Справедливость для всех

Глава 3 Время, когда нужно бежать со всех ног

Сейчас…

Елена ожидала, что мать барона занимает какую-нибудь «премиальную» комнату в укрепленной башне, которая была бы сердцем владения Молнаров. Воображение рисовало худую злобную старушонку, обязательно в капоре, сидящую средь пыльных гобеленов и сундуков, что набиты платьями давно ушедшей моды. Поэтому, когда Ауффарт зашагал через обширный двор, женщина сильно удивилась.

Впереди поднималось большое строение, возведенное по типично городскому образцу — три этажа с последовательным расширением ярусов, так что получалась как бы перевернутая ступенчатая пирамида. Зачем это нужно в плотной застройке — очевидно, экономия места и налогов «за основание». Но здесь, в типичном селе, где бароны строились на своей земле и никому не платили?.. Загадка. Можно было спросить, но женщина решила, что сейчас определенно не тот момент.

На Елену по-прежнему обращали внимание, но уже без вчерашнего ажиотажа. То есть глазели все, кто прямо, кто исподтишка, но вчерашнего жадного любопытства поубавилось. Баронская челядь (наверное, этих людей правильнее именовать так, хотя Елена не была уверена) занималась повседневными делами, то есть каждый при каком-то занятии, кроме детей.

Мальчишки и девчонки, с десяток, а может и чуть больше, грязные, оборванные, веселые, нашли забаву наподобие той, что Елена уже видела в Свинограде, и предавались ей как положено ребятне, то есть самозабвенно. Они взяли две старые тачки, разбились на команды и разыгрывали настоящий турнир. «Рыцарь» становился в шаткую повозку, брал наперевес длинную палку, обмотанную тряпками, а двое напарников разгоняли «коня» навстречу такой же компании. Забава казалась очень травмоопасной, к тому же игроки не делали поправку на пол участников, мальчишки соперничали наравне с девчонками. При каждой сшибке кто-нибудь летел оземь, получая ссадины и синяки, тачки переворачивались, гремя рассохшимися колесами. Как до сих пор обошлось без переломов, Елена искренне не понимала. Но всем было весело.

Когда маленькая процессия во главе с Ауффартом подошла к дому, какой-то взрослый прибежал и начал гонять детишек тряпкой, ругаясь, вопя, требуя, чтобы те перестали ломать ценное имущество. Игроки сразу переключились на новый лад и начали улепетывать с теми же тачками, изображая бегство купеческого «поезда» от разбойников. Лекарка невольно улыбнулась. Ауффарт вообще никак не отреагировал на веселое занятие, из чего Елена сделала вывод, что подобное тут в порядке вещей.

Дом был определенно старой постройки и весьма добротной. Первый этаж каменный, следующие деревянные, никакого прессованного навоза пополам с глиной и прочей саманной архитектуры. Судя по виду, здание многократно чинили, подновляли, а также перекрывали. Против обыкновения крыша не соответствовала масштабу дома. Обычно такие капитальные строения имели черепичную кровлю, на худой конец тесовой с пропиткой, здесь же использовался типично деревенский, скорее даже «мужицкий» способ — плотные вязанки соломы. Кажется, как раз готовилась очередная замена отслужившего материала, так что под навесом лежали свежеприготовленные снопы, а неразговорчивые тетки обрабатывали их инструментами, похожими на чесалки для кошачьей шерсти. Тут же рядом делали самые простые и дешевые свечи при помощи формы из расколотого на четыре части березового чурбачка с вырезанной сердцевиной. Внутрь заливали растопленную массу, сверху клали палочку с подвязанным шнурком-фитилем. После застывания жира с какими-нибудь загустителями, снимали внешнюю оплетку, и форма распадалась, оставив уродливую, но вполне функциональную «жигалку». Все лучше промасленных шнурков или тех же лучин.

Поодаль конюх выгуливал двух лошадей, одну побольше, другую поменьше. Большая в холке была примерно по плечо Елене и казалась ощутимо массивнее обычных крестьянских лошадок. За маленьким коником ходил тощий сутулый юноша, и время от времени гремел над нервными ушами двумя железками. Лошаденок фыркал и стучал копытом, но без энтузиазма, видимо уже привык. Елена сначала удивилась, затем поняла и удивилась еще раз. Она слабо разбиралась в «зверях войны», но знала, что их редко заводили непосредственно по «месту использования». Слишком дорого и хлопотно. Кавалеры, даже бедные, старались по возможности покупать специально выращенных и хотя бы базово тренированных животных. То есть, откинув версию о глупости, надо признать, что Ауффарт или слишком скуп, или у него хорошая конюшня, несоразмерно положению.

