывал израненное тело, потихоньку, месяц за месяцем, один крошечный шажок за другим, возвращая себе утраченную форму. Зная, что никогда не станет прежним, однако, не считая это достойным поводом, чтобы отказаться от стремления к несбыточному.

Земля полагает пределы,

И ночь разрушает пути,

Которыми верный и смелый

Не может уже не идти,

И днем-то тропинки лукавы,

А тут по сланцу, по камням,

Две пропасти, слева и справа,

Три брода по ноздри коням.

Насколько ж сильнее природы

Короткое слово — «Иди!»

Она умолкла на мгновение, чтобы перевести дух. Ауффарт по правую руку шумно и долго вздохнул. Тень в окне застыла, подобно статуе, сотканной из сплошной тьмы. Поздний шум в баронском хозяйстве затих, будто даже кони с прочей домашней скотиной, не говоря уж о людях, замерли, прислушиваясь.

Легки переходы и броды,

И страшен лишь вождь позади.

Но в белом тумане без края

Тропинки распутывать нить,

Да волчьи распугивать стаи,

Да мертвому месяцу выть.

Не лучше ли сна и покоя?

На пальцы ложится стрела,

И кони, в предчувствии боя,

Жуют и грызут удила.

— Красивая песня, — сказал после долгой паузы барон. — Кто ее придумал?

— Менестрель и летописец господина Артиго.

Елена решила не упоминать, что общую идею и часть куплетов Гавалю подсказала она, переложив на местный язык одну из песен, которые любил напевать отец. Просто малозначительный эпизод во время городской встречи, возымевший неожиданное следствие — одноглазый летописец не забыл, развернул в полноценное произведение, да так, что скоро «переходы» пел весь город и округа. Странно, что до баронства не дошло.

— Ясно.

— Пока мы наедине, — сообщила Елена. — Оговорим один момент. Чтобы потом не смущать разную челядь.

— Да? — Ауффарт приподнял бровь, которая в лунном свете казалась абсолютно белой. — Ну, оговори.

От барона тяжело пахло дурным вином, кислым пивом, горелым мясом и железом. Почти как от боевого алкоголика Дьедонне. И Елена вновь напомнила себе, что бароны могут выглядеть карикатурными персонажами, однако не перестают от этого быть опасными. Зачастую — опасными смертельно.

«Вы» — четко и ясно проговорила она, будто чеканя молоточком печать в свинце.

— Чего? — не понял Молнар.

— Я Хелинда су Готдуа. И ко мне следует обращаться «вы».

— Чего?.. — повторил барон, глуповато моргнув и явно не понимая, о чем идет речь.

— Я фамильяр господина Артиго аусф Готдуа.

— Ты не дворянка.

Ауффарт вновь подтвердил мнение о себе как человеке умном и быстро соображающем. Он определенно был оскорблен требованием безродной бабы в штанах, однако сначала думал и взвешивал обстоятельства, потом уж решал, дать ли волю гневу.

— Это так, но я принадлежу ему. Не как вещь, но как неотъемлемая часть, рука или глаз. Смотрят на меня, но судят о моем господине. Роняя мое достоинство, вы принижаете и его. Поэтому я вежливо, со всемерным почтением прошу оказывать должное уважение мне и моему господину. И высказываю эту просьбу без сторонних ушей.

Елена обозначила вежливый поклон, впрочем, не спуская глаз с барона. Ауффарт прикусил губу и ответил взглядом, который в лунном свете казался черным и совершенно безумным. Женщина ждала вспышку гнева, выплеск дворянской спеси, что-нибудь в стиле «да еще б ты, безродная тварь, чего-либо требовала от благородного мужа?!!». Но Ауффарт резко выдохнул, будто сбрасывая давление, и почти спокойно вымолвил:

— Мне достаточно толкнуть тебя, чтобы сбросить вниз. Поломаешься, но не убьешься. А потом в загон к свиньям. Им свежее мясо достается редко. А живое — еще реже.

— Это возможно, — согласилась Елена, как никогда чувствуя себя Хелью-Хелиндой, то есть женщиной, которая живет в мире мужчин по мужским понятиям и готова ответить за каждое слово до последней капли крови.

— Возможно, — повторила она. — Но я успею схватить тебя и утащить за собой. Я легче, но для этого хватит. Поломаемся оба. Оба же при кинжалах. Пока твои добегут, я отправлю тебя в могилу или на лечение. Долгое лечение. А мой любовник не станет прорываться на свободу, он будет за меня мстить.

