Справедливость для всех

Глава 5 Будет весело и страшно

Былое…

— Так… — сказала Елена, по большому счету для того, чтобы сказать что-нибудь. Молчать было как-то… неуютно, а квалифицированно, по существу она высказаться не могла за отсутствием надлежащего опыта.

— Ага, — согласился Марьядек.

Женщина покосилась на него, гадая: браконьер так ее «зеркалит» и высмеивает или действительно думает, что в этом «так» содержится глубокий смысл.

Как положено обычному, нормальному населенному пункту, Свиноград был окружен широким поясом обжитого пространства. Пригород был сложно структурирован и разнообразен — домики, ночлежки, мастерские, сараи с амбарами, всевозможные склады, огороды и так далее. Сейчас большая часть оказалась брошена и оставлена, жители укрылись за прочными стенами Фейхана. Произошло все достаточно быстро, слаженно и так, будто не раз отрабатывалось на учениях. Очевидно, фейханцам это было не впервой. Внутрь завозилось, заносилось и заводилось все, что могло идти своим ходом, перетаскиваться вручную или ехать на телегах. Прочее безжалостно и решительно бросали. Женщины голосили, мужчины хмурились и ругались, но как-то рутинно, опять же — привычно. Горожане и причастные явно предпочитали остаться погорельцами, нежели пообщаться непосредственно с наемниками барона Молнара.

Елена посмотрела налево, направо, затем обратила взгляд за спину, в тыл.

Стены Дре-Фейхана мало походили на то, что показывали в исторических и приключенческих фильмах. Город был очень древний, знал времена упадка и подъема, которые сопровождались расхищением строительного материала или наоборот, активной застройкой. Поэтому оборонительные сооружения представляли собой аналог забора в Чернухе, только с поправкой на бОльшую капитальность и вложенные средства. Где-то стена поднималась на высоту до десяти метров и была сложена из цельного камня, где-то представляла собой заплатку из бревен, едва-едва достигая метров пяти-шести. Но по большей части ограждение состояло из двух тонких стен, пространство между которыми заполнялось мусором, утрамбованной землей и щебнем. Кое-где высоту наращивали при помощи известняковых блоков, но, как обмолвился Бьярн (определенно большой специалист в осадах крепостей), обычно так делали мало и нехотя. Считалось, что вес может оказаться слишком большим, и под нагрузкой «поплывет» основной массив. По преданию именно так в свое время обвалился «баронов» участок, оказавшийся чрезмерно слабым и тонким.

Неподалеку орал на ополченцев Больф Метце, нанятый городом безземельный рыцарь, который в мирное время служил главным над постоянной стражей, а в немирное командовал ополчением и в целом обороной. Метце «ходил под городом» уже лет десять, но до сих пор не имел подданства, желая хотя бы формально сохранять за собой статус настоящего кавалера. Вдруг случится замечательное доброе чудо, и удастся каким-то образом заполучить вожделенную землю — главную ценность феодального общества Ойкумены. Елена бы не доверяла такому кондотьеру особо, потому что ежели человек желает что-то иметь, его этим легко и купить. Даже если он получает жалование в три «солдатских» мерка за каждый день осады или похода. Но городской совет придерживался обратного мнения, и авторитет наемного рыцаря оставался непререкаем.

Пришедшие с Артиго вооруженные люди давно были распределены по отрядам, укрепив и так достаточно сильную оборону. Хотя по меркам «блестящего рыцарства» то были в основном жалкие «пешцы», они уже имели какой-никакой опыт, выше чем большинство тех, кто по зову города надел стеганку и шлем, чтобы подняться на «свой» участок стены и защищать его до конца.

Кстати, Артиго… Елена покрутила головой в поисках и лишь спустя мгновение-другое вспомнила, что молодой человек на противоположной стороне, у восточных ворот.

— Как ты посмел, скотина, не следить за своим оружием!!!? — надрывался Метце, размахивая богато украшенным шестопером — символом доверия города и положения военного коменданта. Воспитуемый сжимался, втягивая голову в плечи, нервно крутя в руках предмет скандала — самострел, у которого, наверное, что-то сломалось.

