Справедливость для всех

Глава 22 В колонну по пять

Что ж, вышли на финишную прямую. Впереди еще 3 или 4 главы. Выкладывать буду по мере готовности, если все сложится хорошо, на этой неделе полностью закончу. Если не очень, прихвачу еще пару дней, но не больше.

Больше всего нападающие опасались: в городских проснутся храбрость и кураж, до такой степени, что Фейхан решится выйти в чистое поле на открытый бой. С одной стороны, подобное для защиты городов было нехарактерно и встречалось редко, с другой — все же встречалось. За «свое» горожане дрались энергично, зачастую насмерть; но каждый боец ополчения, это вам не голытьба какая-нибудь, а почтенный и уважаемый член общины, его потеря чувствительна и наносит цеху вполне вещественный урон. Маленький отряд — с учетом обоза всего семьдесят с лишним человек — с легкостью мог спровоцировать на решительные действия.

Поэтому ставку делали на то, что фейханские поймут: к Свинограду в самом деле пришел небольшой передовой отряд, который можно попытаться разбить с малыми потерями. Скорее всего, поняв, решатся напасть. Однако горожане физически не смогут организовать мероприятие в тот же день. По крайней мере, ночь они потратят на совещания, решение и подготовку. В эту ночь и предстоит окончательно решить «городской вопрос».

К Фейхану подошли вечером, после короткого марша. Подгадали специально так, чтобы казалось: отряд с долгого пути, сейчас встанет лагерем на отдых. А с утра начнется разное. Тут сохранялась опасность не открытого боя, но вылазки, но риск был невелик, и с ним приходилось мириться.

Отряд разбрелся по брошенному в очередной раз предместью, старательно изображая уставших людей, которым от жизни здесь и сейчас нужно малое — согреться, приготовить нехитрый ужин и отдохнуть. Со стороны выглядело странно и комично — пятитысячный Свиноград заперло в осаде страшное воинство численностью меньше сотни человек.

Агрессоры этого, конечно же, не знали, но в тот вечер Больф Метце едва ли не умолял городской совет дать рыцарю возможность атаковать. Больф здраво рассуждал: будь средь осаждающих даже половина спешенными жандармами, это не существенно. Полтысячи горожан, еще столько же вооруженной голытьбы, тридцать горских наемников — все вместе задавят противников числом. И когда подойдет главная сила, она окажется неуправляемой и дезорганизованной. А никакой северной армии просто нет. Рыцарь говорил правильно, рыцарь говорил здраво… и его не послушали. Каждый советник, любой цеховой старшина понимал общую, так сказать, абстрактную справедливость описанного. Но каждый затем должен был повести в опасный бой своих людей — мастеров, подмастерьев, просто уважаемых граждан, способных по имущественному цензу иметь надлежащую амуницию. А если/когда убьют кого-нибудь?.. Кому объясняться потом с родней и кто сделает работу покойного?

Нет уж, решило общество, пусть рыцарь занимается тем, ради чего нанят, то есть обороной. Сколько раз вольный и славный Дре-Фейхан отсиживался за прочными стенами — не счесть. Отсидится и теперь. А предместья… да пусть хоть все спалят, этого добра, конечно, жаль, но то дело наживное. Опять же, не в первый и не в последний раз.

Подобную решимость неявно подкрепил островной эмиссар, где-то правильно, вовремя сказанным словом, а где-то и обещанием некой выгоды или даже звонкой монетой. Папону открытая баталия, в которой Артиго могут ранить, а то и убить, была совершенно не с руки. Нет уж, пусть лучше строптивый мальчишка и его глупые советники постоят, поглядят на высокие стены, осознают всю тщетность своих помыслов. А там и на договор выйти можно.

Больф послушал это, плюнул и решил вновь попытать счастья утром, когда горожане «переночуют» с мыслью о том, что в осаде их держит даже не шайка, но какая-то смешная горстка нахалов. Привыкнут, успокоятся, сами поглядят на «могучее и страшное», прости Господи, «воинство». И тогда рыцарь вторично заявит план выйти за ворота в силе тяжкой, чтобы хорошенько вздуть наглецов.

