Справедливость для всех

Эпилог

Вот и закончилось это путешествие длиной в жизнь. Двадцать первая «официальная» книга… Не выдающееся достижение, однако все же неплохо за 16 лет написания неформата. И это первая книга, которую я постарался писать и выкладывать по достаточно строгому плану. Спасибо Зубкову, его опыт и полезные мысли весьма дисциплинируют.

Однако и то, и другое (то есть упорядоченные писание и «прода») вышло… так себе. Вместо компактного тома в ~ 500.000 знаков получилось в два раза больше (то есть 2.5 стандартных романа АТ за 200 рублей, я просто благотворитель!)

А про регулярность мне уже многократно нассали в кипу здесь написали всевозможных дружелюбных слов. Что тут сказать… Крыть нечем, все по делу сказано. Я старался, превозмогая суровое бытие и борьбу за существование, однако не всегда успешно.

Тем не менее, подводя итоги, скажу, что сие был крайне полезный опыт. Я его всесторонне обдумал, и дальше будет лучше. Упорядоченнее, качественнее, меньше и дороже [МВАХАХА!!!]

А пока… благодарю, что дошли со мной и со «Справедливостью» до самого финала. Следующая книга ориентировочно будет называться «Его Величество», она уже пишется и будет выложена в конце этого года. Но это не повод унывать и переживать синдром отмены регулярной дозы Николаева! Ибо вас, как уже было сказано (и все же я напомню) ждут:

https://author.today/work/527450

и

https://author.today/work/567347

Се книги добрые, весьма прелюбопытно писаные и зело душеполезные!

И, после краткого, но душевного послесловия и напутствия, мы закрываем эту страницу Истории… Эпилогом.

В мире существует множество разных мест. Холодные, теплые и жаркие. Дикие, обжитые, перенаселенные. Приятные, терпимые, отвратительные. Скучные, нейтральные, интересные… «Тысячи их!», как сказали бы в иной вселенной несуществующие люди.

В одно из интересных мест мы сейчас и устремим взгляд.

Располагалось оно вроде бы на отшибе от городов и прочих крупных селений, однако не настолько, чтобы зваться глушью. Дороги проходили в самый раз на таком расстоянии, чтобы путник с легкостью как добрался, так и выбрался отсюда, однако посторонние люди не докучали суетными заботами. Место нельзя назвать ни усадьбой, ни замком, хотя жить и работать здесь было удобно, а при необходимости оно выдерживало достаточно серьезную осаду (имелись прецеденты).

Маленький садик в теплые сезоны обеспечивал хорошее настроение, отдых уставшему взгляду и покой для разума, утомленного тяжкими думами. Впрочем, и теперь, на рубеже зимы и весны, тут было весьма уютно. Особенно если запастись мягкой подушкой, теплым пледом и чашей подогретого вина с пряностями.

Человек, сидевший на скамейке у покосившегося столика, был очень стар и лыс уже природным, естественным образом (хотя и брил голову без малого полвека, с той поры, как надел простой черный халат). Старик сидел, прихлебывал вино и смотрел на закат блеклым взором подслеповатых глаз. Может быть, разные думы отягощали его разум, а может быть, лысый дед медитировал, утопая в блаженном безмыслии, пока с одной стороны неба выкатывалась серебряная луна, а другую освещало напоследок багровым отсветом уходящее солнце.

За стеной простучали копыта, зазвучали отрывистые, резкие слова команд, звякнула сталь. Обозначилась некая суета и движение. Старик молчал и, кажется, даже не моргал. Он сохранял неподвижность, когда в незаметную калитку, оплетенную засохшим, ломким плющом прошла высокая строгая женщина. Пожалуй, слишком высокая, слишком строгая, чтобы казаться приятной в общении, да и просто хорошим человеком. С коротким ежиком седеющих волос и пронзительным взглядом карих глаз.

Женщина, не здороваясь и вообще сохраняя молчание, поставила на кривой столик небольшую жаровенку, взяла из старческих рук чашу с вином и поместила на решетку, чтобы подогреть напиток. Села напротив старика, запахнула плотнее толстый теплый плащ, отчасти похожий на халат служителя Церкви Единого.