— Ты, дрянь мещанская, грамоту не читал?!! — орал Метце, видимо забыв по ходу воспитательных мероприятий о собственном положении, ведь он сам уже много лет почти городской. — Что там написано⁈ Я тебя спрашиваю, что там написано!⁇

Бедняга невнятно забормотал, и оправдания рыцаря не вдохновили.

— Тварь неграмотная! — Метце от души врезал ополченцу по уху, так что тот упал, выронив сломанное оружие. — Ты забойщик! И по регламенту цеха обязан явиться на зов города в шлеме, взятой из арсенала кольчуге, с парой железных рукавиц, кинжалом и арбалетом или самострелом! Все починенное и пригодное к использованию. Где, навозная падаль, твое оружие, пригодное к использованию?!!

Под стеной быстро прошли, во главе очередного небольшого отряда, гипсовщица и Прадин Бост, «судейский советник». Их сопровождал Колине, человек-сова, который держал меч в ножнах прямо на плече. Эти люди также не обратили на разворачивающуюся драму никакого внимания.

— А так можно? — тихо спросила Елена у Бьярна. Она привыкла, что в городе, начиная с определенного статуса, все очень вежливы друг с другом (за исключением особенных и редких эксцессов). Также особенно запрещалось возвышать голос и тем более поднимать руку не-горожанину на полноправного фейханца. Рыцарь же вел себя как типичный благородный самодур, над которым лишь Пантократор, а все прочие должны ему с того момента, как исторгнуты из материнской утробы.

— Комендант на войне, — совсем кратко отозвался Бьярн и умолк, полагая, что сказанного более чем достаточно.

— Четыре копы штрафа! Десять плетей, скот хлевный!!! Затем починишь и на стену! Чтоб стоял над самыми воротами! — проорал Метце и отвернулся, явно полагая, что вопрос на том закрыт. Самое удивительное: так, очевидно, думал и наказуемый, а также все без исключения свидетели. На преступника глядели сочувственно… и все. Никто не сказал ни полслова в его защиту. Незадачливый стрелок понуро склонил и голову и зашаркал к центральной площади, где стояла хорошая, капитальная платформа из камней и бревен с висельным столбом, колесом, а также колодками для наказаний попроще.

— Над воротами? В самом опасном месте? — уточнила Елена у Бьярна.

— Да, — кивнул тот.

— Не слишком сурово? — еще тише спросила женщина.

Искупитель посмотрел на нее как на дуру, несколько раз провел по клинку оселком, сплюнул вниз и лишь затем ответил:

— Один даст слабину — плохо будет всем. Не можешь или не хочешь тянуть общую лямку — пошел вон из цеха.

— Это еще по-божески, — добавил Марьядек. — У наших в походе за небрежение сразу вешают на пиках. Вдруг засада, бронелобы напрыгнут — а у тебя арбалет «мертвый».

— Жестко, — покачала головой Елена.

— Разумно, — прогудел Бьярн, который не любил браконьера как ненавистного представителя лучшей в мире пехоты и в то же время сдержанно уважал за то же самое качество. — Одной рохли в строю бывает достаточно, чтобы развалить всю «коробку».

Шум, возносившийся над Фейханом, казался физически густым, плотным, как черный дым, полный сажи. Вопли скотины, визг немногочисленных живых, но шумных свиней, детский плач, просто крики, команды, отзывы, мелодичное и немелодичное вытье рогов и сигнальных флейт…

Осада, это шум, решила для себя Елена. Разное, однако, в первую очередь — суета и шум.

Специальных, особых дел у нее не было. От женщины, даже с мечом, военных подвигов не ждали, целевых задач на нее вешать не стали, видимо решив, что как человек взрослый и разумный, рыжеволосая найдет занятие сама. Горбун оказался приписан к госпиталю, развернутому в городской церкви под руководством дипломированного доктора (единственного на весь Фейхан), наверное, там было и место лекарки. Но Елена свои таланты не афишировала (пока, имелись у нее кое-какие мысли по этому поводу, однако на будущее) и подумала: коль станет прям жарко, всегда можно будет присоединиться к медицинскому составу. И в конечном итоге отправилась к «Пятачку», где, на предположительно самом опасном участке, собралась часть Несмешной Армии, распределенной по секторам обороны.

