Справедливость для всех

Пролог

Праздник не задался.

Осенний холод не прокрадывался, как прежде, в жилище, цепляясь коготками за щели, а ломился в открытую, словно черт в преисподнюю, где, если верить скверным двоебожникам, царят вековечные мрак и лед. В огромном камине жгли дрова без меры, по всему залу расставили жаровни, полные углей, и все равно пирующие зябко грелись пледами, натягивали плащи, кутая шеи вязаными платками.

Вино, даже привозное, крепленое — горчило, не радуя ни живот, ни сердце. А пиво ни с того, ни с сего прокисло, обретя вкус мочи, а также обильные хлопья плесени. Еда, подаваемая согласно древнему порядку, на обжаренных кусках серого хлеба (который после трапезы надлежало давать нищим), оказывалась то сырой, то сожженной до черноты и хруста на зубах.

Музыканты, которых вызвали особым приглашением, не доехали. То ли заблудились, то ли не успели, а может, убоялись. Шут пел гнусно и шутил не смешно, так что вместо обрезков грошей в него кидали кости, притом с дивной меткостью, потому что на трезвую голову и руку, вино то не веселит… В иных обстоятельствах это было бы неплохо, потому что на мослах, кои прошли через господские рты, оставалось с избытком разного мяса, но… впрочем, о сыром и пережаренном сказано выше. Отчаявшись, массовик-затейник использовал крайнее средство, пустив газы и подпалив их свечой. Прием рискованный, однако, пользующийся неизменным успехом… не в этот раз. Барон озлобился вконец и приказал высечь скверного шутника, потому что гуляние у владетеля, это вам не кабацкое непотребство, здесь шутки черни малоуместны.

Скорбные неудачи осеннего дождливого вечера можно было перечислять и дальше, но, думается, читатель уже составил общую картину и представил уныние, овладевшее бароном, его верными спутниками, а также избранными дружинниками. Ауффарт цин Молнар развалился на дорогом, хотя и малость ушатанном кресле, перебросив ногу через подлокотник. Барон пил горькое вино, не чувствуя вкуса, заливая сине-зеленую жидкость в глотку, словно компот или перебродивший березовый сок. За окном вопил наказуемый шут, больше для порядка, потому что слугам, осуществляющим экзекуцию, было тоскливо, скучно, холодно и, соответственно, поручение никакого энтузиазма и трудового порыва не вызывало.

Барон вытянул руку с чашей, дорогой и памятной, из серебра с тонкой, изысканной чеканкой. Служанка поторопилась щедро плеснуть вина, и Ауффарт с грустью подумал, что, судя по всему, кабзец давней, кровью сердца выстраданной мечте…

Владения людей чести почти всегда имеют один корень, одну историю. Голой силой, обманом или же хитрым сочетанием того и другого кто-нибудь утверждает свое превосходство над прочими. Именуясь господином, надевает он ярмо тяжких обязательств на подобных себе, принуждая к труду и повинностям ради присваиваемой пользы и выгоды. А то, что собрано в некотором избытке, нуждается в защите, поскольку всегда найдется тот, кто может сказать: 'ты силен, однако я сильнее и потому ныне властен над тобой и твоим добром". И так личное могущество начинает обретать зримые черты, воплощение, что можно увидеть и оценить.

Деревянный частокол опоясывает холм с простой хижиной, однако у алчности нет завершения и черты, где следует провести границу, вечный страх потерять гнетет сердца владетелей. Поэтому дерево понемногу заменяется прочным камнем, хижина становится домом. Несколько поколений сменяют друг друга — миг в бесконечной ленте Времени, коему властен лишь Господь — и пытливый взор уже видит целую усадьбу, кладовые, всевозможные постройки. Сердцем же владения становится башня, воздетая к небу с дерзновением и великой изобретательностью зодчих. От башни расходятся каменные стены, от нее же, словно корни, растут казематы, рвы, донжоны и другие всевозможнейшие укрепления. Так возникает, ширится замок, со временем становящийся крепостью…