— Сколько необходимо времени, чтобы воспитать боевого коня? — спросила женщина, подходя к высокому крыльцу. Ей казалось, что барон промолчит, углубившись в раздумья, но Молнар ответил.

— Три года. Для обычного курсье. Можно уложиться в два, но будет плохо. Дестрие обучают пять лет.

— Понятно. Спасибо.

Вот сейчас Ауффарт не ответил.

Покои баронской матери находились под самой крышей. Елена отметила могучую трубу из темного кирпича, которая шла с первого этажа и должна была отменно греть жилье в зимнее время. В довольно скромной и небольшой комнате не имелось ни сундуков со старыми платьями, ни капора, ни паутины, ровным счетом ничего из того, что рассчитывала увидеть лекарка. Разве что сильно пахло аптекой, видимо хозяйка все же употребляла какие-то микстуры… Елена втянула носом привычный запах и решила: нет, скорее бальзамы и притирания.

— Аффи, мальчик мой! — радостно воззвала милая и чересчур полноватая старушка, бодро поднявшись из-за деревянной конторки, на которой лежала здоровенная книга. — Кого же ты привел?

Она засеменила вокруг сына и гостьи, переваливаясь с ноги на ногу, молитвенно сложив ручки без колец и браслетов, но в изобилии покрытые темными пятнышками чернил. Круглое лицо светилось живым любопытством и добротой, движения казались вполне уверенными, никакого старческого шарканья. Со скамейки в углу молча поднялась молодая женщина с простоватым, но красивым лицом и двумя золотыми косами, увязанными в «бублики» вокруг ушей. Волосы были прикрыты тюрбаном из простой домоткани, но скорее символически, не как у рядовых служанок и крестьянок. Это сразу навело Елену на определенные мысли.

— Вот Хелинда, — сумрачно сказал Ауффарт. — Я говорил о ней.

— Да-да-да, — всплеснула сухонькими лапками добрая бабушка, от уголков ее глаз разбежались лучики морщинок — старушка улыбалась. От нее пахло сдобой и еще чем-то сладким. И бальзамами.

Сами тут наворачивают, небось, калачи, а нам и хлеба не дали, обидчиво подумала Елена, но все-таки улыбка сама собой прокралась на губы. Ну, просто нельзя было смотреть с мрачным лицом на это сосредоточение пожилой и достойной жизнерадостности в непритязательном коричневом платье. Но поясок у бабульки был совсем не простой, слишком широкий и роскошно отделанный для скромной вдовы. На толстую черную кожу были наклепаны металлические пластины с глубокой чеканкой, кажется позолоченные. Такая вещь более подошла бы мужчине и воину. На рыцарском поясе болтался не рядовой кошель, а полноценная хозяйственная сумка с тремя отделениями, украшенная махровыми кисточками на витых и длинных шнурах. Плюс шерстяной футляр с вышитым гербом — в таких обычно хранили печати — и несколько свободно подвешенных на цепочках предметов. Например, связка массивных ключей и ножницы.

Глядя на это, Елена стала понимать, что радикально ошиблась в ожиданиях. И, быть может, ошиблась также в том, кто главный под флагом с белой лягушкой на синем фоне. Вспомнилось, что баронесс в Ойкумене часто именовали «ловари» — словом, корнями отсылавшем к воительству, в знак того, что каждая из них не только женщина, но и хранитель «домуса», готовый защищать семейное достояние, в том числе и оружно.

— Принеси! — властно бросила добрая старушка красивой блондинке в тюрбане. По имени не назвала и даже голову не повернула в ее сторону, так же как не стала указывать, что конкретно следует принести. Ауффарту, кажется, такое обращение пришлось не по вкусу, но Ауффарт смолчал. Когда блондинка выходила из комнаты, женщина и барон обменялись быстрыми взглядами. Очень быстрыми, но Елена заметила и готова была поклясться — от бабулькиного внимания сие тоже не ускользнуло.

— Проходи, милая, проходи! — захлопотала почтенная матушка, зазывая гостью, приглашая к широкой скамье вдоль стены с каминной трубой. — Садись, красавица. Ножкам то следует отдыхать.

Она ворковала без старушечьего шамканья и окружала каким-то особенным теплом, так что хотелось расслабиться, отринуть заботы и просто делать все о чем попросит маленькая хозяйка большого владения.

— Помолимся, молодые вы мои, — предложила бабушка, умиленно складывая руки, прижав их к щеке. — Без присмотра Божьего и разговор не в радость, и кусок не в сладость.

— Мама, мы пришли не… — начал, было, «Аффи», и старушка замахала на него руками, затрясла укоризненно пальцем.

— Ох, ты ж какой дерзкий и поспешный! — воскликнула она. — Бога то не гневи! Скажем Отцу нашему пару добрых слов, покажем любовь свою. Он и улыбнется нам!