Да, именно «Пятачок» в самом прямом, «свинском» смысле слова.

Город удивлял большим числом башен — без малого три десятка. И это уже были серьезные, капитальные сооружения высотой метров пятнадцать-двадцать. Если опять же верить Бьярну, концепция защиты крепости опиралась в первую очередь именно на башни, как место, куда можно загнать побольше стрелков. При должном заполнении, даже потеря стены между опорными пунктами часто была не фатальна, поскольку штурмовиков энергично обстреливали, по меньшей мере, с флангов, а затем и с тыла — тех, кто пробился внутрь.

Каждая башня и часть стен имели собственные названия, данные или утилитарно — «Овечьи ворота», «Бочка масла», «Колодезная» — или в оригинальном стиле площадного юмора. Так, спорный участок, за который город бился с бароном, назывался «заплатка», а граничившие с ним башни — «баронский уд» и «баронский нужник», причем так было записано в официальных городских документах. И все это вместе являлось самостоятельной единицей оборонительной системы под общим названием «Пятачок».

— Ты доспехи не надел, — покосилась на Бьярна Елена. — И он тоже, — это после другого взгляда, на горца.

— Зачем? — пожал широкими плечами искупитель. — Пусть юный дурачок здоровьем трясет. У него много. А я старый, больной, мне вредно.

Марьядек тихонько захрюкал, сдерживая смех. Елена вспомнила, что молодой Арнцен и впрямь с рассвета шатается по всему Фейхану, не снимая, нищенский, по совести говоря, набор доспехов и обвесившись оружием по самые уши.

— А вдруг приступ? — женщина и сама заулыбалась, но любопытство требовало удовлетворения.

— Не, — Бьярн еще раз окинул широким взглядом разворачивающийся лагерь чужого войска, благо с высоты «нужника» обзор был хорошим. — Сегодня точно не будет ничего. Пока раскинутся, потом грабить начнут округу, провианта стаскивать в обоз, сколько получится…

Это вряд ли, подумала Елена. Судя по оперативности сборов горожан и количеству того, что вывезли из пригорода, превратив Свиноград в огромный амбар — ни зернышка враги не соберут. Но искать будут со всем старанием, здесь пожилой и страшный калека прав, как сама Судьба.

— Сожгут еще что-нибудь. Война без огня, это прям окорок без горчицы, — продолжил тем временем Бьярн. — И вообще на войне никто никуда не спешит, если особой надобности не имеет места быть.

— А ночью? — спросила Елена, помня, что в Чернухе старик все-таки ошибся, предрекая штурм в предрассветный час.

— Ночью на приступ города за каменной стеной лезут кретины и жесткие парни, которые пришли за победой или смертью, — криво ухмыльнулся страшный дед с мечом. — Эти ни те, ни другие. Так что рано мне спинку слабую, старую к земле тянуть лишней тяжестью… Будет еще время железками погреметь.

Елена тоже посмотрела на вражескую орду, которая начала подходить с полудня и находилась в стадии неторопливой расстановки лагеря. По очень примерным расчетам и доносам барон вел к Свинограду от трех до пяти сотен бойцов, а также таран и осадную башню. Инженерный парк отстал и шел в двух, а то и трех днях пути за основным отрядом.

Елене, воспитанной на культуре и военной истории, где в битвах сшибались десятки, а то и сотни тысяч, местные «армии» казались немного смешными и несерьезными. До определенного момента. Уже по ходу чернухинского предприятия женщина осознала, что внушительность предают не абсолютные показатели, а их относительность. Когда между тобой и противником чиненый деревянный забор, то два-три десятка убийц — уже страшная сила. А полтысячи организованных солдат — настоящее войско, которое может захватывать города.