Родовое владение Молнаров до полноценного замка не доросло, притом нельзя сказать, что естественному процессу помешала некая объективная причина. Просто как-то не сложилось. Размах владений, домуса, и, соответственно, извлекаемый доход, позволял и оправдывал траты, нагнать работников в отработку повинностей тоже принципиальной проблемы не составляло. И все же не сходились воедино средства и насущная необходимость, все время оказывалось, что именно сейчас в наличии более важная потребность, а дружина вполне сильна, защищая от всяческих угроз. Таким образом, баронство ширилось и крепло, прирастая землей, а Молнары по-прежнему обитали в недозамке из, считай, полутора башен. «Полутора» из-за того, что вторая, заложенная почти столетие назад, так и застряла в росте наподобие увечного ребенка, поднявшись едва ли на высоту двух саженей, а затем ее достроили как особо надежный амбар, который сдавали ежегодно откупщикам под хранение собранных податей. Дед нынешнего барона считал это забавным: откупщики действовали по грамоте от семьи Монтейель, одной из Двадцати Семейств, и на ее гербе высилась Осадная Башня. «Башня» собирает и в башню же складывает, причем обе калечные, неполноценные — смешно же!

Нынешний Молнар, названный при рождении диковинно, «по-старине», Ауффартом, еще в отрочестве дал самому себе слово, что не детям, но хотя бы внукам передаст настоящий, хороший замок. Пусть даже сиротский «треугольник», но чтобы не стыдно было. А там, глядишь, мелкими шажочками к приставке «аусф» дойти получится… Сами рассудите, какой ты, к чертям свинячим, аусф, если живешь в простой башне, пусть она сама по себе велика и надежна как маленькая крепость? Не благородный ты господин, а сплошное недоразумение!

Хорошо, когда у достойного человека есть добрая, светлая мечта. Сие облагораживает, возвышает и наполняет жизнь смыслом. Однако Ауффарт за минувшие годы не сказать, чтобы преуспел в намерениях и, откровенно говоря, начал задумываться, уж не проклято ли уважаемое семейство?.. Думы со временем превращались в уверенность, особенно теперь, когда эпически, с невероятным позором, кончилась неудачей попытка ущемить гнусный свиногородишко. Помимо чистого убытка в виде показавшего дно сундучка с монетами, пострадала и репутация — сосед, готовый отдать за нестарого еще барона дочку, внезапно стал вилять, как рыба на слабой леске, брать отсрочку за отсрочкой, так что помолвка незаметно переехала на посленовогодье, а свадьба и того дальше, в туманное и неопределенное «когда-нибудь…».

Пиршественный зал, он же по совместительству большая комната для любых надобностей, кои могут возникнуть, был прост, по-настоящему велик в размере и обставлен с провинциальной роскошью. Поколения более-менее удачливых владетелей тащили в башню все, что, по их мнению, представляло какую-нибудь ценность. С течением времени что-то продавалось, обменивалось, дарилось, утрачивалось иными способами. Остальное — оружие, более-менее целая мебель, шпалеры, красивые занавеси — висело, стояло и лежало, символизируя. В окружении этого кавардака пило и жрало десятка полтора мужчин характерной наружности, из тех, что даже за пиршественным столом не убирают кинжал из-под руки, а также не снимают поддетый жилет из толстой кожи со вшитым кольчужным полотном. Женщин было всего ничего, и те служанки. Почтенная матушка Молнар не изволила почтить вульгарную гулянку присутствием и хворала в собственных покоях. Пиршество, находясь под гнетом описанных выше обстоятельств, а также страдая от нехватки культурного содержания, быстро вырождалось в скверную пьянку, из тех, что заканчиваются плохо, совсем плохо.

— Скоты, — пробормотал барон в такт невеселым думам. Его расслышали, однако никому в голову не пришло интересоваться, кого именно помянул недобрым словом господин. После фиаско с Фейханом господин частенько срывался на ком угодно и без предупреждения.

— Хлевные твари, — добавил Ауффарт, считая в уме приданое, которое растворялось, как ложка патоки в ковше воды.

Двенадцать полос пахотной земли, что дают в хороший год не меньше трехсот «крючных» мешков доброго зерна. Три мельницы, все по давним обычаям под хлебным оброком. «Земля под лугом», то есть полторы сотни возов сена. Кровать с пологом, семь пар больших простыней, накидки для купания, кружевные вуали, полторы дюжины рубашек из тонкого полотна…

— Скоты, — вновь прошипел барон с неподдельной свирепостью и всерьез задумался, ища утоление вспышке злобы, не повесить ли шута. Повесить хоть кого-нибудь!