Блондинка вернулась, неся широкий поднос. Обставлен он был побогаче завтрака для гостей, с обилием маленьких — на укус — ватрушек, и Елена отметила, в числе прочих яств, кусок жареного мяса, щедро присыпанного необычной приправой. Похоже было на соль, но так изобильно посоленную пищу невозможно есть. Значит, что-то иное. Сахар?.. Кажется, да.

Если это повседневная пища, кажется, с диагнозом будет проще ожидаемого. Понятна и упитанность, и специфическая походка, и стойкий запах лечебных мазей.

— Ох-ох-ох, — пригорюнилась бабушка. — Что-то опять у меня все болит с утра… и синяки. Совсем я уже никчемная, бесполезная…

По морщинистым щекам скатилась пара слезинок. Барон молча обнял старушку-мать, прижал к себе. Елена растрогалась. Блондинка опустила глаза и сложила руки на животе, ладонь поверх ладони, ожидая новых указаний.

— Помолимся, дети мои, помолимся, — вспомнила и встрепенулась бабушка. — Чтоб у вас все хорошо было, и чтобы косточки мои ныть перестали…

Молитвенник у старшей в семье оказался тоже оригинальный. Свиток не иносказательный, а настоящий — сборник повседневных молитв на длинном куске ткани. Кажется, все буквы на самом деле вышиты, и у Елены дух захватило при мысли о том, насколько трудоемким был процесс создания этой вещицы. В простом сельском владении, даже богатом, не могло быть мастеров такого уровня. Драгоценная покупка? Или… трофей? Молнары вроде бы не считались бетьярами, то есть рыцарями-разбойниками, но Елена уже привыкла, что типичный кавалер является достойным человеком лишь до тех пор, пока за недостойные поступки может прийти возмездие.

Помолились недолго, но с душой. Елена повторяла слова почти без запинок — давал себя знать свиноградский опыт. Хорошо, что не пренебрегала тогда хождением в церковь и вообще работой над ошибками. Теперь женщина знала основные молитвы и вполне убедительно изображала типичного верующего. В финале рыжеволосая лекарка набожно поцеловала извлеченное из-за воротника кольцо на шнурке.

— А ты ведь та самая девочка, которая доставила так много хлопот моему Аффи? — доброжелательно осведомилась бабушка. — Он был очень зол, мой сынок… так зол. Очень-очень зол! Ты очень смелая, если сама пришла сюда.

Старушка улыбнулась и ласково похлопала Елену по ладони со словами:

— Я люблю смелых девочек.

— Матушка, она лекарь, — негромко сказал барон.

— Оставьте нас, — все с той же улыбкой не попросила, но властно приказала бабулька. — Что тебе нужно, деточка? Скажи, все принесут.

Кто «все принесет» дополнять было излишним. Блондинка молча склонила голову, являя собой аллегорию послушания и покорной готовности. Ауффарт развернулся и вышел.

А он не боится, что я возьму старушонку в заложницы или просто убью ее, подумала Елена. Или… рассчитывает на это? Нет, не дождешься.

Вслух же сказала:

— Теплой воды, чтобы вымыть руки. Мой сундучок. Чистое полотенце. Пока все. На что жалуетесь?

Осмотр и беседа заняли с полчаса, может больше. Барон против елениных ожиданий остался не в обширной зале на первом этаже, с теплым очагом, а на крыльце. Баронская челядь в три вооруженные морды стояла поодаль, стараясь не попадаться особо на глаза хозяину. Когда медичка закончила процедуры и вышла, Ауффарт лишь поднял бровь, ожидая отчета. Елена чуть помедлила, переводя дух и стараясь избавиться от запаха микстур, свежей сдобы и сладкого мяса. Казалось, стойкий аромат намертво пропитал одежду до последней нитки.

— Правду сразу или с подводкой? — осведомилась Елена.

— Глупый вопрос, — поморщился барон.

— Это диабет.

— Я такого слова не знаю.

— Болезнь. Тяжелая.

Ауффарт лишь медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Елене показалось: барон поверил ей сразу, несмотря на общую антипатию. Может быть благодаря тому, что лекарка не тянула и не старалась скрасить злую правду.

— Пятна на коже, незаживающие язвы, боли в теле и суставах, синяки без причины, беда со зрением, жажда… иные симптомы.

Упоминать обильное мочеиспускание и прочие вещи Елена сочла ненужным.

— Слишком много сладкого, — лекарка покачала головой. — Слишком много сахара. Она годами подслащивала все, даже мясо. И это плохо закончилось.

— Понятно. От сладкого можно заболеть и умереть?