Но все же хаотически разворачивающийся лагерь казался… несерьезным. Понарошечным и даже чуточку игрушечным. Наверное, потому, что в нем напрочь отсутствовало главное качество, служащее для человека индустриальной культуры безошибочным маркером «воинского» — организованность и армейский порядок.

— А где их стена?.. — недоуменно спросила женщина.

— Стена? — дружно, в один голос удивились браконьер и рыцарь

— Стена, да, — повторила лекарка. — На всякий случай.

Ну не цитировать же им, в самом деле, на память, куцее описание римского лагеря… Циркум… валац… нет, не вспомнить то, что читалось один раз и много лет назад.

— Они не будут возводить какой-нибудь вал вокруг лагеря? — на всякий случай уточнила женщина. — Плетень и все такое? Здесь же хватает строевого материала.

— Зачем? — пожал плечами искупитель. — Дозорные же есть.

— А если городские вылазку сделают?

— Зачем? — повторил Бьярн. — Не, бывает и такое. Но не здесь. Ополченцы хороши на стенах. Еще могут выйти в поле и построиться фалангой, чтобы принять конный удар… Если командир годный, и дух боевой, а не пердячий. Но делать вылазки — это не про них, тут умение нужно. Ну, или когда видно, что либо все отобьются, либо в одну могилу лягут.

— Понятно… — Елена почесала кончик носа. — Полевых кухонь у них нет… И «гуляй-города» тоже…

— Это что чего такое? — подозрительно скосился Бьярн. — Словеса все какие-то вздорные…

— А рвы будут копать? — сделала еще одну попытку Елена, решив скромно умолчать о некотором вкладе в индустрию войны Ойкумены. — Э-э-э… — она поняла, что не знает верного слова и сымпровизировала. — Сортирные.

— Че? — совсем по-мужицки удивился Бьярн.

— Рвы, — повторила Елена, чувствуя полную растерянность. — Чтобы… ходить туда.

— Ходить? В рвах?

— Гадить! — не выдержала лекарка, и на трио, что собралось на самой верхней площадке «нужника», стали поглядывать, а также прислушиваться с нижних ярусов и стен.

— Ямы или рвы, которые предназначены, чтобы туда сливать все нечистоты, — потише сказала женщина.

Искупитель и браконьер обменялись одинаковыми взглядами, где читались жалость к неразумной спутнице, что не знает простейших вещей. И легкая печаль от необходимости разъяснять самоочевидные концепции.

— Хель, — вздохнул Марьядек, принявший на себя эту ношу. — Посмотри вокруг. Ты видишь королевский стяг? Или герцогский. Или, на худой конец, графский?

Елена добросовестно глянула и предсказуемо не обнаружила ничего подобного. Здесь были городской флаг со свинячьей головой, «самурайский» прапор, красиво постиранный, отбеленный и перешитый фейханскими швеями (Артиго настоял, что материя должна остаться прежней). Знамена цехов, которые вышли на защиту стен. И… все.

— Нет, — повернулась она к горцу.

— Именно, — вздохнул тот. — Войско то не королевское. И даже не графское. Неужто вон той полутысяче места не найдется, чтобы гадить по округе? Так зачем копать? Да и кому?

— А солдаты разве не копают?

Елена стала понемногу соображать, что все ее прежние знания о военных действиях пригодятся здесь точно так же, как навык спортивной рапиры в приснопамятном и позорном бою с Каем. А еще вновь испытала чувство безадресной обиды и неполноценности. Война была стержнем местной жизни, все, так или иначе, крутилось вокруг сражений и смерти. Но, кажется, юный Артиго знал о военном деле многократно больше, чем женщина из другого мира…

— Это же наемное войско, — с нескрываемой жалостью и окончательностью вымолвил горец так, будто фраза объясняла все загадки мироздания.

— Ясно, — пробормотала женщина, осознавая, что, судя по этому диалогу, их с Артиго общение станет куда менее односторонним. Она, получается, вообще ничего не знает о том как воюют на просторах Ойкумены. А если анабазис Несмешной армии продолжится, впереди будет немало боев, и куда серьезнее, чем потасовка за какую-нибудь паршивую деревеньку.

