Справедливость для всех

Глава 2 Чудеса медицины

Сейчас…

В мире без часов и электричества жизнь протекает в соответствии с солнечным ритмом. Лето — ранний подъем, поздний сон и много работы. Холодная пора — наоборот, однако работы не меньше, просто она другая. На дворе стояла поздняя осень, на самом краю зимы, так что дневное светило выползало из-за горизонта медленно и нехотя. Бледный свет почти не давал теней и казался таким же пыльным, траченным как «гостевая зала».

С первыми лучами в дверь, не стучась, зашел слуга с «завтраком», и между ног утреннего визитера скользнул фенек-мышелов, да так и остался, привлеченный новыми людьми с непривычным запахом.

— В следующий раз ты постучишь с той стороны, дождешься ответа и лишь после этого войдешь, — холодно приказала Елена.

Слуга хмыкнул и что-то буркнул под нос. Бретер молча размял пальцы, и лакей, как человек привычный к произволу вышестоящих и неизбежным тумакам, тут же сменил манеру поведения.

— Конечно, конечно, как пожелают господа… — залебезил он, глядя снизу вверх на Раньяна. Бретер, хоть и отощал по ходу тяжелого восстановления, оставался широкоплечим высоким и ощутимо опасным.

Впрочем, нерадивый слуга что-то еще бормотал про «наглых приблуд», но уже за дверью, когда догонять его было не по чину, а кидать прицельно тяжелые предметы — нереализуемо.

Кормили в замке более-менее приемлемо, с поправкой на простоту сельских нравов и голодную пору, когда экономить начинали еще с осени, чтобы не грызть жмых по весне. Печеный лук с солью и «потаж», то есть похлебка, предположительно густая и наваристая. На этот раз в пустеньком бульоне можно было найти капусту, репу, вездесущую брюкву, горсточку дробленой крупы, снова лук и немножко солонины. К еде прилагались две медные ложки, а также полотенце, больше похожее на марлю с крупными дырками. И ни крошки хлеба или иного хлебосодержащего продукта.

— Интересно, это нас так не уважают, что даже солонины на «хлебной тарелке» не дают? — подумала вслух Елена. — Или, в самом деле, считают каждое зернышко?

— То на это — сумрачно отозвался Раньян. Бретер говорил мало, как и ел, очевидно, не доверяя местным ни на грош и пребывая в готовности к разнообразным неприятностям.

— Мрачный ты, — укорила женщина. — Не жизнелюб.

Мужчина промолчал.

Как же все-таки не хватает котиков, подумала Елена. Вот за что их отменило злое мироздание по ходу магического катаклизма? Прямо космических размеров ошибка и несправедливость…

Лисичка, спрятавшаяся под серую, изъеденную временем и древоточцем табуретку, не утерпела, высунула любопытную мордочку. Она и в самом деле была почти лисьей, но с огромными ушами едва ли не в половину тела. Довольно милые зверьки, не котики, разумеется, но тоже симпатичные. Елена аккуратно кинула животинке немного солонины с краешка ложки. Мышелов с недоверием переводил взгляд черных глаз то на еду, то на притягательно-интересного и в то же время опасного великана. Розовый носик жил самостоятельной и очень бурной жизнью, с вожделением втягивая запах съестного. Елена опасение зверька понимала. Отношение аборигенов к домашней живности было строго утилитарным и развивалось по двум направлениям. Животное могло быть статусным объектом, обладание коим показывало богатство и могущество владельца. Или живым имуществом, которое должно было выполнять практические функции. Иногда то и другое смешивалось, например, ловчие птицы, загонные свиньи, дорогие лошади принадлежали обоим мирам сразу. Но в любом случае животное должно было приносить практическую пользу или, по крайней мере, хорошо выглядеть, как домашние свинки, которых зачастую держали знатные дамы. Когда польза исчерпывалась, питомца в лучшем случае безжалостно выгоняли. Примеры обратного встречались исчезающе редко, почти всегда это были славные боевые кони, чудом пережившие десятки боев и ставшие для покрытых шрамами владельцев ближе, чем родня.

— На, кусни, бедняга, — Елена бросила еще несколько волоконцев мяса, все равно есть этот, прости господи, «продукт», чудовищно твердый и соленый даже несмотря на варку, не представлялось возможным.