Придя к такому решению, Метце еще раз обошел все караулы, наказал двух нерасторопных стражников. Долго смотрел на вражеский лагерь со стены, мрачно гадая: что же придумали чертовы негодяи?..

«Лагерь» — звучало громко и недостойно. Жалкая горстка, разместившаяся в брошенных домишках. Маленькие далекие человечки, старательно держащиеся на расстоянии, чтобы не достали хорошей стрелой. Из домовых труб пошли дымки, судя по числу серо-черных столбов, упирающихся в небо, вся компания расположилась на ужин и теплый ночлег. Крошечная банда притащила целых три флага. Молнаровская лягушка была рыцарю хорошо знакома, черная геометрия на белом фоне — тоже. Третий оказался ничем не лучше — ссущий огненной струей мяур.

— Это не осада, это какой-то позор, — заворчал рыцарь себе под нос. — Паноптикум…

Заиграла дудочка, довольно громко и мелодично. Наверняка этот… как его… Больф нахмурился, осознав, что забыл имя одноглазого дурачка, то ли миннезингера, то ли не понять вообще кого. Мелодия… настораживала. Плавная и, можно сказать сдержанная, с хорошо выраженным ритмом. Она слишком уж походила на марш, однако Больф мог поклясться, что никогда не слышал ничего подобного.

А может все-таки собраться и ударить? — назойливая мысль никак не отпускала рыцаря. Хорошая ночная вылазка — для нее даже не придется собирать ополченцев. Можно вполне обойтись теми, кого Больф нанимал от своего имени, а также стражниками на постоянном жаловании. Человек двадцать набрать удастся, а для внезапного нападения больше и не надо.

Может?..

Шла закатная стража, от холодной земли поднимался туман. Подобное случалось, хоть и редко, в относительно теплые зимы, но этот… странный был туман, загадочный, колдовской, он будто вытекал бесплотными струйками из пор холодной земли. Объединялся в густые слои, а те, в свою очередь, стекались, как… Больф зябко передернул плечами, хотя толстый шарф должен был отменно согревать. Туман сгущался, будто души мертвых обрели не вещественность, но зримость.

Звуки флейты одноглазой скотины в мареве разносились особенно далеко (опять же странно!) и обретали мистические, жутковатые ноты, словно порождены были отнюдь не человеческими устами.

Эх, сейчас бы колдуна какого-нибудь или хотя бы ведьму. Однако нет под рукой ни ведьмы, ни, тем более, настоящего волшебника. Кентарх Шабриер всех методично выжил из Дре-Фейхана, заставил бежать или, по крайней мере, обходить город самой дальней тропой.

Чертов Шабриер… Ни малейшей пользы, один вред от назойливого попа! Ну, молится он за всех, служит заступником перед Пантократором, а что толку? Намутил с лекаришкой и гипсовой дурой грязной воды, а честному воину теперь таскать ее ситом.

Туман… Опасная вещь для вылазки. С одной стороны, в тумане близкое представляется далеким и наоборот. Даже крошечное воинство под белесым пологом сойдет за тысячную армию, вселяя ужас в противников. С другой, ночью и в тумане командир окончательно теряет способность управлять чем-либо. Но все-таки можно рискнуть.

По лестнице быстро, едва ли не бегом поднялся мальчишка-посыльный. Принес донесение с южных башен — «левого свинячьего уха» и «правого свинячьего уха» — о том, что дозорные видели странных людей в подлеске. Чужаки, которые таились в сумрачных тенях, бродя меж кустарников и скрюченных деревьев. Рыцарь тут же начал сопоставлять: юг, сосредоточение свиноводства и забоя; стоки, невысокая, но густая растительность, поднявшаяся за десятилетия на почве, удобренной кровью и прочим дерьмом. Стоки… Старая канализация.

Значит, все-таки есть хитрый план и тайные ходы? Хотя советник выполнил обещание и мобилизовал уйму народа с лопатами, пока секретных подземелий найти не удалось. Однако «не удалось» отнюдь не тождественно «ничего нет».