Она все же не сумела удержаться от нервного смешка. Просто очень уж ярко вспомнилась девочка-Леночка, которая только попала на Пустоши, всего боялась и глядела на страшный мир вокруг большими испуганными глазами. Да… многое уместилось на пути длиной в четыре года, и многое переменилось в девочке, которая даже в разговорах наедине с собой больше не называет себя Леной.

Удивительное дело, но барон, кажется, вздрогнул, когда рыжеволосая дылда напротив хмыкнула с людоедским видом.

— Он бретер, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — Так что можешь сразу вычеркнуть пяток приспешников из книги живых. Или больше, уж как пойдет и Бог отмерит. Твой домус на недели, а то и месяцы останется без присмотра. Ведь наследника у тебя нет, лишь старенькая мать. И сколько-то людей потеряешь. Ты можешь себе это позволить в нынешнее время?

Не давая барону опомниться, женщина шагнула почти вплотную к нему и сказала едва ли не в лицо:

— Ты хочешь город. Мы тебе его дадим. Я дам его тебе. Но только если ты достаточно умен, чтобы протянуть руку и взять.

Смотреть в глаза барона, безумные от вина, ярости и жажды убийства оказалось на удивление просто. Намного тяжелее было не улыбаться, глупо и зло, празднуя очередную победу над собой. Над липким страхом, над ожиданием провала и унижением. Над опасением, что сейчас тебя оскорбят, ударят, изобьют, замучают.

Правильно говорил в свое время наставник: лишь тот, кто не боится смерти, по-настоящему свободен. А ничто так не помогает превозмочь ужас скорой погибели, как понимание: если дело впрямь дойдет до рукопашной, большой вопрос, чья возьмет. И если женщина хоть чуть-чуть знала Раньяна, бретер уже давно рассмотрел в окне фигуры, отменно подсвеченные луной на крыше недостроя. Саблю забрали, но в «гостевых покоях» достаточно палок и шестов, так что первый же с кем бретер сойдется, подарит Чуме свое оружие. А дальше как Отец Мечей решит.

Ну, давай, попробуй толкнуть хмельными ручонками того, кто учился бою с кинжалом у Фигуэредо по прозвищу Чертежник…

Барон молча развернулся и пошел к лестнице, чеканя шаг кавалерийскими сапогами. Он просто ушел, не отдав никаких приказов и не проронив ни слова. Елена проводила его взглядом, и лишь после того, как Молнар спустился, выдохнула, соединив чуть дрожащие пальцы в замок. Теперь, когда испытание миновало (оставалось надеяться, что успешно) женщине стало страшно. Однако сейчас и бояться можно было вволю — под мертвым светом луны чужого мира.

На мгновение очень сильно захотелось вернуться в другое время и место. В прошлый год, туда и тогда, где все казалось просто и спокойно…

Былое…

— Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее, — вымолвила, почти пропела она, чувствуя желание широко взмахнуть руками и полететь, словно птица.

Настроение было хорошим, день был хорошим, горожане хорошие, вообще все-все казалось очень-очень хорошим. А также полезным, благорасположенным, перспективным и вообще. Жизнь, прямо скажем, удалась, хотя бы данном историческом отрезке.

Елене казалось, что судьба вернула лекарку в прошлое, только в другое, в некую параллельную временную линию доброй вселенной. Четыре года назад она шла по улицам Врат, жалкого городишки Пустошей, криво и косо поднявшегося на руинах великой цивилизации. Со всеми вежливо здоровалась первая, всего боялась и следила за каждым шагом. Технически, если брать внешнюю сторону деяния, сейчас происходило то же самое — Елена шла по улицам города, здороваясь с прохожими. Однако содержание было иным, вот совершенно, можно даже сказать принципиально иным.

— Добрый день, как поживаете? — первым снял шляпу Кентарх Шабриер, скарбничий советник, заведующий казной и арсеналом. Он был, как обычно, сплошь в черном, а позади советника торопились, семеня, двое малолетних слуг, тащивших мешки для бумаг и письменных принадлежностей.

— Мое почтение, — Елена в свою очередь сняла кепку и неглубоко поклонилась.