В первых отрядах противника была почти исключительно пехота — типичные оборванцы и бандиты, каковых Елена уже насмотрела в разнообразнейших ситуациях. Впрочем, надо признать, эти казались меньшими оборванцами. Относительно. Двигались они более-менее упорядоченно, при полном снаряжении и вооружении. Вели себя более-менее дисциплинированно, сразу грабить и жечь не бросались. Все время подходили новые и новые вражеские отряды. Елена думала, что горожане попробуют атаковать злодеев, дабы колотить их по частям, Во всяком случае, она сделала бы именно так, окажись полководцем. Но Свиноград ушел в глухую защиту. Что ж, местным виднее.

Из вражеского лагеря к воротам поскакал одинокий всадник, держа на вытянутой руке грязно-желтую тряпицу. Он был очень похож на главаря «живодеров» — снаряжение разнородное, без какого-либо намека на единый гарнитур, однако на уровне «довольно-таки неплохо». Этакая последняя ступенька перед настоящим жандармом.

— Стрелы не бросать! — скомандовал Метце, который уже поднялся на стену и наблюдал за происходящим, скрываясь за парапетом. — Оружие к небу!

Последнее, скорее всего, относилось к арбалетам. Ополченцы заинтересованно глядели на парламентера. Женщин и детей на стенах было как бы не поровну с мужчинами в цеховых шлемах. Жены и ребятня таскали мужьям-отцам еду, питье, разные мелочи, прямо на стенах чинили одежду, а то и просто общались. Во вражеском лагере, впрочем, творилось почти то же самое, с поправкой на то, что детей было немного, а женщины по большей части казались жуткими, грязными ведьмами, помесью самых низкопробных проституток и торговок. Елене также показалось, что каждого сколь-нибудь внушительно выглядящего бойца сопровождает по меньшей мере одна такая прости Пантократор, барышня. При этом основную работу по разворачиванию лагеря выполняли опять же «некомбатанты» — все те же дети с женщинами. Вот тебе и «слабый пол»…

Елена уже привыкла, что Лара и Мара, «кампфрау» Армии, тоже могли заткнуть за пояс многих мужчин по части хозяйственных забот. Да что там многих — почти всех. Но все-таки очень странно это было…

Всадник тем временем подскакал к воротам, осадил коня. Привстав на стременах, поглядел на башню. С такой дистанции можно было рассмотреть уже и лицо под шлемом без забрала. На лице том неожиданно отобразилось вполне искреннее удивление.

— Бьярн! — прокричал парламентер. — Это ты, что ли, старый залупочес⁈ А говорили, ты сдох!

Марьядек заперхал, стараясь выдать сдавленный смех за неожиданный кашель. Бьярн пошевелил длинными и вислыми усами, постучал брусочком по клинку, словно желая отряхнуть пыль с металла. И лишь после закричал так же громко, но с некой ленцой, не обращая ни малейшего внимания на горожан, коих все это заинтересовало до невероятия:

— Хрюкнешь еще раз, образина, спущусь и пришибу! Тогда увидишь, кто сдох, а кто не очень.

— Да ладно, старина! — махнул тряпкой всадник, достаточно миролюбиво. — Чего ругаешься то? Ты же на деревне первый…

Он закрутил руками, изображая пальцами в чешуйчатых перчатках разные фигуры. наверное слов не хватало. Фигуры казались противными и непристойными. На стенах неприкрыто заржали. Бьярн пожал плечами, одно из которых было ощутимо выше другого.

— Это когда было! — сообщил искупитель. — Я нынче божий человек. Блюду заветы и веду высоконравственный образ жизни.

— А, ну да, — согласился посланник, он растерялся, не привычный к столь изящным оборотам. — Но все болтали, вроде как порубленный ты к хренам. Закусился за профит с Риксано да и помер.

— Казен, я похож на мертвеца? — резонно спросил Бьярн.