Но тут к хозяину подбежал один из слуг, склонился над ухом, быстро зашептал с видом человека, удивленного донельзя и гордого от привилегии сообщить первым нечто крайне занимательное. Барон в лице не изменился, но кубок сжал так, что металл вроде бы чуть смялся.

— Веди, — кратко приказал Ауффарт, отбрасывая пустой сосуд, не заботясь о сохранении фамильной ценности. Служанка упала на колени, спеша подобрать кубок и скрыть от господской злобы.

Видя, что происходит какое-то разнообразие, пирующие один за другим отвлекались от вина и жратвы. Затихла песня, исполняемая с душой, но без рифмы и прочих атрибутов. Стало хорошо слышно, как воет предночной ветер в каминной трубе, и трещит под натиском огня сырое дерево. Баранья нога шкворчала, подгорая. Служанка уронила кувшин, разбила его и жалобно пискнула, ожидая наказания. Впрочем всем было не до нее. Храпел под лавкой упившийся до розовых свиней попик, одновременно и падкий, и слабый на хмель. Не ощутив важность момента, за окном, занавешенным плотным одеялом, немузыкально проорал слабопоротый шут:

Еще где же это видано,

Еще где же это слыхано,

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес⁈

Звук оплеухи прервал стихоплетную экзерцию. В самый раз, потому что не слишком затуманенные алкоголем уши теперь могли расслышать шуршание быстрых шагов по утоптанному сену, коим засыпан был башенный пол. Гостей полагалось как-то представить, однако пришли они без свиты, знамен и достодолжного провозглашения, к тому же под надзором башенных охранников, поэтому старший слуга, далекий от куртуазного этикета, отрапортовал просто:

— Эти. Ну, вот.

«Этими» оказались две персоны в длинных плащах с капюшонами, одинаково высокие, одна фигура широкая в плечах, как настоящий воин, другая потоньше, изящнее. Барон уже знал, кто явился в башню этим вечером, пройдя сквозь промозглый туман, не убоявшись призраков, что танцуют в последнюю ночь осени под мертвенным светом луны. И лихих людей, которые бывают опаснее любой нечисти. Ауффарт выпрямился, опустив руки на подлокотники, внешне расслабился, как положено господину собственного дома. Тому, кто волен распоряжаться жизнью и смертью всех зашедших погреться у очага.

Визитеры откинули капюшоны, синхронно, чуть ли не единым движением. Свита барона в массе своей не отличалась быстротой ума, поэтому для большинства явление образов незваных гостей стало неожиданностью. Вино еще не успело затмить разумы, во всяком случае, полностью, так что над столами раздавались недоуменные возгласы. Барон их, конечно же, не слушал, внимательно глядя на странную пару, которая либо совместно тронулась умом, либо… нет.

Ауффарт смотрел на гостей, гости смотрели на него. Они видели мужчину лет тридцати, однако кажущегося несколько моложе из-за отсутствия склонности к обжорству и винопитию. Молнар был высок, плечист и, как большинство представителей военной аристократии, пусть даже провинциальной, казался представителем иной расы по сравнению с обычным крестьянином. Лицо дворянина было малость простовато, лишено утонченности, характерной для приматоров, глаза поставлены слишком близко, скулы округлые, рот узковат и губы вытянулись вперед. Под глазами у барона легли полоски синяков, так что казалось, будто Ауффарт пользуется косметикой, подводя нижние веки. В целом, несмотря на определенные изъяны, Молнар из Молнаров производил неплохое впечатление. С таким лицом — не слишком симпатичным, но и не уродливым, лишенным природной красоты, однако и не отталкивающим — хорошо быть купчиной или ростовщиком, располагая к себе с первого же взгляда.

Ауффарт же смотрел на двух людей, которые занимали, пожалуй, второе и третье места в списке тех, кого барон самолично освежевал бы, не побрезговав осквернить благородные шуйцу и десницу. На темноволосого, коротко стриженого мужчину с тонкой нитью шрама от виска до челюсти. Рана в свое время была удивительно хорошо зашита и легко затянулась, не изуродовав бойца, скорее придав скуластому лицу еще большую выразительность. Под левой рукой шрамированного тянулась длинная рукоять сабли с ярким камнем в оголовье — специфическое, «городское» оружие, вкупе с отсутствием доспехов сразу выдающее род занятий владельца.