Портфель! — подумала она про себя, глядя на кожаные мешки в руках служек. Совсем забыла насчет портфелей… Грех простительный — слишком уж много забот казалось с карманами. Сделать внутренний мешочек для всякой мелочи оказалось делом простым, а вот корректно повторить привычный и желаемый карман никак не удавалось. Странно и как-то обидно, даже бюстгальтер для графа Весмона получился относительно быстро и просто, а вот, поди ж ты… кто бы мог подумать, что рядовой предмет одежды окажется довольно-таки сложной конструкцией, и его придется натурально изобретать заново, шаг за шагом.

Бюстгальтер для графа Весмона… забавная оговорка получилась, пусть и умственная. Елена улыбнулась от уха до уха, что встречные отнесли на свой счет.

— Будьте любезны, передайте наилучшие пожелания господину Артиго, — попросил Кентарх, прижав шляпу к груди. — И благоволите присовокупить к оным напоминание о том, что после обеда городской совет будет определять жалованье для стражи на зиму. Присутствие нашего благорасположенного покровителя было бы крайне желательным и преполезным.

— Всенепременнейшим образом озабочусь, — благосклонно кивнула женщина, и встречные разошлись.

Изъясняться витиевато-вычурным слогом «лучших людей города» оказалось на удивление просто и даже приятно. Или «приятственно», как следовало бы сказать на этом новоязе. Елена уже привыкла и находила традицию довольно милой. За фамильяром господина Артиго топала ее личная стража в лице Драуга и Пульрха, которые делали, как обычно, свирепые физиономии, однако никого этим не пугали, поскольку горожане давно поняли, что славные малые отнюдь не презлы и помыслами добрые.

Дре-Фейхан, как многие города, стоял на очень старом фундаменте и в базе повторял классическую планировку с прямыми углами. Однако по мере восстановления и нового, уже бессистемного развития он менялся, перестраивался, достраивался и в итоге принял форму неровного эллипса, ориентированного по параллели. Классическое и прямое осталось в основополагающих элементах — сквозной дороге и главной площади — а также самых старых домах, например ратгаузе, то есть здании городского совета.

По меркам Ойкумены Фейхан был велик, в зависимости от времени года в нем жило от пяти до шести, а то и семи тысяч граждан вкупе с гостями города. Тем удивительнее казалось то, что поблизости не имелось настоящей реки — обязательного спутника большого и экономически развитого населенного пункта. Вместо нее город опирался на староимперскую магистраль и сезонный «свинопоток», как его назвала для себя Елена, то есть перегон откормленной скотины, превращаемой в солонину и шкуры. От свиней до недавнего времени здесь зависело практически все, однако город жил и другими промыслами, например, добычей гипса.

Подступающие невзгоды значительно урезали традиционные доходы, так что Фейхану поневоле пришлось «диверсифицировать» экономическую деятельность. В каковом процессе определенную роль сыграла и спутница покровителя города Хелинда су Готдуа…

В следующий раз головные уборы пришлось взаимно снимать, повстречавшись с господами Шапюйи, Севином и Кондамином. Шапюйи старший официально именовался «законознатцем», и был юристом на постоянном жаловании. Формально правовед являлся всего лишь наемным работником, не имел гражданства и не входил в городской совет из семи человек, однако фактически был одним из малочисленного круга «лучших людей города», чье слово значило многое и ценилось высоко. Елена потихоньку читала труды глоссаторов из библиотеки юриста и вообще имела с ним регулярные полезные беседы, как о правовых вопросах, так и о жизни в целом. Севин не был знаком лично с покойным Ульпианом, но высоко ценил его и время от времени переписывался. Узнав о том, что Хелинда некоторое время успешно выполняла работу доверенного секретаря, Шапюйи старший аккуратно предложил поработать уже на него, и Елена ответила вежливым отказом, не желая связывать себя обязательствами сверх имевшихся.

Оба «Шапуя», как называл их Бьярн, тоже напомнили о грядущем заседании.

Елена продолжила путь. Вопросами городского управления она интересовалась постольку-поскольку, имея несколько иные приоритеты и чаяния. Сегодня ее ждали два неотложных дела, точнее дела, которые женщина сама решила счесть скорыми и неотложными. Первое касалось забот общественных и общегородских.