— Знаешь, есть немного, — честно признался конный. — Ты и раньше-то красавцем не был, а теперь как из могилы выполз.

— Господь поднял, — коротко проинформировал Бьярн.

— Ну, это да… Он может, — вновь вынужден был согласиться названный Казеном. — А Риксано тогда как же?

— Сдох. Жил как падаль и сдох так же.

Всадник, должно быть, хотел в замешательстве почесать затылок, но в итоге поскрипел железной перчаткой по шлему.

— Слушай! — сказал, в конце концов, парламентер. — А ты что, за свинодеров теперь?

— Ага.

— И как у них? Платят нормально?

В голосе конного прозвучал неприкрытый интерес.

— Я не за деньги, — пожал плечами Бьярн. — Я за правду. Но платят хорошо.

— Ого… — протянул Казен. — Ну, ладно, чего уж теперь… За правду так за правду. Правда — это дело хорошее. Но я скажу братве, что ты живой, она порадуется.

— Пусть радуется, — великодушно позволил Бьярн. — Я помолюсь за них. Ибо сказано, что жестокосердие, воинское любопрение, попрание милосердия и лишение жизни творения Божьего презренным железом суть грехи превеликие! И не видать братве Царствия Божьего в посмертии. Отвечаю, я там был и сам видел! Так что время им покаяться.

— Ой, брат, плохи твои дела! — ужаснулся парламентер.

— Не жалуюсь, — отрезал Бьярн. — И не брат ты мне! Потому что людей убивать за деньги плохо и глупо. И по трем ступенькам их водить — тоже.

— Как скажешь, — согласился парламентер, глядя на великана с искренней жалостью. — Ну, ладно, мы тогда на закате подъедем? Тут у барона дело и предъява городу, надо бы сесть и грамотками помериться, у кого длиннее. Чтоб затолковаться не у вас, и не у нас, а посередке… мнэ-э-э…

— На нейтральной территории, — подсказал Бьярн.

— Во! Да, оно самое. Так что вы не буяньте и стрелами не бросайтесь, когда мы подскачем. Наш полковник, ваш «знаменосец», наш барон, ваш советник, попы с честными клятвами и все такое. Может, разойдемся еще без кровищи.

— Передам, — пообещал искупитель.

— Ладно, я тогда к своим… — Казен развернул коня и, спохватившись, крикнул. — А тебе платят то сколько?

— Десять золотых за «боевой» день.

— Врешь, падла!!! — от всей души вырвалось у посланника. — Десятку никому не платят!

— Ты че, остолбень, пасть бескостная, честному слову ровного братана не веришь? — невозмутимо ответствовал искупитель и немедленно же рыкнул с такой силой, что даже конь чуть присел. — Я Бьярн, вашу мать! Кто скажет, что я таких денег не стою!!?

Он звучно плюнул в сторону лагеря и закончил мысль:

— Чтоб я сдох, если вру! Десять золотых и ни монетой меньше! У города много!

Слова у Казена закончились, остались только гримасы и жесты. С их помощью он выразил всю глубину обуревавших посланника мыслей и чувств, затем поскакал обратно.

— А ничего, что… — Елена умолкла, внимательно глядя в спину скачущего парламентера.

— Ничего, — скупо улыбнулся Бьярн в обвислые усы.

— Это не грех? — еще тише спросила женщина. Марьядек спрашивать не стал, очень старательно глядя в противоположную сторону

— Ну… все мы сдохнем когда-нибудь, — пробасил искупитель. — По воле Божьей. А соврать лжецу и подонку — грех, но грех, надеюсь, умеренный.

— Ну, как-то все-таки… — Елена умолкла, подумав, что в сложившихся обстоятельствах не ей судить божьего слугу.

— Хель, это Казен «Три ступеньки», — очень серьезно, уже без тени прежней иронии вымолвил Бьярн. — А знаешь, откуда пошло сие занимательное прозвище?

— Догадываюсь, — поджала губы лекарка из тюрьмы Мильвесса. — Три ступени на виселицу?