Ауффарт перевел взгляд на второго человека в плаще — женщину, чья голова была вызывающе непокрыта, и короткая коса темно-рыжего цвета опускалась к левому плечу. Лицо визитерши барон хорошо помнил, только в прошлую их встречу глаза спутницы проклятого карлика не светились отраженным светом, как у оборотня. И… да, кажется, ранее дьявольская стерва носила длинный меч, теперь за поясом ждал своего часа боевой молот, небольшой, без всяких украшений, однако характерно ношеный. Опытный взгляд сразу отметил бы, что эта вещь — отнюдь не безделушка для красоты и солидности, чекан побывал в разных делах, и владелец не пренебрегал воинскими упражнениями.

— Веревку? — деловито осведомился один из дружинников, когда первое удивление слегка поутихло.

— Две, — подсказал второй.

— Одну, — хохотнул третий, сально глядя на рыжие, едва-едва вьющиеся локоны женщины. — Девкой непотребной оделась, как девка себя ведет…

Он многозначительно умолк, предоставив остальным додумать очевидное завершение мысли. Все как-то разом двинулись, зашевелились, потирая озябшие пальцы, будто невзначай трогая оружие. Полетели комментарии насчет сутенера, который — смотри ты! — самолично притащил сладкий товарец на пробу достойным господам. И, разумеется, классическое «но затем непременно повесить!», как же без него.

Ауффарт всматривался в ненавистные физиономии удивительной пары, ища хотя бы тень страха, неуверенности, слабости. Не находил. Лицо бретера казалось пустым, не напряженно холодным, как бывает, если хозяин тщательно себя контролирует, а именно пустым, безмятежным. Чума неприятно походил на паука-охотника, мерзкое создание, которое часами таится в засаде или медленно крадется, переступая суставчатыми лапами по одной за раз. А затем, мгновенно и без всякого перехода, следует ужасающий рывок.

Глядя на бледное лицо меченосца, Ауффарт впервые подумал, что, быть может, идея позволить этой парочке явиться с оружием, не столь хороша. Барон хотел устроить яркое представление, используя пиршественный зал как сцену для демонстрации унижения врагов перед благодарной свитой, чья вера в силу и ум патрона, скажем дипломатично, малость подувяла. Но что-то не складывалось с унижением… Пара явилась не валяться в ногах, умоляя о снисхождении. И уже не казались такими уж легендарными, сказочными байки о том, что некий бретер год назад прошел весь королевский дворец от одного крыла к другому, оставляя за собой лишь трупы.

Хелинда сделала шаг вперед и повернула голову, медленно, демонстративно, глядя на того, кто упомянул «непотребную девку». Ауффарт слегка хмыкнул, расслабившись. В конце концов, какие бы сказки не рассказывали об удивительном искусстве этой парочки, нет в мире бойцов, которые выстояли бы против без малого двух десятков. Даже с поправкой на хмельные головы.

Дурачье верит, что их защитят древние обычаи гостеприимства? Что ж, они ошибаются.

Так же неспешно, едва ли не с ленцой, женщина спросила, подчеркнуто обращаясь к господину застолья:

— Кто этот человек?

Помолчала пару мгновений и добавила:

— Чей он?

— Мой, — с мрачной угрозой ответил Ауффарт. Хотел еще сказать, что в таком положении следует молить о пощаде, желательно на коленях, и не успел. У рыжей стервы оказался удивительный дар вклиниваться между слов.

— Тогда почему он говорит вперед господина? — удивилась Хелинда, и вопрос прозвучал так громко, столь искренне, что тишина сама собой воцарилась над столами.

Ауффарт почувствовал, как холодок пробежал вдоль позвоночника. Барон по-прежнему не мог рассмотреть глаза женщины, она стояла так, что в зрачках отражался свет камина, и казалось, глазницы рыжеволосой заполнены «каменной кровью», похожей на жидкое серебро.