— И тебе не советую, — сказала она Раньяну. — Сколько у тебя зубов осталось?

— Тридцать, — без запинки отозвался мужчина и с подозрением глянул на подругу. — А что?

— А где еще два? — ответила вопросом на вопрос Елена, заинтригованная внезапным поворотом беседы. Она уже привыкла, что наличие всех зубов, а тем более хорошее их состояние это особый отличительный признак. Но применить общее знание на бретера ей раньше как-то не приходило в голову. По крайней мере, передние зубы у меченосца были на месте, при поцелуях то же вроде…

Она смутилась и даже чуточку покраснела.

— Выбили по молодости, — пожал одним, более целым и здоровым плечом бретер. — Было дело…

— В драке?

— Шестопером получил, — кратко сообщил Раньян. — Решил, что достаточно ловок и силен. Полез в схватку, которую стоило обойти десятой дорогой.

— Э-э-э…

Елена замялась, разглядывая по-новому, кажется, так хорошо знакомое лицо спутника. Еще по опыту медика с Пустошей она знала, какие последствия оставляет соприкосновение физиономии, даже очень крепкой, с разными видами палок-убивалок.

— Магия, — все также лаконично сказал бретер.

— У тебя хватило на нее золота? — искренне удивилась Елена.

— Нет, — ответы Раньяна становились короче и короче. Подумав несколько мгновений, он все же дополнил. — Так получилось. Прихоть волшебни… ка.

От слуха Елены не ускользнула едва уловимая заминка на последнем слоге. Строго посмотрев на мужчину, она спросила, хмурясь с показной сердитостью и ревностью:

— Волшебница?

Раньян покосился на лекарку, машинально подняв ложку характерным жестом, будто готовился парировать атаку. Тем временем, увидев, что великаны заняты своими делами, лисичка тихо выскользнула из-под стула и, метя пол хвостиком, жадно схватила угощение. Потащила обратно, заурчала, поскуливая, совсем как маленькая собачонка, поедая нежданную добычу.

— Это было давно, — сказал, наконец, бретер. — Мне сказочно повезло. И то происшествие вылечило меня от самоуверенности. Тогда я понял, что нет смысла дальше держаться за рукоять меча, если не желаешь стать лучшим из лучших. Потому что в нашем ремесле обычные бойцы заканчивают одинаково. Просто кто-то раньше, кто-то позже. Но разные пути ведут к одним воротам. И отнюдь не в счастливую привольную жизнь.

— Хороший ответ, — улыбнулась Елена. — Но я-то задала иной вопрос…

Женщина оставила недоеденную похлебку, решив, что хватит испытывать вкусовые рецепторы и желудочно-кишечный тракт. Встала, подошла к мужчине и провела руками по шее, спускаясь на плечи. Раньян едва заметно вздрогнул, будто у женщины были холодные руки. Временами он странно реагировал на ее прикосновения. Елена быстро и уверенно прощупала мышцы, отмечая узелки напряжения, которые попробовала размять, но бретер все-таки держался, как хорошо закрученная пружина.

— Вечером надо будет сделать тебе нормальный массаж, — решила вслух лекарка.

— Не стоит, — отозвался Раньян. — Мы не в безопасности.

К стыду своему только сейчас Елена заметила длинную палку, вроде бы из дуба, наверное, бывшую гардину. Она как бы случайно лежала на покосившемся столике, но схватить ее можно за один удар сердца. Вчера гардины тут не было. Бретер не терял времени напрасно.

— Нас не разоружили полностью, ножи оставили, — напомнила фехтовальщица, продолжая разогревать и разглаживать «тугую» мышцу. — И ночевали мы не в подвале.

— Это пока.

— Мракодумец, — Елена с недовольством хлопнула мужчину по спине и отступила на шаг. — Хорошо, как скажешь. Не будет массажа.

Раньян покосился через плечо. Со стороны лицо бретера оставалось непроницаемым, взгляд мертвым, но женщина знала мужчину довольно давно и хорошо, чтобы отметить следы заботы и тревоги. От этого стало чуточку теплее на душе. Пусть кругом действительно царит опасность, и смерть в любой момент может войти без стука, все-таки хорошо, когда рядом тот, кому ты дорога.

Особенно если этот кто-то — Чума, способный даже в нынешнем, далеко не лучшем состоянии, без верной сабли, творить кровавые чудеса.