Метце глотнул из поднесенной бутылки вина. Приказал усилить дозоры на юге — вдруг на самом деле это не копатели, а стенолазы? И отправился на покой, рассудив, что с марша никакой идиот в атаку не пойдет, в эту ночь необходимо выспаться, как следует, на долгое время вперед.

— Готовы, — кратко доложил Суи. — Парни наводят суету, делают вид, что копают втайне.

В передовом отряде лишних людей не было, каждому полагалось какое-нибудь занятие при штурме. Кто-то шел в боевой колонне, кто-то ей помогал отдельными действиями, а не-боевые товарищи оказались включены в «огневую» команду. На юг послали тех, кто был совсем непригоден ни к бою, ни к поджогам — во главе с алхимиком Дени, а также студентом барона Дьедонне. От них требовалось «дунуть в глаза» осажденным, создать иллюзию того, что лазутчики выискивают скрытые подземные ходы. Судя по реакции осажденных — вроде получилось. Во всяком случае, факелов и дозорных на южном направлении ощутимо прибавилось.

— Ждем «лунного часа», — повторил Суи. — И… идем.

В ойкуменских сутках было двадцать пять часов, которые делились на шесть равных «страж». Как легко заметить, один час оказался неучтенным. Его издавна прозвали «лунным» и отмеряли после полуночи. Как бы «ничейное» время, облюбованное, разумеется, темными силами, а также злодеями, культистами, бандитами, прочим сомнительным элементом. Лучшая пора для того, чтобы идти на риск — дозорные будут жаться у теплых жаровень и, по возможности, не глядеть слишком внимательно в темноту. А то, вдруг оттуда тоже что-нибудь глянет в ответ.

Елена молча кивнула, перевела взгляд на унакского шамана. Тот сидел на маленькой скамеечке у костерка, перебирал в пальцах желтые костяные бусы или четки.

— Справишься? — спросила женщина и тут же перефразировала вопрос. — Постараешься?

Аканах ответил долгим внимательным взглядом и высказался, когда лекарка уже думала, что унак промолчит.

— Глупая женщина. Белокожие и длинноносые вообще какие-то глупые. Как дети. Я сказал, что сделаю. Значит, я сделаю. Что тут еще обсуждать? Я же не Ва-Дун…

Шаман добродушно хмыкнул, будто припомнил нечто по-настоящему забавное, однако пояснять соль шутки не стал.

— Я думала, чтобы… шаманить… — Елена почему-то не решилась использовать слово «колдовать», — нужно что-то… особенное.

— Я же сказал: глупая женщина, — вновь констатировал Аканах, и черный глянцевый осьминог на его лице двинул щупальцами, прямо как живой. — Я прошу духов. Я прошу вежливо и обещаю им уважение. Они слушают. Если хорошо, вежливо прошу, они слушают и делают. Все. Что еще нужно?

Он поднял взгляд на собеседницу, и Елену зазнобило — глаза унака были абсолютно черными, вообще лишенными белков. Казалось, шаман ждал, что скажет «глупая женщина», но та смолчала, и Аканах удовлетворенно кивнул. Да еще и пояснил:

— Если бы я просил палонгу, тут да. Пришлось бы в бубен колотить и кровь лить. Эти в слова не верят. Но их я просить не стану. Кто в уме ходит, с ними уговариваться ни о чем не станет. Хуже лишь тупилаков сшивать. Я попросил унършк. Они помогут. Они тех… не любят.

Шаман показал большим пальцем в сторону Фейхана. Вновь глянул на собеседницу и неожиданно сказал:

— Один.

— Что?..

— Один вопрос, — терпеливо вымолвил унак. — У тебя их много. Я отвечу на один. Потом уходи. Унършк как дети. Сильные, но дети. Память короткая. Говорить надо. Напоминать надо. Иначе забудут и ничего не сделают. Так что, думай быстро. Спрашивай коротко.

У Елены разом оказалось немало вопросов. Кто такие «тупилаки», зачем их «шьют», что такое «палонгу», насколько соответствуют «демонам» континента и так далее. Но спросила она:

— Почему эти… уныршки… не любят городских?

— Унършк, — поправил шаман. — Люди пришли. Сделали грязь. Много грязи. И много дурного. Испортили землю и воду. Срубили деревья. Здесь было много деревьев. Так много, что всю жизнь можно было идти по лесу, не выходя из тени. Люди срубили все.