Как было сказано выше, специальной большой реки рядом со Свиноградом (так его называла Елена) не имелось. Однако речек и речушек в общем хватало, вплоть до подземной артерии, что была некогда заключена глубоко в каменном тоннеле и до сих пор служила плохонькой, но все же канализацией. Так что Фейхан мог позволить себе пару мельниц с водяным приводом, кузницу и еще несколько хитрых приспособлений. Например, то, что пока не имело собственного названия и вчерне именовалось «теркой». Оная представляла собой вращаемое водой колесо и коленчатый рычаг, похожий на те, что двигали паровозы. Только рычаг ничего не крутил, а раз за разом протаскивал по ребристой плите из гранита кусок хорошо размоченного дерева, любого, от старого пня до брусьев и некондиционных досок. За несколько часов исходный материал измельчался до состояния однородной желто-бурой кашицы, больше всего похожей на «детскую неожиданность». В принципе сам по себе механизм был известен сотни лет, только их делали в несколько раз меньше, используя главным образом при монастырях для производства ладанных палочек и пирамидок. До сего дня…

Елена набрала полные ладони «неожиданности», растерла в пальцах, придирчиво оценила качество перетирки.

— Ну, как?.. — жадно спросила Триеста, чаще, впрочем, именуемая «Гипсовщицей» или «госпожой Метель» (по структуре и цвету основного товара, который она поставляла на региональный рынок).

Триеста была типичным представителем «женщины в мужском мире». Она не использовала радикальных мер самовыражения как, например, Флесса Вартенслебен или сама Елена. Не надевала мужской костюм, а из оружия носила только декоративный ножик в изящных костяных ножнах на шее. Но деловой хватке милой женщины в бордовом платье и свободно накинутом головном платке могла бы позавидовать и гиена, чьи челюсти считались вдвое сильнее волчьих.

— Сгодится, — кивнула рыжеволосая, изо всех сил стараясь казаться уверенной. — Давайте дальше.

За левым плечом Гипсовщицы как обычно молча стоял безымянный охранник в обтягивающих синих чулках и застегнутом плаще, под которым наверняка скрывалось какое-нибудь оружие. Рядом грязные и мрачные поденные работники перемалывали в каменных ступках тряпки, разный хлам, старое сено и высушенную траву. Результат их трудов сваливался в большой чан, где его тщательно перемешивали. Теперь в ту же емкость начали бросать и перетертую древесину. Другие работники готовили корыта и решетки на деревянных рамах.

— К вечеру, — утвердительно сказала Гипсовщица. — Сейчас начнем, к вечеру должна быть готова к просушке первая партия. Как сделаем, я отправлю образцы.

— Я приду сама, — пообещала Елена. — Посмотрю.

Гипсовщица помялась немного, будто сомневаясь в чем-то и не решаясь вымолвить.

— Что? — решила помочь и подтолкнуть Елена.

— Уверены, что получится? — с надеждой и, в то же время, неприкрытым сомнением вздохнула промышленница.

— Хорошая бумага — товар, который всегда будет в цене, — назидательно сообщила Елена. — Особенно если делать дешево, а продавать дорого. С такой вот… «теркой» можно производить товар бочками. Тут не то, что писчие листы, не грех и на обои замахнуться, — она помолчала и значительно добавила. — Как в лучших домах Мильвесса.

— Все беднеют, — вздохнула Триеста. — У людей на хлеб уже не хватает. а уж бумага…

Судя по лицу Гипсовщицы, алчность и коммерческие перспективы почти забороли естественную осторожность, но тень сомнений все же оставалась.

— Прошения, письма, кляузы, — начала перечислять рыжеволосая. — Жалобы, податные отчеты, прочие грамотки. Счетные книги, договоры. Какой бы голод ни бушевал, писать люди не прекратят. Тем более, в городе церковь, попы будут скупать и перепродавать бумагу для священных книг. А если все же сбыта не окажется…

Она пожала плечами.

— Всех расходов — колесо и несколько палок с клиньями.

Ну, ладно, преувеличила, однако не чрезмерно. Бизнес и в самом деле обещал отменную доходность при малых затратах. Если, конечно, Елена верно прикинула потенциал сбыта. Но тут не проверишь — не узнаешь.

Сбоку часто закивал Пульрх, и Елена вспомнила о рисунке, который доброглазый охранник прятал на груди в кожаном конверте.