— Все, что чересчур, вредно. Соленое, сладкое, перченое, жареное. Если переедать что-либо год за годом, вред неизбежен. Просто он будет разным. От избытка сладостей… вот такое.

— Ясно. Как это лечить?

— Никак. Есть здоровую пищу, много ходить. Полностью отказаться от сладкого. Хворь не уйдет, но, быть может, станет вялой. Менее болезненной. Тогда можно прожить еще немало времени.

— А если нет? — судя по красноречивому виду барона, Молнар не испытывал иллюзий насчет готовности матери отказаться от привычной жизни с ее удовольствиями.

— Она умрет.

— Все умрут, — отрезал барон. — Когда именно? Сколько еще времени?

— Этого я не знаю. Точно меньше, чем, если она послушается меня.

— Не послушается.

Лекарка ожидала возможную реакцию в очень широком спектре, но такое спокойствие — в последнюю очередь. Ауффарт услышал и принял сказанное. Если он и опечалился, в близко посаженных глазах не отразилось ничего.

Поодаль стояла небольшая семейная часовенка. Лекарка не увидела традиционной крипты для хранения черепов с гравировкой и сделала вывод, что здесь покойников хоронят. Тем более, рядом с часовней было нечто, похожее на миниатюрное кладбище. Полянка не полянка, этакая ухоженная площадка с невысокими столбиками, в основном из дерева, числом десятка полтора, наверное. Чуть поодаль стояли еще три таких же знака, но из камня. Елене показалось, что каменные более новые по сравнению с прочими, деревянными, но мысль осталась на уровне смутных ощущений.

— Мама считает, что вас нужно убить, — сказал «Аффи», как обычно, то есть недовольно и холодно, будто речь шла о чем-то рядовом, обыденном.

— Интересно, — только и вымолвила Елена, стараясь, чтобы ее голос тоже звучал повседневно.

Ну да… Этого и следовало ждать. Истинная ловари. Милая бабушка, у которой милосердие и прочая доброта заканчиваются ровно там, где пролегает граница семейных интересов. Она готова раздавать фрукты и сладости, но с той же улыбкой вручит сыночку нож с напутствием резать спящих. Семья — все, прочий мир — ничто.

— От вас одни беды, — продолжил Ауффарт. — Кроме того, вы причинили немало зла и хлопот нашей семье. Из-за вас я потерял… очень много. Это нельзя оставить безнаказанным.

— И как она желает нас убить?

— Изобретательно, — хмыкнул барон. — Но все идеи относительно… тебя, так или иначе, крутятся вокруг изнасилования.

— Никакой женской солидарности, — пробормотала Елена, больше для себя, чем ради собеседника.

Оба помолчали. Лекарка чуть ссутулилась. Свежий осенний ветерок вдруг стал очень холодным, будто его принесло от самых Столпов, где уже вовсю правила зима. Барон смотрел на три каменных столбика, Молнар казался странно печальным, будто вспоминал грустные вещи.

— А вы что думаете по этому поводу? — нарушила молчание женщина, решив, что сейчас не тот момент, когда кто первым скажет, тот и проиграл. Не нужно оставлять Молнара наедине с его думами, он ведь вполне может додуматься и до нехорошего. Например, что почтительному сыну хорошо бы исполнить волю многоопытной матери.

— Думаю по этому поводу… — протянул Ауффарт, по-прежнему не сводя взгляд с могил (теперь Елена в том не сомневалась).

— Мама хорошо умеет сохранять, — сумрачно произнес барон. — Отец умер, когда мне было пять лет. Следующие десять она хранила наш дом и наше владение. Пока я не вырос настолько, чтобы мое слово и мое копье стали значить… достаточно.

Он повернул голову, глянул на собеседницу, будто желая удостовериться, что та понимает. Взгляд Молнара был… странным. Ищущим, что ли?..

Господи! — внезапно поняла Елена. — Да ты же одинок! Удивительно, невероятно одинок! Злобная расчетливая скотина… которой не с кем поговорить. Одни слишком тупые, другие простые, третьим нельзя верить. Даже любовница твоя — обычная крестьянка, зажатая в сухоньком и железном кулаке матери. Да и не любовница, скорее наложница.

Елена ощутила странное. Необычное чувство, знакомое по прежней, земной жизни, когда «девочка Лена» занималась английским со строгой репетиторшей. Бывало так, что занятие ну совсем не клеилось, а случалось и наоборот. Очень редко, но как будто удавалось «настроиться на одну волну», когда все ясно и очевидно, любая мысль сразу понимается буквально с полуслова. Вот и сейчас Елена почувствовала себя одновременно и наставницей, и чуть ли не сестрой жестокого, подлого, но в то же время бесконечно одинокого грабителя и убийцы. Она стала тем человеком, который единственный на всем белом свете понимал, что думает, чего жаждет и чего боится Ауффарт цин Молнар, последний в роду Молнаров. Чья семья, должно быть, лежит под каменными столбиками, самыми новыми на фамильном кладбище у часовни.