— Верно, — кивнул рыцарь. — Очень любит вешать женщин. Но это потом.

В первое мгновение лекарка не поняла, что это за «потом». Когда поняла, стиснула кулаки до боли в суставах.

— И я так думаю, соврать этакой гниде ради чего-то хорошего — грех, который Пантократор может чуточку и простить, — предположил вслух Бьярн. — Пусть думают, что город купается в золоте и тут за стенами сплошные бронелобы в железе по макушку. Может, удастся перекупить.

Искупитель прижал к сердцу перекрестие меча и закатил глаза, наверное, молясь про себя.

— А цирк то продолжается, — вполголоса сообщил Марьядек, показывая на Дьедонне, который вылез на площадку «заплатки» ближе к соседней башне — «баронскому уду». Наверное, подниматься на собственно башню Кост не рискнул, потому что был похмелен и багрово-черен, как свекла.

Рыцарь раскаявшийся и рыцарь действующий друг друга взаимно не любили и очень плохо переносили, но старались как бы не замечать, понимая, что если дойдет до конфронтации легендарных особ, то чья возьмет — вопрос открытый и неоднозначный. При этом оба потихоньку соперничали. Если Дьедонне организовывал дебош и драку, Бьярн через день-два непременно устраивал яркую проповедь о грехах и достойной жизни. Когда барон адово сквернословил, искупитель становился подчеркнуто вежлив и постным голосом толкал речи о том, что не видать счастья в посмертии бранящемуся.

Кажется, видя столь яркий перфоманс Бьярна, Кост не утерпел. За ним торопился оруженосец-студент.

Забравшись на стену, Дьедонне влез на бруствер, перевел дух, громко, протяжно рыгнул. Покачал бычьей головой, вздохнул так, будто налетел порыв сильного ветра.

— Подержи-ка, — он протянул меч скубенту и, не чинясь, стал развязывать гульфик. Гульфик был красивый, трехцветный, и крепился к штанинам на десятке шнурков. Все их Барон кропотливо и последовательно распутывал опухшими от пьянства пальцами без колец.

А если приспичит? — подумала рыжеволосая, увлеченная зрелищем, которое поражало сразу и глупой неуместностью, и неожиданностью.

Нет, в самом деле, а если прижмет, что тогда?..

Барон справился со всеми завязками, откинул цветной клапан. С поправкой на фоновый шум города и округи можно сказать, что наступила гробовая тишина. И обороняющиеся, и осаждающие внимательно следили за Дьедонне. Кост, по прежнему не торопясь, очень обстоятельно разворошил портки. Извлек. Послышалось шумное журчание, как из сточной трубы в ливень. Барон зажмурился от удовольствия, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Он им что, радугу показать хочет? — пробормотал Бьярн.

— А не отстрелят? — тихонько спросила лекарка. У злодеев хватало и луков, и арбалетов, а барон находился в пределах досягаемости метального оружия.

— Не должны бы, — рассудил Марьядек. — Пока что время ругаться и оскорблять друг друга. Вот потом да, этак за щитом только развлекаться.

Журчание все продолжалось. Кост удовлетворенно вздыхал. Скубент маялся, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди длинный граненый лом обеими руками. Кто-то на стене предложил пари — он прочтет молитву, а «толстый» еще не закончит, когда прозвучит завершающее «… и благослови нас испытаниями». Спор был немедленно принят. За стеной реагировали точно так же.

— Матерый человечище, — донеслось с нижнего яруса.

Наконец закончилось. Барон с блаженной физиономией откинул голову, отряхнул и помахал из стороны в сторону, наслаждаясь тем, как освежает ветерок и согревает теплое солнышко. Затем действия начали развиваться в обратном порядке — накинуть гульфик, завязать шнурки, которых не стало меньше. На стене оживленно заспорили, какую каплю в контексте заключенных пари можно считать последней, со стороны осаждающих заорали: «Ссыкун!», «Че так слабо то⁈», «А у моего то мужика побольше будет!» и прочие оригинальные комментарии.