— Вечером, — на этот раз совсем уверенно пообещала Триеста. — И насчет… обоев…

— Подумаем, — обещала Елена. Ей и в самом деле было интересно поломать голову над более-менее поточным изготовлением бумажных обоев. Понятное дело, рулонов не получится, только листы, да и принт лишь самый простой, тот, что можно «выколотить» деревянными трафаретами. Но все же прогресс и вообще чтобы глаз радовался. Но… это все же после карманов. Благо вроде бы наметился успех, и экспериментальные штаны уже почти достигли требуемых кондиций.

— Кстати… — Елене в голову пришла очередная реформаторская идея. Женщина посмотрела на трудяг со ступками, еще немного подумала и сообщила, понизив голос. — Можно поставить второй молот. Вроде кузнечного, только деревянный, наподобие кувалды…

Она попыталась изобразить представленный молоток движениями рук.

— Мушкель, — неожиданно подсказал молчаливый Драуг. — Такими канаты выбивают.

— Точно, — Елена благодарно кивнула. — И пусть молотит, размочаливая сырье. А освободившихся работников можно поставить на рамки.

Гипсовщица умилилась. Упомянутые работники старательнее заработали нехитрыми инструментами, словно предвидя грядущую переквалификацию. Охранник местной капиталистки смотрел безразличным взглядом и морщил нос — чан для подготовки сырьевой массы прежде использовался в процессе дубления шкур и это все еще чувствовалось, несмотря на бочку мыла, с которым его отмывали.

Конец окрестным лесам, запоздало подумала рационализаторша. Если производственный цикл таки заработает, и бумага станет пользоваться спросом, мануфактурщики же за считанные месяцы всю кору изведут, как селяне из Чернухи. Ее перемолачивать в труху проще всего. Так вот из лучших побуждений рождаются экологические катастрофы…

Стороны опять раскланялись. Гипсовщица, надо сказать, была вполне милой женщиной с аккуратно завитыми волосами, скромной ниткой речного жемчуга на шее и красивой поясной сумой, которую украшали помпоны из разноцветных шнурков. Общаться с Метелью было интересно, хотя временами непросто, все-таки сказывалось нутро прожженной коммерсантки.

— Идемте, — Елена призвала Драуга и Пульрха. Впереди ждал второй пункт назначения.

Хорошо жить относительно беззаботным дармоедом и бездельником, подумала женщина, деловито шагая по улочке, чтобы выйти к северной части города. Туда, где собственно и находился участок стены, который оспаривал плохой барон. Хорошо, когда можешь позволить себе роскошь жить в доме и ночевать в постели у камина вместо костра под открытым небом. Вставать с рассветом, а не по трещотке утреннего «будилы» затемно. И еще много чего. В общем, хорошо быть фамильяром господина Артиго.

За спиной топали ботинки охранников, размеренно скрипела терка и стучали песты работников первой в мире бумажной мануфактуры.

Увы, очередная встреча оказалась не столь «приятственной» как прежние. Елене попался «Знаменосец», то есть человек, ответственный за городскую стражу повседневно и ополчение в дни войны. Обедневший рыцарь Больф Метце, служащий за постоянное жалование, был на одном примерно уровне с Шапюйи, однако терпеть не мог пришлых «покровителей», считал их ненужными, траты на них бесполезными, и не упускал возможность продемонстрировать скептицизм при каждом удобном случае. Бьярн и Дьедонне давно хотели прибить вредного кавалера, первый не до смерти, а второй так, чтобы решить вопрос раз и навсегда, но Артиго не позволял. Молодой человек небезосновательно считал, что это не улучшит отношения с городом, и пока «знаменосец» видит края, пусть себе корчит недовольные рожи.

В этот раз Больф, как обычно, скорчил противную рожу при виде Елены и даже сложил губы трубочкой, будто намереваясь плюнуть в канаву. Женщина в свою очередь не удержалась от встречной шпильки, сняв кепку и поклонившись преувеличенно низко, поприветствовав дурно воспитанного кавалера чрезмерно слащаво и в целом обходясь с ним как с особой едва ли не королевской крови. Метце рассвирепел, но придраться было не к чему, и рыцарь пошел дальше, кипятиться и за глаза проклинать «чертову бабу, забывшую свое место».