— Она умеет сохранять, — повторила эхом Елена, и голос ее звучал как струна, выпевающая единую ноту с думами барона. — Но грядет пора, когда этого уже мало. Пришло время, когда нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, следует перебирать ногами вдвое быстрее.

Ауффарт вновь уставился на часовню и столбики, вернувшись от лекарки, но его подборок едва заметно дернулся. Раз, другой… словно редуцированные кивки, идущие помимо сознания.

— Ваша семья выжала все из нынешнего положения, как сок из дерева, но этого недостаточно. Владение зажато между соседями, ему некуда расти. Когда придет эпоха неограниченной войны всех против всех… Баронство Молнаров сомнут. Или… нет. Может быть, удастся отбиться, но в таком случае оно так и останется недоделанным, ущербным, как вторая башня. И дети ваши останутся «цин». И дети их детей.

Ауффарт поджал губы в нитку, стиснул челюсти до побелевших скул… но молчал.

Елена развернулась к нему всем телом, встала так близко, чтобы можно было говорить не шепотом, но слова достигали ушей лишь барона.

— Тебе нужен город, — повторила она уже сказанное накануне. — Его стены, за которыми отсидеться надежнее, чем в башне. Его цеха, его доход, его ополчение и работники. А больше всего — дороги, что проходят рядом. Потому что дороги — это жизнь. И приставка «аусф», которую может получить уже следующее поколение Молнаров… А может быть и не следующее. Может быть и… нынешнее?

Она склонила голову еще ниже и ближе, глядя по-прежнему глаза в глаза.

— Мы не можем подарить тебе Сви… Фейхан. И даже ключей от ворот не дадим. Но с нами у тебя есть шанс. А без нас — стучись и дальше в прочные стены. Может, через пару-другую поколений семье и повезет. Если не подсуетится более оборотистый и сильный. Когда всем будет уже наплевать на грамоты, привилегии и старые договоры насчет куска стены. Скажем… граф?

Казалось, на зубах рыцаря захрустела осыпающаяся эмаль… но барон и тут промолчал, глядя в сторону, чуть выше левого уха собеседницы.

— Артиго передаст тебе опеку над городом. Я не правовед, но составить договор, переписав наш образец красивым почерком, смогу. И у нас будет три свидетеля благородного происхождения. Ты придешь к стенам Фейхана не захватчиком, но человеком, что явился принять законное право. А я покажу, как пройти через запертые врата.

— Для этого все равно понадобится войско, — голос барона скрипел, будто проржавевшие петли. — А мои сундуки пусты. Все потрачено… тогда…

Он умолк, но и так было ясно, куда пошли средства.

— Мне больше не на что нанять воинов. А имеющихся не хватит. Даже если пробраться в город тайным путем.

— Это уже твои заботы, — с хладнокровной безжалостностью ответила женщина. — Большего и лучшего шанса ты не получишь никогда.

Ауффарт шевельнул верхней губой, показал желтоватые, но целые и комплектные резцы с клыками, будто голодный волк. Дернул головой как припадочный, у которого свело шею спазмом. Развернулся и пошел, бросив через плечо:

— Завтра поговорим.

Это уже становится предсказуемым и скучным, подумала женщина, прислонившись плечом к стене из крупных серых камней, едва-едва обтесанных. Драматическая пауза, лаконичная фраза и быстрый отход, чуточку похожий на бегство. В первую очередь от необходимости что-то решать. Но, по крайней мере, Ауффарт еще не решился последовать матушкиному совету. Экая милая и добрая старушка…

Спать сегодня придется, как и вчера, даже не в половину, а в четверть глаза, не выпуская из рук оружие, сменяя друг друга и забив под дверь колышки. А так хотелось бы в баню… И одежду прачкам.

Елена сняла кепку и провела рукой по зачесанным назад волосам. Чуть вьющиеся от природы, локоны теперь лежали ровно и гладко, будто намекая, что им пора вспомнить, как выглядит и пенится мыло.

Двое из бойцов отправились вслед за господином. Третий остался, прислонившись к деревянному столбу и откровенно, нагло ухмыляясь. Женщина отлипла от стены, косо глянула на… сопровождающего, наверное. Тот ухмыльнулся еще шире и наглее. Елена почувствовала, как из темных глубин души неодолимо поднимается ярость. Слепящая, неукротимая и неуправляемая. Страх и напряжение минувшего часа, осознание, что стоит на кону и какая опасность бродит совсем рядом — требовали выхода и разрядки.