Елена хотела ответить, сказать что-нибудь хорошее и ободряющее, однако не успела.

Первой забеспокоилась лисичка. С тонким писком она забилась подальше в свалку старой мебели, затихла как безмолвный призрак. Затем снаружи донеслись шаги, не одного человека, тяжелые и уверенные. Елене даже показалось, что слышится знакомое глухое постукивание деревянных гвоздиков. Раньян вздохнул, поднялся с табуретки, повел широкими плечами, как борец, готовый к поединку, или штангист, намеревающийся взять рекордный вес. Елена встала рядом и чуть позади, за плечом, так, чтобы прикрыть более слабую сторону в случае… чего-нибудь.

Ей опять стало очень-очень страшно. И вновь женщина победила страх, загнав его подальше, туда, где паника и ужас никак не мешали сразиться, пусть даже без надежды на победу или хотя бы жизнь.

Барон пнул дверь, не тратя время и вежливость на то, чтобы аккуратно ее открыть. За плечами Ауффарта виднелось две рожи баронских дружинников. Судя по шагам, еще один-два остались в коридоре.

— Ваша милость, — Елена и Раньян одновременно склонили головы. Впрочем, куда менее старательно и глубоко, нежели минувшим вечером.

— И как же мне к вам обращаться? — скривился Молнар вместо приветствия.

Елена с огромным трудом удержалась от того, чтобы покоситься на бретера в ожидании поддержки или хотя бы немого одобрения. Это было естественно, нормально и в то же время сыграло бы против нее, как главного переговорщика.

— Интересный вопрос. Я обсуждала его с одним… правоведом.

— Шапюйи? — без всякого почтения перебил барон.

— Да, — Елена сделала вид, что не заметила хамства собеседника.

Дружинные физиономии начали меняться, с опасливого и в то же время энергичного ожидания на тоскливое уныние. Кажется, они ждали чего-то иного, видать барон их не предупредил о своих намерениях или в последний момент передумал.

— Севин Шапюйи сказал, что наше… положение представляет собой любопытный юридический казус. «Фамильяр» это не слуга, не вассал и даже не самый доверенный исполнитель. По сути, нарекая кого-либо таким образом, император, конге или надор называют имярека своим самым близким другом. Связывает узами, что крепче родственных и клятвенных. Понятное дело, у королей, императоров и герцогов не может быть столь приближенных людей без соответствующего титула. Поэтому не было смысла оговаривать специальное обращение, ведь фамильяр по сути вещей всегда дворянин. Притом не из худородных.

— Вы не дворяне, — вновь отметил барон, глядя неприятно и недобро.

— Да, — согласилась Елена. — Аномалия. Небывалое. Так что вопрос открытый и очень интересный для глоссаторов и герольдмейстеров. Но, — она ответила Ауффарту столь же прямым, недобрым взглядом. — Сказанное прежде остается в силе. Я пришла не для того, чтобы поздороваться и пожелать доброго здравия. Я несу весть от моего повелителя и здесь исполняю роль его голоса.

— Насколько ты…

Барон как бы осекся, не спуская взгляда с женщины. Тяжелого, немигающего, истинно баронского. Сделал паузу, вроде исследователя, ткнувшего палкой в улей и ждущего — что же теперь будет, какова последует реакция? Елена молчала. Игра в переглядывание затягивалась по принципу «кто первый моргнет или скажет, тот проиграл». Раньян, старательно делая вид, что не понимает суть этого перетягивания, сдвинулся чуть в сторону, ближе к заветной палке. Дружинники, хоть и были типичными «дуболомами с деревни», тоже не пальцем деланы — напряглись, готовые действовать по малейшему сигналу, а то и без оного.

Чем бы это все закончилось, бог знает, однако за окном уронили жестяное ведро, кто-то заорал дурным голосом, что коровы осенью и так доятся хуже козлов. Что если хозяйке не хватит на ее любимый молочный суп с рыбой, с дурной бабы спустят шкуру солеными розгами. Дурная баба в долгу не осталась, визгливо ответила и понеслось.

Поначалу все дружно вздрогнули, а Елена испытала мгновенный приступ нешуточного страха — вот сейчас Раньян сорвется и пойдет всех молотить гардиной, а затем и отнятым клинком. Вот и все — полный крах и провал. Даже если удастся положить барона и — истинное чудо — вырваться живыми, дело останется несделанным. Но бретер хоть и дернулся как ужаленный, сумел удержаться.