— Почему его не научили должному поведению? — продолжила удивляться Хелинда, сделав еще один короткий шаг вперед. Ее неразговорчивый спутник положил руку на саблю и чуть развернулся, охватывая взором половину собрания. Бретер походя скользнул взглядом по женщине, и лицо мужчины дрогнуло. На долю мгновения. Исчезающе кратко… но теперь Молнар был уверен, что холодная сдержанность — лишь маска. Нет, душа меченосца — натянутая до упора тетива, дрожит на самом краешке арбалетного «ореха», готовая сорваться. И если рванет…

Ха, видать не лгали упорные слухи о некой связи между спутниками проклятого Артиго. Хотя и здесь странность. Женщина мужчине определенно не безразлична, он будто готов сам прыгнуть под секиру или копье стражи, принимая на себя назначенный спутнице удар. Но это, кажется, дорога в одну сторону. Рыжеволосая на соратника даже не косится, словно и нет его рядом. Здесь должна быть интересная повесть с предысторией и моралью. Молнар любил хорошие истории, однако, увы, сейчас был не тот момент, чтобы предаваться суетным развлечениям.

— Говори, — бросил Ауффарт, повелительно дернув ладонью. Все это пора было заканчивать, потеха не задалась и крепкая веревка и в самом деле будет к месту. Однако Молнару было тоскливо и грустно, а отдать приказ убить двух человек — задачка нехитрая. Успеется? Да, успеется.

Ауффарт ждал разного, в том числе и попытку убийства. Однако гостья сделала шаг и опустилась на левое колено, склонив голову.

— Я, Хелинда су Готдуа, фамильяр Артиго Готдуа, мои уста — его уста, ими я провозглашаю славу и почтение господину Ауффарту цин Молнар.

— Однако… — проворчал кто-то из дружинников.

Бретер преклоняться не стал, но обозначил в меру уважительный поклон. Сам же цин Молнар уставился на коленопреклоненную женщину, словно баран на новые ворота, не зная, как реагировать.

— Мой повелитель желает передать вашей милости заверения в самых теплых чувствах, предложение дружбы, а также послание, — продолжила Хелинда.

— Встань, — небрежно бросил Ауффарт, вернувший самообладание, про себя же подумал, что, кажется, эта странная и опасная дылда не боится хозяина башни. Даже оскорбительно, учитывая, что барон держит ее судьбу в своих руках, и сугубо по его желанию конец дылды может быть очень разным, от быстро милосердного до ужасного.

Женщина с удивительной легкостью поднялась. Слабая и, пожалуй, малость безумная улыбка тронула ее бледное лицо отнюдь не крестьянской породы. Хелинда смотрела прямо на барона как… как равная, притом по рождению, а не волею господина, что наделил доверенного слугу правами, позволил отразить собственное величие.

— Ближе, — повелел Ауффарт, желая увидеть на ее лице хотя бы тень страха. Сейчас или чуть позже, когда ее прикажут схватить, дабы предать ужасающей смерти. Хелинда вновь подчинилась.

Огонь в камине увял, спалив бОльшую часть дров, а нерадивые слуги, захваченные представлением, позабыли накормить жадное пламя. В подкравшейся полутьме отраженный свет угас, покинул глаза женщины, теперь было видно ее расширенные зрачки, чуть подрагивающие веки, а также белки, щедро раскрашенные красным цветом. Глаза смертельно уставшего человека, который пролил немало слез и…

Ауффарт неплохо разбирался в людях, считая полезным навык разгадывания чужих мыслей по взглядам, лицам, рукам. Обычно кавалер без особых затруднений понимал, кто перед ним. Сейчас же, в краткий миг, пока гостья вдыхала, чтобы начать речь, барон осознал, что с самого начала ошибся. Он видел в рыжей, которая была одета и вооружена как мужчина и воин — отстраненность, безразличие к спутнику, даже какую-то наивность. Непонимание того, в сколь великой опасности находятся оба гостя и с какой легкостью они могут принять мучительный удел, о котором будут рассказывать по всей округе месяцами, вздрагивая и боязливо косясь.

Ошибка! Непростительная для того, кто хочет закончить свои дни как «аусф», попирая ногами строящийся фундамент будущего замка. То была не наивность и не безразличие. Хелинда су Готдуа пережила нечто ужасающее, то, что людей обычно ломает, оставляя вместо души пустые, битые черепки. Но рыжеволосая удар судьбы выдержала, и теперь перед бароном стояла не женщина и в определенной мере даже не человек, а орудие. Некто, все помыслы, вся сущность которого были устремлены к единой и единственной цели. Воплощенная стрела Фатума, для коего Ауффарт цин Молнар был не угрозой, а инструментом достижения цели. Таким же инструментом, как бретер, очевидно влюбленный по уши. И, надо полагать, господин Артиго…

Интрига! Теперь барон был искренне заинтересован и чувствовал себя сытым волком, который может позволить себе роскошь поиграть с добычей. Например… поговорить. Выслушать со вниманием и, быть может, даже участием. Дать надежду на осуществление чаяний, каковы бы они ни были. А уж затем перейти к справедливому возмездию, о котором так давно мечталось.