— Ун… шрки не забыли?

— Это второй вопрос, — хмыкнул шаман. — Но я отвечу. Они все забыли. Я же сказал, как дети… — Аканах посмотрел в огонь. — Но злость старше памяти. Память уходит. Злоба остается. Это все.

Елена поняла, что завершающая фраза относилась уже к вопрошавшей, и лучше последовать резкому совету. Шаман остался на стульчике, неотрывно глядя в костер. Желтоватые языки пламени танцевали, словно живые, рисуя загадочные, переменчивые картины. И вглядываться в них… не хотелось.

Надо всех обойти, решила женщина. Обойти, посмотреть, убедиться, Быть может, ободрить, насколько это понадобится.

Двое младших унаков четверть часа назад тихо ушли на север, к «баронскому нужнику». Следовательно, начался отсчет.

«Умеют лазить по скалам. Значит и по стене заберутся» — лаконично сказал Тангах. — «Умеют красться тихо. Молодые, сильные, легкие. Если эти не справятся, никто не справится».

Желающих спорить не нашлось, потому что настоящих стенолазов найти не получилось. Пришлось обходиться теми, кто есть.

Раньян плотно бинтовал правую руку, Тангах ему помогал, что-то бормоча под нос на своем наречии. Тоже, наверное, просил о помощи какую-нибудь потустороннюю силу.

Накануне между лекаркой и бретером состоялся энергичный, неприятный разговор у костра, без свидетелей. Елена категорически не одобряла задачу, которую бретер сам себе назначил. Не одобряла и с прямолинейностью достаточно опытного военного медика предсказывала, что мечник, скорее всего, останется без той самой руки. Швы не выдержат нагрузки — то, что едва-едва зажило, вскроется опять. Зашьем, конечно же, куда деваться, но был человек с полутора руками, останется лишь с одной. Ложку, наверное, получится нормально держать, меч — никогда. Конечно, всегда остается лечебная магия, но удастся ли найти подобную — один Пантократор знает.

Бретер внимательно выслушал и задал короткий встречный вопрос: какие будут предложения? Чтобы деятельно поучаствовать в замесе и притом одной лишь рукой. Идти в поджигатели, хотела предложить Елена — для метания зажигательных снарядов хватит и правой. Но… что называется, «скуксилась». Поставила себя на место фамильяра и отца, все поняла и закончила разговор, получив благодарный взгляд мужчины в ответ.

Тангах уже облачился в кольчугу с мехом и выглядел роскошно, этакий чукотский вождь, готовый сокрушать стены Рима. Голову бойца прикрывал архаичный шлем, скорее даже стеганая шапка на меху, обшитая зубами неведомых и диковинных зверей.

Елена хотела сказать что-нибудь напутственное, замялась. Поняла — все будет звучать или напыщенно, или неуместно, или глупо, поэтому женщина просто обняла Раньяна, поцеловала и шепнула на ухо: «возвращайся». Тангах отвернулся, пряча в коротеньких мышиных усах добродушную ухмылку. Добродушную… и тревожную. Елена готова была поклясться, что унак беспокоится за молодых соотечественников, но скрывает чувства за показной невозмутимостью.

Кадфаль, держа на плече дубину, одного за другим обходил всех «штурмовиков», ободряя и наставляя. Найти попа, который согласился бы поучаствовать в самоубийственном деле, не вышло, пришлось импровизировать. Искупитель не имел сана, но тут действовали какие-то древние воинские обычаи наподобие земных — когда рыцари-крестоносцы, оставшись без пастырей, исповедовались друг другу. Бьярн пошел в радикальный отказ, громко заявив, что слишком грешен, и пришлось бывшему крестьянину отдуваться за всех. Надо сказать, у него более-менее получалось. Кадфаль не отличался красноречием, но был сметлив и умел найти верные слова для не слишком взыскательной аудитории, готовой к смертному бою.