Все начали переглядываться, даже чуточку виновато, будто удивляясь: чего это мы тут едва не устроили всякое безобразие?..

— Насколько вы можете говорить от имени господина Артиго? — спросил Ауффарт.

Елена поневоле восхитилась. Вот казалось бы — провинциальный барон, сугубо комический персонаж в городских былях и сказках. Тот, кому положено в политесах и куртуазностях не разбираться, исполняя роль «держиморды», без малого рыцаря-разбойника, который может лишь с воплями скакать впереди дружины, круша черепа булавой. Однако провинциальный али-ишпан вел себя как ловкий царедворец. Говорил «вы», но смотрел при этом в пространство между Еленой и Раньяном, так что непонятно, то ли уступил и вежественно обращался к переговорщице, то ли говорил сразу с обоими. И хоть упоминал Артиго с почтением, ни разу не назвал того по фамилии, дав как-то понять, что поддерживает или наоборот, отрицает претензии мальчика.

— Как положено фамильяру, — честно сказала Елена. — Его голос, это мой голос. Договор со мной в каждой букве, в каждом слове, это договор с Артиго Готдуа.

Молнар хорошо сделал вид, что не заметил услышанного насчет «Готдуа». Елена ожидала: вот сейчас барон отдаст приказ всех убить или наоборот, перейдет к переговорам. Но Ауффарт вновь удивил.

— Идем, — отрывисто полу-попросил полу-приказал он, обращаясь к женщине. — Нет! — Молнар остановил шагнувшего было мечника. — Только она.

Елена и бретер переглянулись, Раньян чуть склонил голову, словно бык, готовый поднять на рога подставившегося тореадора. Барон поджал губы как человек, вынуждаемый мирозданием к вещам, которые противны и неуместны, однако необходимы.

— Сначала одно дело, затем другое, — по-прежнему недовольно и отрывисто вымолвил он. — Сейчас мне нужен… — Молнар запнулся и все же выговорил, буквально выдавил через «не хочу». — Лекарь. Увижу, что молва не врет, тогда посмотрим… быть может, дойдет и до разговоров.

— Старые раны? — не удержалась от вопроса Елена, хотя и так было очевидно: сейчас она все узнает и увидит своими глазами.

— Это не мне, — мрачно и неожиданно грустно сказал Ауффарт. — Лекарь нужен… моей матери. Ты ведь лекарь?

Былое…

«Я лекарь…»

Комната, превращенная в медицинскую палату, была уютной, светлой, избавленной от всего лишнего и очень чистой. Еще бы, Елена долго старалась, самолично (ну, почти, разумеется, Витора изо всех сил помогала, да и горбун по прозвищу Крапивник не остался в стороне) приводя помещение к нужной кондиции. На Земле итог назвали бы, пожалуй, ВИП-палатой для элитного пациента. Здесь аналогов пока не было — состоятельные и знатные страдальцы лечились у себя дома, больницы же оставались уделом бедной публики.

«Да, я чертов лекарь…»

Стараясь не глядеть в лицо больного, Елена готовила перевязочный материал. Крапивник только что обдал стол кипятком и протирал его прокипяченной же тряпицей. Горбун, как правило, говорил немного и редко, стараясь меньше выспрашивать и больше повторять. Он будто копил вопросы, выдавая их в нечастых монологах, запоминая ответы дословно — деревенский костоправ был неграмотен, учиться считал уже поздним и ненужным, полагаясь исключительно на цепкий ум и крепкую память.

«И надо вести себя профессионально»

Раны Кадфаля затянулись достаточно, чтобы можно было снимать бинты, не отмачивая их каждый раз теплой водой. Однако не настолько, чтобы процесс шел безболезненно и легко. Сказывался возраст — искупитель давно оставил позади юность, и заживало на нем пусть хорошо, но медленно.

Делая работу, Крапивник постоянно, словно рак, одним глазом косил на «вьетнамский сундучок». Именно этот предмет завораживал сельского лекаря, заставлял буквально терять волю, как язычника у варварского алтаря. Почему было так — оставалось неизвестным. Просто факт и явление жизни.