С минуту два человека просто сидели, молча, глядя в никуда, как добрые товарищи, которым нет нужды говорить много и не по делу. Старик вытянул тощую руку и отпил глоток теплого вина. Лишь после этого заговорил, будто продолжил только что начатый разговор, хотя в действительности женщина и лысый общались последний раз вживую полгода назад. Дальше они лишь обменивались посланиями с голубиной почтой и особо доверенными курьерами.

— Интересные времена подступают.

Коротко стриженая лишь кивнула. На лице у нее блуждала едва заметная улыбка человека, проведшего много времени в пути, куда больше, чем хотелось бы. А теперь наслаждавшегося минутами покоя и отдыха.

— Закатный юг запылал, — продолжил старик, глотнув еще. — Судя по всему, это уже не пиратские набеги. Не тревожащие уколы. Грядет полноценное вторжение. Сальтолучард сделал свой ход.

Женщина кивнула, снова безмолвно.

— Неразумно, — вздохнул старик. — Нерасчетливо… островные слишком привыкли, что им все удается, в любом начинании улыбается фортуна. Они все еще воспринимают военное предприятие как деловую, коммерческую операцию. Все еще не понимают, что война — стрела с зубцами. Входит легко, а вот извлечь…

Он умолк.

— Королева Сибуайенн-Карнавон отправилась к императору, — сообщила женщина. Голос у нее был четкий, резкий и неприятный, будто посаженный годами командного крика. — Намеревается просить о помощи, ссылаясь на коронацию и присягу Хлебодара. Своими силами тетрархия не удержится. Нет солдат, денег и хлеба.

— Как предсказуемо, — брюзжал старик. — Сначала Пайт и жадные графья тащили все под себя. Грабили тетрархию ради одной столицы и дележки ее прибылей. А теперь со вселенским удивлением открывают, что если отворачиваться раз за разом от нужд малых сих, однажды и они отвернутся. Уже от тебя.

Лысый тяжело вздохнул и добавил, качая головой с видом человека, глубоко опечаленного неправдой мира:

— В наши суровые, тяжкие времена пора уже спрашивать: «какому именно императору?»

— Артиго еще не предъявил права на корону, — заметила визитерша, поправляя воротник плаща. — Временами к мальчишке обращаются… надлежащим образом. Но это пока не вошло в привычку.

— Это неизбежно, — пожал костистыми плечами лысый. — Вопрос времени. И скорого, я бы сказал.

Он сделал еще глоток, поставил чашу обратно и посмотрел на женщину, прямо, требовательно, строго. Она правильно поняла немое указание и заговорила, по-прежнему четко и лаконично, как опытный солдат:

— Артиго сотоварищи не собирались оставаться в Дре-Фейхане. Во всяком случае, они вели себя подобным образом.

Лысый старец покивал, мелко и медленно, будто соотнося услышанное с размышлениями по этому поводу и установив некое тождество. Затем последовал более глубокий кивок — немой приказ говорить дальше.

— Снаряжение и прочая подготовка указывали на долгий поход в не слишком обжитых местах. Без телег, только с лошадьми. Но затем неожиданно появился новый человек. Я его не знаю. Зарисовала герб, сейчас отдала архивариусам. Может быть, узнают.

— Любопытно… — протянул старик. — Рискну предположить, кто это… но, впрочем, лучше подождать опознания. Дальше.

— Их планы после существенно изменились. Но… — женщина запнулась. — У них очень замкнутый круг. Доверяют лишь своим. Не смогла проникнуть. Рискну предположить, что раньше они хотели отправиться на Пустоши. Это предсказуемо и правильно, там легче затеряться. Но затем вдруг передумали. Они стали закупать больше припасов. Запаслись телегами. Заказали еще оружие и доспехи. Так, словно у них прибавилось денег, а впереди забрезжил шанс большой драки.

— Еще прибавилось средств? В придачу к награбленному в Фейхане?

— Да. Опять же рискну предположить, что нежданный визитер привез им деньги. Судя по новым тратам — много. Золото.

— Понятно… Ты не стала общаться с нашими… друзьями?