Елена положила руку на головку молота за поясом и нахмурилась. Боец сплюнул, махнул за левое плечо рукой, словно бросил щепоть соли, потом сделал жест оберега от нечистого. Без слов, но с предельной откровенностью показал, что считает непрошеную гостью ведьмой. Не обычной деревенской микро-колдуньей, а фактически слугой Ювелира.

В голове у женщины тихонько щелкнуло без щелчка, если так можно сказать. Ее рука дернулась, хлестнула вперед, как витая из прочной кожи плеть или гадюка в неуловимой глазом атаке. Чекан размылся в полете серой полосой, будто меж рукой и столбом растянули на ничтожную долю секунды длинный отрез материи. Клюв молота с резким, будто щелчок кнута, стуком вошел в дерево рядом с ухом челядина. Тот присел, отвесив челюсть. Улыбка пропала мгновенно, сменившись гримасой удивления, которая почти сразу перешла в неприкрытый страх. Еще не паника, но близко к тому.

— Принеси его, — властно приказала Елена.

Дружинник заозирался, хватаясь то за широкий пояс, то за рукоять длинного тесака.

— Достань и принеси мой чекан, — повторила Хелинда су Готдуа, и в голосе женщины сквозила пронизывающая стужа, а серые глаза блестели, сами подобно стали.

Лекарка достала из ножен стилет без гарды, провернула его между пальцев, как изящную граненую иглу. Движение было слитным и очень хищным.

— Или это, — еще один поворот клинка, стилет как живой скользил между пальцами, в обтянутой перчаткой ладони. — Я извлеку сама. Но уже из твоей глазницы. Можешь выбрать, левой или правой.

— На них не смотри, — порхающий клинок гипнотизировал, высасывал крупицы воли неярким блеском полированных граней под солнцем. — Дружки тебе не помогут. Не успеют.

— Да… госпожа, — проскрипел баронский челядин, опустив глаза и горбясь, чтобы казаться меньше. Он зашарил рукой, стараясь нащупать чекан вслепую, не глядеть на оружие. — Как пожелаете…

Былое…

— Фу, бретерская школа, — прогудел Чернхау, тряся кудлатой бородой.

Весь первый этаж немаленького дома занимал тренировочный зал. Он удивительным образом походил на тот, что был у покойного Фигуэредо — такая же обстановка, инвентарь, щиты с росписями линий атак и уязвимостей всевозможных противников. Только размером больше, чисто выметен и хорошо освещен благодаря настежь открытым окнам на солнечной стороне. В рамах не имелось ни стекол, ни пузырей, так что в холода здесь, наверное, было зябко. Надо полагать, мастер относился к тем, кто считает, что мясо, включая учеников, лучше сохраняется на морозе. А еще на полу не было расчерченных кругов и схем Шагов.

— Да, — задрав подбородок и опустив деревянный меч, согласилась потенциальная ученица. Ее доверие к могучему деду падало с каждой секундой. — И что?

— Да ничего, — пожал плечами Чернхау. При его размерах это выглядело, как попытка разорвать рубаху напряжением мышц, почти успешная. — Тоже умение, как бы так сказать

Он обошел женщину кругом, буквально ощупывая острым, внимательным взглядом.

— Монетка есть? — неожиданно спросил он.

— Ну… есть.

«Но ты ее пока не заслужил» — продолжила она про себя. — «И, наверное, уже не заработаешь. Хотя, за потраченное время стоит что-то дать. Ради сохранения репутации»

— Положи на ладонь.

Елена, поджав губу, подняла руку с грошиком, монетка была целой, почти не обрезанной и почти хорошей. Пару лет назад она шла бы по разряду «ну так себе», продавец принял бы, но косо, и за спиной пошли бы шепотки. Сейчас тот же грош считался очень даже приемлемым — порча монеты стала повальной и катастрофической.

Что случилось дальше, фехтовальщица не поняла. Будто ветерок пронесся секундным вихрем. Чернхау сделал некое действие, причем Елена успела заметить, как движется плечо, а за остальным не уследила даже рефлекторно. Женщина судорожно стиснула кулак. Пустой.

— Но… как?..

— Повторим? — жизнерадостно предложил мастер фехтовальных и атлетических умений.

— Давай! — сердито и азартно приняла вызов Елена. Такого щелчка по самолюбию фехтовальщицы она не получала, наверное, с того дня, когда Кай на пустошах трижды подряд «умыл» ее, показав, что плохонький навык спортивной рапиры ничего не стоит в мире настоящего оружия и неподдельной смерти.

То же самое повторилось еще четырежды. Женщина или давала «фальстарт», или попросту не успевала сжать пальцы. Седой дядька с тяжелой походкой старого и нездорового человека, действовал натурально быстрее мысли. Он опережал даже еленины рефлексы, отточенные двумя великими учителями, а также годами практики.