Много мы прошли с этим сундучком, подумала Елена, снимая очередную повязку. О тюремной службе в Мильвессе не будем вспоминать, как и про шило в заднице Бадасса. Не те мемории, которыми следует гордиться и вообще лишний раз будить в памяти. С деревянным ящиком, полным инструментов и снадобий, уберегли мальчишку Артиго, остудив пылающие жаром легкие. Вытащили обратно, в мир живых, изрубленного Раньяна, причем дважды. Лечили после ночного боя в Чернухе практически всех бойцов, среди которых не было того, кто не получил хотя бы несколько ушибов. А Гамилла по сей день иногда кашляла, к счастью без крови. И с ним же резали, вскрывали, шили изломанного Кадфаля. Параклет благослови, кажется, и в этот раз успешно.

Кадфаль вновь закусил до крови губу, пока Елена проверяла состояние шин, удерживающих сломанную в трех местах ногу и обе руки. Искупитель молчал, и в молчании том лекарка слышала немой укор. Старый воин почти не говорил с того дня, как пришел в себя, на подступах к Дре-Фейхану, а Елена день за днем искала в душе смелость для откровенного разговора… и не находила, как ребенок, съевший варенье и прячущийся под кроватью.

Какие слова она могла сказать увечному Кадфалю, который теперь с трудом поднимал ложку, не то, что дубину? «Прости, это я виновата…»

Елена молчала, Кадфаль молчал, Витора и Крапивник тоже на слова не разменивались, предпочитая наблюдать и запоминать. Так и жили, лечась и всеми силами избегая трогать прошлое.

Елена осмотрела бугристые линии свежих шрамов, из которых самолично удаляла нитки. Ткани все еще имели воспаленный вид, однако не было ни гноя, ни дурного запаха — непременных спутников заражения, «гнилой крови». Одна нога стала короче другой, правая рука искривлена так, что ладонь постоянно вывернута назад и наружу… но, если будет на то воля божья, и в глубине плоти не скрылась какая-нибудь пакость вроде опухоли Дан-Шина, Кадфаль сохранит все члены и бОльшую часть подвижности.

Лекарка села на трехногий стульчик, выдохнула и опустила руки, чувствуя какую-то нездоровую, глубинную усталость. В памяти крутился очередной обрывок воспоминаний из прежней жизни, фраза «все, что мог…» из какого-то военного фильма.

«Все, что могла…»

— Ты будешь жить, — сказала она, впервые за долгие недели, посмотрев больному прямо в глаза. — Пантократор счел, что время для тебя еще не пришло.

Крапивник отступил на шаг вглубь комнаты, держа руки совсем как настоящий хирург, разведя локти и высоко подняв кисти, отдраенные грубейшим мылом. За дверью, в кухне, что-то тихонько напевала по своему обыкновению Витора, грея очередной котел с водой, чтобы немного позже вымыть пациента, точнее обтереть мокрыми полотенцами. На улице стучали деревянные подошвы, цокали подковы лошадки в телеге, и доносился мощный коллективный хрюк, пока еще далекий. Город буквально купался в радостном энтузиазме — впервые за две недели пригнали свинское стадо на осенний забой. Прежде подобное случалось раз в два-три дня.

Елена сложила руки ладонь в ладонь, чувствуя, как холодеют и дрожат пальцы. Помолчала немного, не сводя взгляда с лица больного, которое посерело, обвисло морщинистой кожей от страданий и долгого лечения.

«Взгляни на дело рук своих…»

— Прости меня, — сказала она с решимостью человека делающего шаг в ледяную прорубь.

Ничего не случилось. Вообще ничего. Искупитель по-прежнему лежал и по-прежнему смотрел на лекарку. Глаза его казались маленькими, запавшими как у покойника, белки стали желтоватыми, с лучиками багровых прожилок.

— Это я виновата. Все я…

Елена уронила голову на грудь, чувствуя, как подступают к горлу слезы. Из чертогов памяти, словно демоны из адских врат, полезли воспоминания, образы прошлого. Кадфаль и Буазо, первая встреча. Долгий путь вместе, бок о бок, плечом к плечу. Все поровну, одна опасность и одна жизнь на всю компанию. Цирк, Пайт, безумный прорыв из города, корчащегося в огне бунта каждого против всех. Смерть Буазо, одинокая могила с памятными знаками, оставленными по обычаям и Ойкумены, и Земли. Чернуха и момент, когда рыжая лекарка приняла решение за всех, не понимая разницу между принципиальностью и эгоистичным самолюбованием. А потом другой момент, когда искупителя затоптал вражеский конь, разрывая плоть, ломая кости в теле, не прикрытом даже кольчугой.