— Нет, — покачала головой рассказчица. — Вы же строго запретили.

Судя по выражению худого лица с резкими чертами, женщина такое указание весьма не одобряла, но мнение по этому поводу оставила при себе.

— Это хорошо, — по тону и словам было непонятно, что именно одобряет лысый, описанную диспозицию или выполнение своего приказа, но выглядел старик достаточно умиротворенно.

— Вы меня вызвали, я здесь, — констатировала женщина, замерев, как часовой, ждущий смены.

— Итак, — негромко и внушительно вымолвил пожилой человек. — Артиго и его несмешные друзья взобрались на очередную ступеньку.

— Не понимаю…

— Это прискорбно, — строго вздохнул патриарх. — В твоем положении уже пора не только предоставлять иным пищу для размышлений, но и самой делать выводы. Если бы чаще и старательнее упражняла разум, то сама пришла бы к правильным заключениям. За два с лишним года мальчик прошел весьма долгий путь. Полагаю, скоро он деятельно вступит в борьбу за место в Ойкумене.

— Ему двенадцать лет, — скептически заметила седая. — Или тринадцать… И он окружен сбродом. Это верный сброд, следует признать. Но все же…

— Забавно, — хмыкнул патриарх. — Я смотрю твоими глазами, но, получается, вижу больше тебя. Впрочем… Господь учит нас бежать греха чванства и самодовольства… Так что поглядим. Быть может, права окажешься ты, — он подумал немного и добавил, скривив тонкие бледные губы в загадочной усмешке. — Или нет…

Они снова помолчали. Солнце почти скрылось за горизонтом, но луна этой ночью выдалась особенно яркой, а небо чистым, поэтому было светло, как в сумрачный день. Подул неприятный, холодный ветер, будто напоминая, что весна близка лишь сообразно календарю. Старик вновь начал расспросы без подготовки, как само собой разумеющееся. Он говорил очень спокойно, размеренно, тихо, будто шевеление губами утомляло, являлось неприятной обязанностью. Лишь тот, кто хорошо знал старца много лет, способен был распознать неуловимую нотку жадного любопытства в его словах.

— Ты долго следовала за ними… Что-нибудь подтверждает или, быть может, опровергает наши… представления о возможном?

Женщина продолжительно и честно подумала над ответом, ибо старые правила разумно указывают, что поспешность в значимых надобностях мостит гладкую дорогу в объятия Ювелира. Наконец осторожно, тщательно подбирая слова, вымолвила, зная, что ее заминки и колебания будут восприняты верно. Как старание изложить суть наиболее точно и полно, а не постыдная неуверенность малознания:

— Не было ни знамений, ни примет либо иных знаков. Во всяком случае, ничего такого, что можно истолковать подобным образом. Если им везло, это выглядело как везение, а не помощь… свыше. Когда они обращали себе на пользу какие-либо обстоятельства, я тоже не усматривала чудесных признаков. Вопрос… не разрешен.

— Являла ли известная тебе персона некие особенные свойства или качества?

— Ожесточение, переходящее в свирепость, — почти без промедления отозвалась седая. — Но качества те обоснованы предшествующими событиями. Ее сердце леденеет, сие однозначно и неопровержимо. Но я не могу сказать… пока… склоняется ли душа ко злу. Или же закаляется подобно слитку в горне.

Седая закусила губу, как человек, сомневающийся в том, следует ли высказывать идею, что вертится на языке. Но все же решилась, как в прорубь шагнула, вымолвив сокровенное, то, чего не следует упоминать всуе, без крайней надобности:

— Она никак и ничем не проявила качества ни Того, кто Спасает, ни Того, кто Хранит. Пока ее путь, это путь человека, претерпевающего удары судьбы и с некоторых пор готового разить в ответ. Не более. Но… и не менее.

Старик пожевал губами, медленно сказал:

— Что ж, Воля Господня проявляется многими способами. Кои непостижимы слабому разуму смертных. Если мы не видим знаков Его намерений, сие не говорит о том, что намерений не существует. Равно как и наоборот.