— Как⁈ — вновь изумилась женщина, поняв, что это системный провал, а не повторяющаяся удача соперника.

— Ну, как бы так сказать, — хмыкнул вновь Чернхау. — Смысл не в том, чтобы тебя как-то унизить. Я это каждый раз повторяю. С каждым новым учеником. Им серьезности прибавляет. Тебе прибавило? Или все еще думаешь: «чему старик меня выучит?»

Он так смешно спародировал, что Елена против воли улыбнулась. И спросила:

— Но с чего ты живешь?

Она обвела рукой зал, подразумевая дом в целом.

— Тут же в городе ни рыцарей толковых, ни жонглеров, ни бретеров.

— Я же сказал, бретеры фу, — откликнулся Чернхау без обиды, явив новую разновидность иронической улыбки. — Я их, как бы так сказать, не учу. И раньше не учил. Зряшная трата времени. Они ж одноразовые. Ну, кроме самых-самых, вроде твоего… товарища.

Он обеими руками зачесал назад мощную гриву.

— Иногда ко мне заходят люди понимающие. С протекцией и золотом. Но по большей части глупцы, которые решили подуэлировать, — пояснил он. — Это сейчас тут тихо. Обычно в городе не протолкнуться от разного пришлого люда. А где мужчины при деньгах и оружии, там все время что-нибудь случается этакое. Глупое и дурное. Как бы так сказать, слово за слово, мессером по столу, вызовами покидались. Затем поняли, что страшно, из ран кровь течет, убить могут, и вообще мама-папа дома ждут. Тогда бегут ко мне и просят показать…

Чернхау фыркнул, демонстрируя непередаваемое снисходительное презрение.

— … Секретный приемчик.

— И показываешь? — Елена уже и сама улыбалась во весь рот.

— А как же. Задорого. И еще разному их учу, насколько времени хватит. Сплошной профит. Если ученик победил, то счастлив и доволен правильным вложением средств. Если нет, так и рекламацию некому выставлять.

— Профит, — повторила женщина.

— Ну да ладно, — посерьезнел Чернхау. — Потехе час. Как бы так сказать, что я тут вижу…

Он вновь обошел ее по часовой стрелке.

— Бретерская школа, — заговорил он уже серьезно, без иронии, без улыбки, с дотошностью медика или ювелира, озирающего поле деятельности сквозь лупу. — Отменная. Но глуповатая.

Елена хотела оскорбиться, но разумно решила, что сначала все же стоит выслушать. Грош на ладони, снятый пять раз, вынуждал ко вниманию.

— Почему глуповатая, — фехтмейстер будто читал ее мысли. — Потому что, как бы так сказать, слишком уж заточенная на узкие условия. Что имеем как итог? В одном случае ты королева боя. А потом… — он щелкнул пальцами, которыми только подковы гнуть. — Приходишь ко мне и говоришь, что против бронного не стоишь. Как бы так сказать, не просто так ведь решила и пришла?

— Ну… верно, — через силу признала Елена, поскольку возражать против очевидного было как-то глупо. Очень в тему беседы заныла давно зажившая мочка уха, из которой в бою за Чернуху вырвала кусочек острая щепка.

— Шпилька эта, — мастер показал на меч Елены в простых ножнах на поясе. — Неплохо. Обоеручность, одобряю. Под вторую руку баклер или кинжал?

— И то, и другое. Но чаще кинжал.

— Угу, — кивнул Чернхау. — Разумно. Чтобы в ближний бой и разную борьбу всякие там не совались.

— Разумно, — повторил он. — И все-таки недостаточно. Мессером умеешь махать?

— Умею! — вновь почти оскорбилась Елена. — С него и начинала.

— Обухом через протяг «на-от себя» можешь парировать?

— Э-э-э… — замялась фехтовальщица, стараясь быстро вспомнить, что из преподанной науки клинка подходит под описание.

— Значит, не умеешь, — подытожил седой великан. — Что ж, буду, как бы так сказать, тебя учить двум вещам. Хотя… — он критически обозрел потенциальную ученицу. — Пожалуй, трем. Первое — шест. То есть посох. Это для общего развития, укрепления плеч и всего прочего. Умеешь махать длинной палкой, значит, и остальное как-нибудь само собой получится. Второе — тесак.

Он сделал паузу, короткую, словно ждал, что ученица опять начнет спорить. Елена промолчала, внемля.

— Тесак, — повторил мастер. — Только не по-бретерски, а по-человечески. Когда, как бы так сказать, идет молотилка, кругом порванные кишки летают, кровища фонтанами брызжет и надо не красиво тыкать насмерть, а отмахиваться на все стороны сразу. И посильнее. А третье…

Он кашлянул и расчесал, теперь не гриву, а бороду, видимо для разнообразия и симметрии.