Барон с великолепным пренебрежением игнорировал хамскую критику и, не торопясь, завершил сложную шнуровочную операцию. Оба лагеря замерли вновь, чувствуя, что эта история еще далека от финала. Так и вышло. Кост высморкался, глянул поистине императорским взглядом на пейзаж и выдал чудовищный по громкости вопль:

— БЫЫЫЫЫЫЫДЛЫЫЫЫЫЫЫ!!!

Эхо разбежалось от стены, мимо башен, ушло далее. Кост повернул голову и прижал мощную ладонь к уху, расплющенному и перебитому в блин. Вслушался в эхо и, убедившись в правильной акустике, кивнул сам себе, удовлетворенно хмыкнув.

Елена затаила дыхание, понимая, что настало время отверзнуть уши и внимать. В голове отчего скользнула мысль: «Как атомоход в полярном тумане»

— Ублюдки!!! — проревел Дьедонне, как труба судного дня. — Вы все наемная ссыкливая дрянь без чести! Свинячье дерьмо, мать вашу!!! Гнилые последыши чумной крысы! Что, дурни, безпелюхи, межеумки! Вы решили трахнуть этот поганый городишко?!! Так я здесь нынче меч держу, и вы решили трахнуть меня, барона Коста Дьедонне!!! Хотите на меня лезть, буни засранные, мать вашу, шлынды, ездовы печные?!!

— О, Двое, — прошептал Марьядек, поднимая к низкой крыше «нужника» сразу две «козы» — обеими руками.

— Ну, идите сюда, дрочилы сухливые!!! — предложил Кост без тени куртуазности, зато с эпической выразительностью. — Попробуйте меня трахнуть, это я вам присуну до щелчка, ублюдки, мимозыри, пятигузы, мордофили!!! Чтоб вы сдохли, чтоб от вас матери отвернулись, чтоб отцы отреклись, чтоб вас разорвало, чтоб несло с обеих сторон кровью, гноем и желчью!!!

— Умеет, сволочь, — с неприкрытой завистью проскрипел Бьярн.

— Говны свинячьи!!! — нечеловеческий вой Дьедонне разносился, вселяя ужас и восхищение. — Жлобы коростные, глуподыры, дерьмовые падлы, рылья захухряные!!!

Барон захрипел, поколотил себя в грудь, как выпущенная из ада горилла. Он выхватил у скубента меч и, потрясая оружием, перешел от общих пожеланий к более конкретным и адресным обещаниям.

— Кто здесь самый четкий и дерзкий?!! Кто думает, что хер у него тверже моего? Выходите, падлы гнойные, хоть пешим, хоть конным! Сойдемся прямо под стеной! Я завалю вас начистяк и отдеру ваши дохлые трупы! Потому что я, бляди, Кост Дьедонне, и я графов на королевском ристалище ронял, как быков тряпичных! А потом я трахну вас еще раз, трахну ваших жен, и ваших шлюх, ваших детей, слуг и траханых маркитанток!!!

Барон закончил. Довольно икнул, озирая вражескую армию поистине орлиным взглядом. Когда могучий человечище пошел обратно к лестнице, казалось, выдохнули все по обе стороны городской стены. Потому что слушать это великолепие можно было только затаив дыхание. Раздались аплодисменты и вопли одобрения.

Барона в Свинограде, мягко говоря, не любили, но великий спич наверняка обнулил все претензии, «перезапустив» отношения Дьедонне и Дре-Фейхана. Также Елена была уверена, что сегодня и еще сколько-то дней в будущем Кост: а) не ляжет трезвым, б) ни разу не откроет ради этого кошель, пользуясь щедростью благодарных горожан

— Да… — протянул Бьярн, шмыгнув переломанным носом и пригладив одной рукой длинные белые пряди на голове. В другой он по-прежнему держал заточенный до звона меч. — Да… Вот думается мне, что будет осада эта или очень страшной, или очень… смешной.

— Лучше бы второе, — глубокомысленно вставил Марьядек. — Но будет как всегда. Наверное. Сначала очень весело. Потом очень страшно.