Искомый дом о целых трех этажах располагался прямо у крепостной стены и даже имел шаткий мостик, соединяющий крышу с «валгангом», то есть настенной галереей, местами крытой. Этот участок некогда почти сломал бравый отец Молнара, но прорваться внутрь не смог. Денег на полноценную заделку пробоины у города не нашлось, так что прибегли к временной «заплатке». То есть двойная стена из дерева, земляная засыпка между ними, а также укрепление кирпичами там, где все это граничило с изначальной кладкой. Временное стало постоянным и привычным, денег на капитальное строительство свиноградская казна так и не наскребла, да и вражеские приступы «в силе тяжкой» больше не повторялись.

Дом ничем особым не отличался, разве что имел новую дверь из свежеструганных досок и старую вывеску. Оная сообщала, что здесь принимает и учит мастер фехтования, а также атлетического искусства по фамилии Чернхау. Хотя, может быть, то было имя. Прямо под вывеской спал, несмотря на осенний холод, то ли бездомный, то ли пропойца. В отличие от собрата, который сходным образом проводил досуг в деревне, горожанин выглядел поприличнее, как человек, добровольно избравший свой удел и удовлетворенный этим. Под головой у спящего удобно поместилась тыквенная бутылка, рядом лежал кривой посох, на поясе висел кошель, вроде бы даже не пустой. Да и одет мужчина был во вполне добротную шерсть, хоть грязную и потертую. Все это казалось невероятным в Мильвессе и тем более Пайте. Но Свиноград есть Свиноград.

Елена для порядка стукнула в дверь молоточком на медной цепи, позвала:

— Эй, внутри! Кто-нибудь дома⁈

Идущие мимо горожане заулыбались неведомо почему.

— Громче стукни, — посоветовал, не открывая глаз, дремлющий под вывеской то ли бедняк, то ли пропойца.

Елена пожала плечами, вздохнула и повторила процесс, отгоняя непрошеные воспоминания о сходной процедуре у дома Чертежника. Внутри обозначилось некое движение, шуршание и тяжелые шаги. Слишком тяжелые для мастера фехтования и прочего атлетизма. Как во многих домах, здесь дверь под солнцем не запирали, потому что все на виду, кто ни зайдет — отметят и запомнят. Заскрипели плохо смазанные петли.

— Э-э-э… добрый день, сказала Елена, привычно снимая кепку и непривычно глядя снизу вверх.

Мастер Чернхау, хоть имел «готическую» фамилию, больше всего походил на типичного славянина и отчасти на медведя. Он был очень высок, как бы не выше Бьярна, но еще шире в плечах и обладал фантастически густой, роскошной гривой черных с проседью волос, которая естественным образом переходила в столь же роскошную бороду. Фехтмейстер чуточку сутулился, однако не старчески, а вроде спортсмена, который в любой момент готов исполнить что-нибудь соревновательно-игровое. На нем была черная рубаха, черные же штаны (не чулки!), а также веревочные тапки. То есть сугубо домашняя одежда, немыслимая на улице и в любом общении, поскольку человек — это то, как он себя ведет и какое на нем платье. Однако мастер о таких условностях, похоже, не подозревал или, что вернее, пренебрегал с высочайшей колокольни.

Елена смотрела на «ведмедя», тот смотрел на Елену. Глаза Чернхау были тоже темными, а взгляд казался до краев наполненным доброжелательной иронией.

— Чего надо? — спросил фехтмейстер. Голос вполне соответствовал образу и габаритам — низкий рокочущий бас, от которого чуть ли не кости вибрировали.

В иных устах прозвучало бы как претензия на оскорбление, но мастер ухитрился пробасить это вполне добродушно, именно как деловой вопрос без всяких скрытых смыслов. Елена подумала секунду и решила, что на подобное надо отвечать подобным.

— Не умею убивать «бронелобов», — честно призналась она. — Хочу научиться.

— Угу… — прогудел мастер и вновь обозрел женщину. Посмотрел на длинный прямой клинок и таргу, отягощавшие широкий пояс рыжеволосой. На сапог, в котором скрывался кинжал без гарды, не смотрел, но у Елены создалось впечатление, что «ведмед» просветил гостью колдовским рентгеновским зрением и оценил ее арсенал до последней шпильки.

— Заходи, — сказал Чернхау, становясь боком и указывая широченной ладонью в дом. — Научу.

Авторы песен: Бертран де Борн (1140 — вероятно 1215), считается одним из лучших поэтов своей эпохи. И Лев Гумилев, «Похищение Бортэ»