Ночь вступила в свои права. Елена посмотрела в темное небо и подумала: какие-то высшие силы определенно выступают на стороне Артиго сотоварищи. Тучи закрыли звезды и луну непроницаемой завесой, было темно практически по-земному. Брошенный вчера-позавчера фейханский пригород казался давно покинутыми развалинами. Городские стены мерцали факелами, а также жаровнями для стражи. Время от времени раздавались приглушенные далекие голоса — очередная перекличка. Елена представила, точнее, вспомнила, как это все организовано внутри, тем более, сама же и описывала оборонительную систему верхолазам-унакам. Ужаснулась и постаралась не думать, через какие опасности надо пройти храбрецам. Или безумцам.

Поднимался туман. Нездоровый и неправильный, скорее всего наколдованный Аканахом. Судя по его плотности, местные духи внимательно прислушались к шаману. Это радовало.

«Башенники» собрались в пустом амбаре и молились одной компанией, встав на колени — Гаваль, Колине, Драуг и Пульрх. Гамилла сидела чуть в стороне и проверяла новый арбалет, ощупывая смертоносное оружие буквально по сантиметру. Затем «госпожа» переключилась на короткие толстые болты. Все это было проделано не по одному разу, но, видимо, оценивая баланс и качество оперения из стружки, арбалетчица успокаивала нервы, натянутые как тетива унакского лука.

Елена опять вспомнила, что надо бы спросить у Пульрха о его портрете. Наверняка светлоглазый добряк и в бой сунул под кирасу заветный конверт из вощеной кожи. Ну, что поделать, теперь не время и не место. Дождемся победы — тогда уж…

Две женщины обменялись взглядами и кивками. Елена молча протянула флягу с водкой на клюкве. Гамилла сделала глоток и негромко прокомментировала: «считай, уже традиция». Елена чуть подумала и тоже закинула в рот дозу терпкого алкоголя. Без допинга было слишком страшно жить и ждать. Самогон пролился в желудок, словно чистая вода.

Гаваль достал большой щит, с которым уже закрывал Артиго. Колине долго выбирал меж двумя клинками — «чернуховским» и трофейным, от покойного Колорита. Наконец взял первый, сказав, что с ним привычнее — дольше в руках был.

«Огневая команда» наоборот, шутила, хохмила, пила водку. В общем, глушила всеми силами леденящий ужас людей, которым предстоит сделать невозможное и самоубийственное. Дядька резал (скорее ломал, по правде говоря) тупым ножом каменной твердости солонину и казался мрачнее самой темной тучи. Незаконнорожденного Бертраба можно было понять — племянник сначала вроде бы удачно пристроился «в тылу», а теперь оказался чуть ли не на острие атаки. Да еще в окружении отъявленного сброда. И не дай Бог попасть в плен городским… С поджигателем обойдутся хуже чем с конокрадом. Если четвертуют — считай, повезло.

Означенный племянник стоял в уголке, сцепив дрожащие руки, закусив дрожащие губы и, кажется, изо всех сил пытался не заплакать. Елена хотела сказать ему пару ободряющих слов, но решила, что лучше потратит время и душевные силы на Витору. А рыцаренок, как справедливо предрек некуртуазный Раньян, либо выплывет, либо нет.

Служанка… хотя после таких совместных испытаний оставить ее в прислуге будет неправильно и расточительно с кадровой точки зрения — держала обеими руками тяжелую сумку из толстой кожи. Елена этого, разумеется, не знала, но торбы «поджигателей» в целом повторяли форму мешков для гранат «штосструппенов» Первой мировой. Сходные задачи порождали конструктивно похожие решения. Внутри, обернутые лоскутами старого одеяла, покоились алхимические гранаты и «чиркалы». Взгляд Виторы был отсутствующий, словно девушка смотрела куда-то в иной мир, а может и в светлое будущее.

Елена хотела пожелать удачи, сказать доброе слово, но, в конце концов, просто обняла бывшую служанку, как бретера. Девушка с расплющенными ушами засияла, будто начищенный мерк из неиспорченного золота, настолько счастливой хозяйка не видела ее никогда. Обниматься с Ларой-и-Марой, а также прочими «огнеметчиками» не хотелось, но это было бы весьма агитационно, и лекарка повторила процедуру, стараясь найти доброе слово для каждого и каждой. Пока длились трогательные «обнимашки», Витора куда-то исчезла вместе с торбой и, честно говоря, Елена того не заметила. Она пошла к группе домишек, где под покровом ночи собиралась штурмовая колонна.