— Кадфаль, я виновата, — лекарка нашла в себе силы не разрыдаться прямо здесь и даже вновь посмотреть в лицо искалеченному спутнику. — Прости меня.

— Да, ты виновата, — очень серьезно и глухо сказал искупитель, так что Елена чуть не подпрыгнула на табуретке. Прежде больной говорил от силы одно-два слова подряд, в основном «да» и «нет», отвечая на вопросы где и насколько сильно болит. Ну как говорил… скорее шептал. И вдруг…

— Ты виновата, — повторил Кадфаль, тихо и вполне разборчиво, кажется даже с мелкими искорками в глазах. Прямо как в начале совместного путешествия, когда искупитель был неизменно добродушен, ироничен и склонен к грубоватым, хоть и беззлобным шуткам, главным образом над Гавалем.

— Ты чему-нибудь научилась по этому опыту? — строго вопросил Кадфаль.

— О… да, — искренне выдохнула женщина. — Более чем.

— Ну и славно, — искупитель подмигнул ей, совсем как в прежние времена, хоть сейчас и казался мумией самого себя.

— А-а-а… но… — у Елены закончились слова.

— Хель, ты меня не заставляла, — очень серьезно вымолвил Кадфаль. Речь давалась больному с трудом, тем не менее, он пусть негромко, однако тщательно выговаривал каждое слово. — Я не слуга тебе и не сторож. Меня попросили приглядеть за тобой, не более того. Да, твой призыв был глупостью несусветной и несуразной. Но я ведь Искупитель, не забыла?

— Ох, — только и вздохнула женщина. В эти секунды она переживала катарсис невыразимых масштабов, приступ счастья и воодушевления сравнимый, должно быть, с религиозным.

— Когда мы ступаем на стезю искупления… Все мы знаем, что эта жизнь закончится не в постели у теплого очага, — с той же сосредоточенной, вдумчивой серьезностью молвил Кадфаль. — Мы грешники с черными, прогнившими душами. И желаем одного — омыть себя, содрать хотя бы часть застарелых грехов, словно гнилую коросту.

Впервые на памяти Елены мужик с дубиной палача говорил так длинно и складно, как образованный, почти что теолог. Кадфаль не то цитировал, не то излагал мысли, которые обдумывал очень, очень долго.

— Чернуха — место не лучше и не хуже других, чтобы там испытать свой дух и убить сколько-то ублюдков поганых во искупление грехов и ради милости Господней. Только Бог решает, закончился ли срок жизни каждой твари земной, и моя судьба в Его руках. Не в твоих.

— Ну… да, — сказала Елена, решив, что в таком виде местная религия очень даже нравится. Есть, как ни крути, хорошие моменты в слепой, нерассуждающей вере.

— Но больше так не делай, — не то попросил, не то посоветовал, не то приказал Искупитель. — Я готов к суду Господню. Но то я. А с тобой и другие люди идут.

— Да-да, — закивала женщина.

— Так что забудь и… — искупитель попробовал шевельнуться, тяжело задышал сквозь зубы. — Помоги. Где дубина?

— Здесь, — Елена подала больному его привычное орудие. Палица была массивной, словно залитая свинцом. Прямо кувалда какая-то.

Кадфаль обеими руками вцепился в убийственную палку, несмотря на боль в едва сросшихся костях, блаженно улыбнулся. Дрожащие пальцы, как у слепца, стали ощупывать твердую поверхность, испещренную многочисленными царапинами, выбоинами. Найдя свежий след, оставшийся после того как искупитель проломил с одного удара закрытую шафроном лошадиную голову, Кадфаль ухмыльнулся еще сильнее и пробормотал едва слышно что-то вроде «вот славно, очень славно…»

— Поможешь встать? — попросил он.

— Хммм… — Елена оценила состояние больного и решила, что можно попробовать. Жестом подозвала Крапивника и осторожно забрала у Кадфаля дубину.

— Ну, с божьей помощью, — прошипел искупитель, шевеля конечностями в лубках.

— Воистину, — отозвалась Елена, перекинув через плечо левую руку Кадфаля. Горбун захватил правую.