Он медленно, будто с неуверенностью, на самом же деле преодолевая дрожь в больных руках, извлек из-за ворота стеганого халата стальное кольцо на стальной же цепочке, без перекладин, звезд и прочих атрибутов, которыми столь часто злоупотребляли служители Церкви. Искренне, без показной набожности поцеловал символ Веры и Служения. Сжал кольцо в кулаке, несмотря на боль в артритных суставах.

Скрипя кожаными тапочками по свежему снегу, тихонько подошел незаметный, безликий помощник. Бросил взгляд на седую женщину и, увидев слабый кивок хозяина, дескать, при ней можно, прошелестел бесплотным голосом:

— Символы и цвета опознаны. Это аусф Весмоны.

Он замер в готовности дать исчерпывающую справку, но старик лишь махнул кулаком с кольцом, повелевая удалиться. Женщина виновато потупилась, старик покачал головой.

— Стыдно, моя дорогая, стыдно! Понятно, что нельзя выучить все гербы всех благородных семей. Но уж хотя бы приличных графов можно знать!

Они помолчали немного.

— Итак, Адемар аусф Весмон лично посетил Артиго и… персону, — констатировала женщина, делая вид, что конфузии не случилось. — Очевидно, передал им золото и убедил сменить цели. Восходный Север начал свою игру? Тетрархия готовится к войне с императором… И Пять Семей хотят заставить Оттовио распылить силы?

— Возможно, — кивнул старик. — Возможно… Это следует обдумать. Что ж, ступай.

— Когда я закончу отчет… что мне делать дальше? Возвратиться на север и далее следовать за… персоной?

— Нет.

— Может быть, отозвать наших друзей?.. — рискнула предложить седовласая. — Искупающих великие грехи без того мало. Очень мало. А в скором грядущем истинный Дом Господень будет нуждаться в крепкой защите. Артиго и его… — она хотела вымолвить «сброд», но удержалась. — Спутники теперь вполне многочисленны и сильны. Персона также многому выучилась и уже не столь беспомощна, как прежде.

— Нет, — повторил старик. — Воля Господня пока не определена. Весы замерли в неустойчивом колебании. Пусть все останется как есть. Мы же будем терпеливо наблюдать в ожидании знамений, что укажут на Его истинное пожелание и намерение… Что же касается тебя… Мильвесс.

— Столица? — недоуменно уточнила седая.

— Да. Тайдиддо… Земля тысячи источников… Никто не умеет воевать зимой, но весна уже не за горами. Тепло принесет большие заботы. И великие потрясения. Узел сей завязывается в столице, и мне понадобится там свидетель и посланник, чьим глазам и ушам я доверяю безоглядно.

— Но Артиго… и Персона…

— Предоставим эту компанию их собственным делам и последствиям оных, — решительно подытожил старик. — Пока. Забудь о них.

Неподалеку зазвенели колокола, возвещая перемену стражи, а также близость молитвы. Негромко перекликалась и бряцала оружием сменяющаяся охрана.

— Этот год пройдет под знаком новой войны. Войны Справедливого и «Огненной реки», — пробормотал в глубокой задумчивости старик. — И хотел бы я сказать… хотел бы я надеяться, что на том закончатся великие события. Но, боюсь, Пантократор желает испытать свое лучшее и последнее творение полной мерой, просеять частым бреднем, не пропустив без надлежащей пробации ни единой души… Тело же Церкви страдает хворями. Управители ее погрязли в греховных помыслах и деяниях. Они более не заступники перед Ним за всех смертных. А это значит, что нам следует быть осторожными. Внимательными. Незаметными. Осведомленными. И… готовыми.

— Я отправлюсь в дорогу незамедлительно, — кивнула женщина, приняв указание. — Как только закончу описание всего, чему была свидетелем.

— Да. Ступай.

Седая молча встала и ушла, по-прежнему кутаясь в плащ. Лысый старик посидел немного, провожая немигающим взглядом последние лучи солнца. Луна катилась по небу, источая бледный, мертвый свет, не дающий теней. И только сейчас, только перед самим собой, в абсолютной уверенности, что никому не дано услышать сказанное, патриарх тихо-тихо прошептал:

— Не к добру ты вернулась, Художница… не к добру…

К О Н Е Ц