Городская колокольня отзвонила полночь — начался тот самый неучтенный, «злой» час. Туман поднялся выше человеческого роста и колыхался мутным белесым студнем. Приходилось внимательно смотреть под ноги — видимость ограничивалась буквально расстоянием вытянутой руки. Звуки также вязли, умирая, как мошки в паутине. Идеально для тайной подготовки опасных людей к серьезным делам.

В колонне должны были идти сорок пять человек — девять рядов по пять. Первый ряд составили лучшие бойцы, а также те, кто должен был вдохновлять и увлекать личным примером: Бьярн, Дьедонне, Ауффарт, Суи, Фэйри. Старый рыцарь занял левофланговую позицию — традиционно самую опасную и почетную. На него же и надели лучшую броню. Рядом с искупителем занял место буйный Кост, за ним встал Обух. Дьедонне оказался до крайности недоволен тем, что у него забрали Колине, ставшего фактически оруженосцем господина, но таланты человека-совы требовались в ином месте. Пришлось доверить тыл лучшему алебардисту в отряде. Центр занял Ауффарт, за которым встал кастелян Верманду. Правый фланг достался собственно наемникам — Бертрану и Фэйри. Первая линия вооружилась большими щитами, считай, как римские легионеры. Остальные взяли разнокалиберные алебарды и прочее ударно-колющее на древках.

Артиго молча натягивал двойную стеганку. На него и кольчугу надели бы, но парень в ней даже ходил с трудом, тем более, требовалось еще нести собственное знамя. Для облегчения ноши сделали жесткий кожаный «стакан» с перекрещивающимися ремнями. Его надевали как рюкзак, только наоборот — вместо спины на живот, затем вставляли древко, и тяжесть передавалась на торс знаменосца. Но все равно было непросто. Готдуа шел в четвертом ряду по центру, за широкой спиной Кадфаля. Искупитель не говорил красивых слов и не давал клятв, однако ни у кого не возникало сомнений, что бывший крестьянин станет мальчишке живым щитом до последнего вздоха.

— Как оно? — тихо спросила Елена у искупителя.

Кадфаль взвесил на руках верную палицу, с видимым сожалением отложил ее, чтобы взять алебарду. В стеганке, кольчужной рубахе и широкополой железной шляпе он казался кубическим, равным по длине всех измерений. Глядя на него, Елена вспомнила Гимли из «Властелина колец».

Искупитель немного попрыгал, махнул руками, сначала осторожно, затем смелее. Кратко сообщил:

— Хорошо.

Немного поразмышлял и добавил:

— Ты хороший лекарь. Шрамы тянет. Но думаю, не разойдутся. Дрыном помахать меня еще хватит.

Елену вновь потянуло на извинения, пришлось немало постараться, чтобы задавить неуместный порыв.

Бароны, коим предстояло идти в бой плечом к плечу, смотрели друг на друга без особой приязни. Кост был уже второй день вынужденно трезв и балансировал на краю похмельного безумия. Оставалось лишь надеяться, что ярость выплеснется в правильную сторону. Молнар… Ауффарт блестел расширенными, как у наркомана, зрачками, в которых тоже плескалась некая сумасшедшинка.

— Долгая дорога вела меня сюда, — с неожиданной поэтикой сказал он Елене. — Долгая… И путаная.

— Но привела ведь, — женщина постаралась ответить как можно ровнее, нейтральнее. Черт его знает, какие мысли варятся в черепе под белобрысым скальпом.

— Привела, — согласился Молнар.

У него было неплохое снаряжение, которое усилили дополнительно за счет покупок на Перевале. От шлема Ауффарт отказался, предпочтя кольчужный капюшон очень мелкого плетения на толстой подкладке. Бьярн по дороге объяснил, что рыцари часто поступали так в пешем бою или когда нужно было командовать. Обмен защиты на обзор и слух. Елене сразу вспомнились дедовы истории о танкистах Второй мировой, которые высовывались по пояс из люка, чтобы самим видеть поле боя. Аналогия получилась стопроцентная.