— Поднимаемся тихонько, — сказала Елена, и больной вновь прикусил губу, но упрямо начал вставать.

Хорошо-то как, подумала лекарка. Чудо как хорошо! Пожалуй, сегодня можно и еще одного пациента навестить. То есть не совсем пациента… Этого чудилу разве что в морг отвезти, то есть на ледник, а потом сразу в могилу. Но все же чем черт не шутит, вдруг получится на волне чуда?.. Сейчас немного позанимаемся тут восстановительной гимнастикой и… в хлев. Или где эта скотина нынче валяется.

Елена думала про хлев иносказательно, однако угадала с идеальной точностью. За осьмушку серебряной монетки городские мальчишки привели ее к цели, то есть пустующему хлеву. Свиней здесь давно уже не водилось, было сухо и относительно чисто, а также тепло.

Барон чудовищно храпел, зарывшись в охапку прелой соломы и прикрыв ноги плащом. Как обычно, Дьедонне источал ядреный запах химической лаборатории пополам с лавкой самогонщика, борода засохла и слиплась от рвоты и слюны. Если бы женщина умела рисовать, она взяла бы Коста в качестве модели для аллегорической картины «торжество искушения и порока». Но Елена рисовать не умела, поэтому лишь вздохнула и попросила Драуга принести ведро холодной воды. А лучше два.

Против ожиданий и кинематографических шаблонов оба ведра, опрокинутых на Коста, не возымели никаких последствий. Ну, то есть совсем никаких. Барон почмокал синими губами, забормотал под нос что-то малоразборчивое про тыдр, тяжелую жизнь и розовых поросяток. Шумно рыгнул и перевернулся на другой бок, сонно подтягивая плащ. Добавил угасающим голосом что-то про хорошенькую и злую девочку, а также про то, как ей надо поросячьи ушки надрать, чтобы не ругалась презлыми словесами.

— Ну-ну, — констатировала Елена, обидевшись на «злую девочку», и решила, что пришло время суровых действий. Она достала кинжал и легонько кольнула дрыхнувшего барона в ягодицу. Символически можно сказать, для разгона.

Эффект превзошел самые смелые ожидания.

Барон как по движению рубильника, буквально за секунду перешел из глубокого похмельного сна в режим берсерка, дорого продающего жизнь заклятым врагам. Он с утробным воем подлетел над глиняным полом, как шарик с гелием — при весе центнера этак в полтора выглядело это нереально и страшно. Кост приземлился на обе ноги так, что казалось — даже вселенная дрогнула. Продолжая выть и бешено вращая глазами без белков (они тоже окрасились в багровый цвет, но с ощутимым добавлением желтого) Дьедонне как боевой кабан ринулся в атаку на противника, каковым определил Елену — она оказалась ближе всех и с клинком в руке. Драуг и Пульрх не стали даже пытаться искусить судьбу и порскнули как зайцы к выходу. При всем желании лекарка не смогла бы обвинить их в трусости. Просто бывают моменты, когда надо бежать, не оборачиваясь.

Елену спасли только школа бретерства и культура движений, а также реакция тренированной молодости. Извернувшись в немыслимом пируэте, фехтовальщица выскочила буквально из-под барона, который мчался как чудесным образом разогнанный асфальтовый каток. Кост же не успел вовремя развернуться и с размаху влетел в опорный столб, причем головой. Треск был такой, будто ураган пронесся через сухой лес или таран ударил в крепостные ворота. Но случились два чуда сразу: устояли и дерево, и кость. Столб покосился. С крыши пыльными снежинками посыпались мусор, солома и листья. Барон икнул и с размаху сел на могучий зад, потирая растущую на глазах шишку точно в середине лба. Нос, кажется, сломан не был, но вокруг глаз растекалась фиолетовость синяков.

Пульрх и Драуг с опаской заглянули через приоткрытую воротину, сжимая короткие алебарды.

— Матерый человечище, — прошептал обычно молчаливый Драуг. Пульрх ничего не сказал и тихонько улыбался, радуясь тому, что все обошлось.

— Ну, ты силен, барон, — только и вымолвила женщина, убирая кинжал в ножны.

— А ты коза, — прогудел Кост, растирая шишку. Подумал и добавил. — Драная. Я ж спал, никому не мешал…

Он поерзал, видимо уколотый зад доставлял неудобство.