— Третье сейчас и найдем… Прям как хотела. Чтобы кавалеру в железе не только «здравствуйте» сказать.

Он подошел к сундуку, что стоял впритык к стене, рядом с «болваном», открыл массивную крышку и загремел чем-то внутри.

— Во! Держи.

Резко, каким-то змеиным, бескостным движением великан бросил в Елену небольшой, но массивный предмет. Женщина машинально поймала, отступив на шаг. То был очень простой, но аккуратно и мастерски сделанный кавалерийский молот с небольшой рабочей частью. Четырехгранный, почти прямой клюв с одной стороны, такой же граненый молоток с другой. Никаких украшений, завитушек, только дерево, гладкое и темное от времени, а также множества прикосновений. И сталь. От качества работы прямо дух захватывало, на гладкой поверхности почти не было темных точек и черточек — неизбежных следов ручной ковки. Казалось, металл отливали в форме.

— Вот это? — с легкой растерянностью уточнила фехтовальщица. — Третье?..

— Да, как бы так сказать. Самое то для тебя. Молоточек хорош чем? — спросил мастер и сам же ответил. — Быстрый — если знаешь, как брать и как бить. Ухватистый — сунул за пояс и нормально будет. В «кошачьей драке» можно крестить головкой как Бог на душу положит. Куда не придется — размозжит. Не застрянет и не сломается о кость или железку. А клюв проломит любой доспех, что кирасу, что шлем. Как ты и хотела.

Елена взвесила чекан в руке, перекинула в левую ладонь, махнула для пробы, вспоминая Шарлея. Венсан Монгайар тоже пользовался не только бретерской саблей, но и боевым молотом, только побольше размером. А Жнеца плохим бойцом кажется, никто не именовал. Еще фехтовальщице вспомнился мрачный эпизод с «оружием пролетариата» в доме Баалы. Молоток, самый что ни на есть гражданский, тогда проявил себя отлично. Притом в разных ипостасях.

Пожалуй, слова Чернхау имели смысл.

И оружие у него было… аномальным, неправильным. Такой хороший чекан должен стоить очень дорого, а цена подразумевала «премиальное» обрамление — резьбу, тиснение проволокой, иную красоту. Чтобы не стыдно было взять достойному владельцу.

— А силы у меня хватит? — уточнила она. — Пробивать доспех с одной руки.

Елена трезво оценивала свои возможности. Она была крепче и сильнее многих мужчин и даже некоторых кавалеров. Но только некоторых. Проблемы женской конституции хоть и компенсировались отчасти навыками, сами по себе являлись неустранимыми.

— Я же сказал, — терпеливо произнес великан. — Если умеешь правильно бить. Не рукой, а всем туловом, проседая от пяток и задницы. Я научу.

— Когда начнем? — решилась ученица, теперь уже не потенциальная, а действующая.

— Куда-то спешишь?

— Да нет… вроде бы…

— Сейчас тогда и начнем.

— А деньги?

— Обманешь старика?

— Нет!

— Ну и славно. Потом решим, как бы так сказать. Молоточек носи. Выкупишь, если понравится. И еще…

Чернхау сдвинул кустистые брови. В очередной раз просканировал женщину внимательным взглядом и сообщил:

— Броня тебе нужна.

— Кольчуги не люблю, — отозвалась Елена, которая уже не раз думала о том. — Слишком тяжело.

— «Колечек» тебе не нужно, — согласился мастер. — Но коль ты ждешь махаловку с «бронелобом», ватника недостаточно. «Смоляная» кираса больше всего подошла бы, легкая штука, удобная. Но здесь их не делают. А выписывать из Малэрсида без мерки…

— Не нужно Малэрсида! — Елена отреагировала чуть быстрее и энергичнее необходимого. Чернхау, кажется, немного удивился, но комментировать не стал.

— Значит, кожа, — подвел он итог. — Свинячья, конечно, малость не того, но за неимением горничной…

— А разве есть в Дре-Фейхане платнер? Пусть и «кожаный»? — удивилась Елена. Она думала, что знает все цеха и всех мастеров Свинограда

— Нету. Но это, смотря, кто и как попросит, — улыбнулся в бороду фехтмейстер и атлет. — А теперь отложи молоточек. Вон туда, верно. Помаши для разгону древком. Оно у нас, как бы так сказать, за шест и посох будет пока.

Обычай подслащивать любую пищу, в том числе и мясо, вполне реальный. В частности обильно посыпать сахаром жаркое любил небезызвестный Генрих VIII. Так и докушался, судя по известным симптомам, до того самого диабета.