— Не думал, что придется таскать… это, — Молнар взвесил на руке щит. Бесхитростный, самодельный, не из цеховой мастерской. Обычные доски, кожаная обивка, несколько ремней — чтобы носить в бою или на плече, по ситуации. Просто, умеренно дешево, функционально. Вряд ли прямоугольная конструкция переживет ночь, но этого от нее и не требовалось.

Наверное, человеку чести унизительно таскать пехотную защиту, подумала женщина. Хотя… может барон имел в виду что-то иное. Расспрашивать не тянуло.

Еще подумалось: Молнар, конечно, паршивец и негодяй, однако не отнять — храбр. Отчаян и храбр. Военная аристократия как она есть, подонок, убийца, грабитель, в общем, сосуд многих пороков, который, тем не менее, идет в бой первым, как таран и живой щит для подчиненных.

— Поколения славных предков смотрят на вас, — дипломатично-выдержанно сказала женщина, подбирая слова из рассказов Артиго. — Из рая. Они одобрительно кивают, глядя на то, как потомок не роняет честь фамилии.

— Мои предки, — оскалился по-волчьи барон. — Если откуда-то и глядят, только из последних врат Ада.

Но, кажется, напутствие Ауффарту понравилось.

Елена отступила и посмотрела на потихоньку собиравшуюся колонну. Вернее на ту часть, которую получалось разглядеть в полутьме и тумане. Белесая дымка должна была подсвечивать ночной мир, отражая свет, однако наоборот, будто с жадностью вбирала в себя каждый фотон.

Уже не впервые женщина почувствовала раздвоение натуры и сознания. С одной стороны, она здраво понимала, что видит перед собой настоящие отбросы рода людского. Тех, кто не нашел себе места и заработка в нормальном обществе или того хуже, выбрал убийство и мучительство по зову черной души. Но… сейчас это были не насильники, мерзавцы, грабители, мародеры — нет, лекарка стояла среди братьев по оружию. Сводной команды лучших бойцов из Несмешной армии, дружины Ауффарта и наемников Суи. Тех, кто ныне отправится добывать победу Артиго Готдуа, последнему в роду. Тех, кто признал «Дылду» равной себе, удостаивая не шибко дружелюбных, но беззлобных взглядов, полных… надежды. Страха, тщательно скрываемой паники и Надежды.

Каждый из них отчетливо понимает, что, по крайней мере, четверть штурмовиков до рассвета ляжет в кровавую грязь. Может, половина. Может, больше. Они будут кричать в невыносимых страданиях, зажимать страшные раны, пытаться удержать выпадающие кишки. Умолять и проклинать Отца Мечей, Темного Ювелира, всех богов, а также божков, демонов и прочие сущности, что есть и которых нет на свете.

И только «Дылда» с ее волшебным сундучком встанет между воющим осколком человека и Смертью.

Не один лишь ты прошел долгим путем, подумала она, глядя на Ауффарта. Не один… Много времени, а также событий оказалось между рыжей девчонкой, которая пришла в себя на пустошах, и Алой Стервой, которая без душевного трепета убивает опытных, битых жизнью ветеранов.

Немногим более трех лет, но как же различаются та девчонка и эта женщина…

Хотелось подойти к Артиго и обнять мальчишку, взъерошить ему темные волосы, найти самые верные, самые ободряющие слова, попросить беречься — насколько это возможно, стоя со знаменем в четвертом ряду штурмовой колонны. Однако… нельзя. Просто нельзя. Сейчас это не Артиго, не ученик и не тем более не друг. Он — Светлейший и могущественный государь, старший во всем отряде, тот, на кого поневоле станет оглядываться каждый из сорока пяти. Стоит мальчику показать лишь тень слабины — дрогнет и рассыплется авторитет юного герцога. А следом посыплется мораль всей команды.

— Мой господин, — не Елена, но Хелинда су Готдуа преклонилась, опустив голову. — Дозвольте приступить к обязанностям лекаря храброго воинства Вашей светлости.