Хелинда начала говорить, но барон ее перебил с решительностью воина, не оратора:

— Обойдемся без славословий. Чего хочет… юный господин?

Если женщина и была выбита из равновесия, отреагировала она мгновенно, ни секунды не колеблясь. Прямой вопрос — такой же прямой ответ.

— Союза.

— Однако… — вновь пробормотал тот же дружинник.

— Для чего? — прищурил маленькие, близко посаженные глаза Молнар.

— Для восстановления справедливости, разумеется, — женщина говорила очень гладко и легко, притом не похоже было, что речь отрепетирована. — Для торжества попранной добродетели, защиты умаленных прав. И прочего, что следует заявить граду и миру. Вы претерпели великие обиды и поношение от города и его властей. Правильным, справедливым будет наказать недостойных, покарать злодеев, разоблачить преступников.

— В последнюю нашу встречу вы смотрели на меня сверху вниз, с крепостной стены, — напомнил барон, «вы» звучало в его устах отнюдь не как уважительное обращение к одному человеку. — И не помышляли о справедливости.

— Судьба движется наподобие колеса, — тут же, в манере церковной проповеди, отозвалась Хелинда. — То, что вверху, окажется внизу. И наоборот. В прошлую встречу мы были… — она сделала коротенькую паузу, будто подчеркивая важность точных слов. — Не врагами, но противниками. Так сложились обстоятельства по Воле Господней. Теперь колесо провернулось. Не вижу ни единой причины, которая помешала бы нам заключить союз. К взаимной выгоде.

— Хотите передать мне мою привилегию? — хмыкнул барон. — Хорошее намерение, верное. Всемерно поддерживаю.

Молнар склонился вперед, по-прежнему не выпуская подлокотники крепкими пальцами.

— Хотя, ежели верить молве, вас попросту вышвырнули за городские стены? — с кривой усмешкой напомнил он. — Как паршивых свинят. Кого-то вроде бы зашибли даже? И вы больше не благородный аусф со свитой, а бездомный сброд. Боюсь, в таких обстоятельствах помочь мне восстановить право будет… сложновато. Не по руке замах, не по цене кошель.

— Не совсем, — сказала Хелинда, по-прежнему кажущаяся безмятежно спокойной. — Утверждение старинной привилегии Молнаров это, скорее, приятное дополнение. Часть справедливой награды за вашу помощь. Наша же цель… иная.

Она сделала явственное ударение на слове «наша».

— Да неужели, — пробормотал барон, иронически кривясь. — И что же под стать вашим амбициям?

Молнар читал несколько высокоумных книг и любил щегольнуть ученой речью в подходящий момент. Например, «амбиции».

— Чего хотите то?

После ответа Хелинды барон отвесил челюсть, будто какой-нибудь простолюдин и понял внезапно, что у него слов нет, одно лишь изумление. Потому что дылда растянула губы в мертвенной улыбке и сказала:

— Мы намереваемся превратить город в кладбище.

Если кому то покажется, что приданое какое-то сиротское, то я его избирательно списал из приданого Изабеллы Французской (1396), так что на самом деле у господина Молнара весьма зажиточные соседи.

«4 пары больших простынь из тонкого полотна, каждая пара 5 пядей в ширину и 5 локтей в длину. Также, 2 других пары простынь, более тонких, каждая пара в 5 пядей шириной и 5 локтей длиной. Также, 4 пары больших накидок для купания, каждая пара в 4 пяди шириной и 4 локтя длиной. Также, 4 пары малых накидок для купания, каждая пара в 2 пяди шириной и 2 с половиной локтя длиной. Также, 12 тонких полотенец, каждое 2 локтя в длину. Также, две дюжины малых полотенец, каждое в локоть длиной. Также, 12 кувршефов, каждый в полтора локтя длиной. Также, 12 других кувршефов, каждый в пять четвертей длиной. Также, две дюжины рубашек из тонкого реймсского полотна для означенной дамы»