— Дозволяю, — голосом Артиго вполне можно было замораживать вагоны-холодильники. Кадфаль застегивал на спине отрока широкие ремни знаменной портупеи. Между низким подшлемником и воротником стеганки мерцал отраженным светом взгляд мальчика. Стеклянный, безжизненный.

Еленин сундучок ждал там, где она его и оставила — в пустой избе. Домишко стоял рядом с дорогой, которая вела прямиком к западным воротам. Из него вынесли все, что получилось утащить на себе, и остался домовой скелет, внешний панцирь, как у рака. К тому же холодный. Можно было затопить очажок, благо и дрова остались в поленнице под навесом во дворике, но Елена рассудила, что дом прогреться в любом случае не успеет. Так что согреются они все сначала в бою, а потом уже в городе. Если… ох, как много «если», которые не хочется перечислять и даже помышлять о них.

А где-то «там» прямо сейчас два безумно храбрых или сумасшедших унака стараются выполнить такой же безумный план… Или уже не стараются. Поэтому ничего дальше и не случится, и с рассветом на обескураженных осаждающих глянут со стен три головы на пиках.

Странно было и непривычно сидеть так вот, одной, без присмотра тихой, бессловесной и безгранично верной служанки. Как в прежние времена, как в старой жизни, что ушла, видимо, навсегда. Когда одиночество было привычно и естественно.

Пожалуй, лишь теперь, оставшись наедине с собой, потаенными мыслями и страхами, Елена ощутила настоящий, неподдельный Страх — с большой буквы. Не в первый раз, скажем прямо. Опять вспомнилось давнее ощущение экзамена, на котором хочется поскорее провалиться, лишь все это, наконец, закончилось. Любой ценой, но только бы прекратилось.

Пару минут ей безумно хотелось, чтобы унаки провалились. Пусть их схватят, пусть казнят, сразу или… не сразу. Пусть что угодно произойдет, любая неудача, только бы не случилось этого страшного, запредельного в грядущей жути ночного боя, где менее сотни человек должны повергнуть ниц старинный город с тысячами жителей.

«Это не мой путь!» — кричал в панике разум.

Не мой путь. Не моя война. Не мое дело!

Она встала, накинула на плечи ремни, чувствуя привычную тяжесть за спиной. Часть снаряжения разместилась в подсумках на поясе и груди. Чекан женщина повертела в руках и, решившись, положила на стол. Кинжала для самозащиты хватит, а если команда бой проиграет, один молоток ничего не решит. В этой схватке у Хелинды иная задача, и сделать ее надлежит хорошо.

Елена вышла за дверь, в зябкую, мокрую, туманную стужу, которая сразу же зацепилась холодными коготками за одежду, потянула, как вампир, крохи живого тепла. Белесая хмарь плыла, струилась вокруг, слепо нащупывая живую плоть множеством щупалец.

Чуть в стороне что-то зашумело — ритмично, гулко, страшно. Топот многих ног, обутых в тяжелую толстую кожу с деревянными и железными гвоздиками, а то и подковками. Глухой стук дерева. Жестяной скрип пополам со звоном. Скрежет металла. Неописуемый речью и запредельно жуткий звук, с которым сталкиваются над головами алебарды. Тяжелое слитное дыхание десятков глоток. И все это накатывает, поневоле сочетаясь в единый ритм, каденцию неизбежной схватки.

Они вышли из туманной полутьмы слева от лекарки, выстроившиеся в правильном боевом порядке, девять рядов по пять человек. Три знамени над головами, вперемешку с древковым оружием. Штурмовая колонна как огромная гусеница, бронированная железом и сталью, закрывшаяся щетиной алебард, шагала к воротам, до которых — вдруг! — оказалось едва ли не рукой подать.

И тут Елена поняла, что ворота… открываются.

Время страха, терзаний, сомнений — закончилось. Лекарка быстро забежала в тыл «гусеницы» и зашагала в общем ритме. За Еленой уже вразброд шли поджигатели.

Последней здравой и сторонней мыслью было: а, пожалуй, чекан все-таки имело смысл захватить. Затем под ногами загремели доски, впереди оказались невероятно близкие, удивительно высокие стены, и стало не до паники.