— Сам козел. Пьянь, — покачала головой Елена. — И дебошир. К Артиго вчера целая депутация приходила, жалобу подавали. Городское правление в полном составе. И Рузель, и Бост, и Масе. Шапюйи, Метце, все цеховые старейшины. Чуть ли не на коленях стояли, умоляли город избавить от кары господней. Каждый день пьянство, драки, бесчинства.

— Все масы, рузели и прочие мецы пусть в жопу идут, — буркнул Дьедонне, крутя в руках берет, замусоленный и грязный до потери облика головного убора. — А я Барабана поминал…

Дьедонне громко всхлипнул, пустил слезу из мутных глаз в окружении синяков и шумно высморкался в многострадальный берет. Елена подумала: не подарить ли толстяку носовой платок или, вернее, сморкательную тряпку, более подходящую баронским размерам и привычкам. Нет, не поможет, старые привычки не перешибешь.

— Сколько недель ты его уже поминаешь?

— Да что б ты понимала, быд… — барон осекся. Искоса глянул на женщину и, видимо, решил, что оскорблять даму было бы не куртуазно, даже если это вроде как и не дворянка. — Барабанища я своими руками выходил! Поднял и выходил! Он жеребенком достался мне. Вторым вышел на свет, последыш недоношенный, колченогий и больной. Ножки заплетались, мамкино вымя сосать не мог.

Елена сомневалась, что у лошадей бывает вымя, но спорить не стала. Барона было жалко. С другой стороны, алкогольный террор наемного рыцаря уже создавал серьезную проблему, и ее следовало как-то разрешить.

— Своими руками! — Кост, плача, воздел громадные лапищи, которые, впрочем, ощутимо дрожали. — Выкормил, выходил! Молоко в хлебало ему заливал! Эх…

Он уронил тяжелые руки, зарыдал пьяно и зло.

— Мы на горские пики ходили в лоб… С малэрсидской гвардией хлестались… Он меня из таких замятен выносил… — бормотал Кост. — А я ему раны зашивал своими руками. Как побратиму. Эх, какие жеребятки от него родились!.. А я себе никак не смог оставить ни одного… Бедность проклятая!

Он опять всхлипнул, протяжно и громко. Высморкал поочередно каждую ноздрю, дурным глазом покосился на охрану Елены, которая все не решалась зайти в хлев.

— Ы-ы-ы-ы!!! — завыл барон нечеловеческим голосом. — Быдла!!! Ты где!!! Ох…

Он вновь икнул и осел на бок, видимо иссяк запал, порожденный выбросом адреналина и куражом.

— Нет быдлы, — пожаловался Кост. — Все меня бросили, неприкаянного. Все покинули сиротинушку…

— Твой оруженосец лежит у нас в доме, — скривила губы Елена. — Ты ему вчера так по уху дал, что до сих пор не встает. Сотрясение мозга.

Кост забормотал под нос что-то насчет скотской сущности простолюдинов, не хрен лезть под руку благородному человеку и вообще, быдла он паршивая и студент, а не оруженосец. На пажа и то не тянет. Спасибо должен сказать, что не пришибли.

— Зря с тебя Арнцен пример берет, — честно высказала Елена. — Лучше бы нашел более достойного рыцаря для подражания.

Язык Дьедонне совсем уж заплетался и его протест окончательно утратил внятность. Может и к лучшему, потому что в выражениях похмельный Кост не стеснялся, и, окажись он более красноречив, пришлось бы реагировать, чтобы не ронять престиж и честь. А как здесь реагировать? Прирезать только, и кому это нужно?

Да, видимо лимит медицинских чудес оказался исчерпан. Фиаско получилось, однако…

— Сдохнешь, — сурово предрекла женщина, глядя сверху вниз на пьяницу. — Параклет даровал тебе столько сил и здоровья, сколько на свете не бывает. А ты уже, считай, растратил все. Пьянство, обжорство, раны… Сколько в тебе дырок?

— Буэ-э-э… — ответил с хлевного пола Кост. Видимо это означало какое-то количество, но связная речь покинула рыцаря окончательно

— Печень у тебя ни к черту, — беспощадно ставила диагноз лекарка. — Морда и глаза желтые, как листья кленовые. Из-за храпа ты не высыпаешься. Хронически. Полнокровие на грани удара. Еще год протянешь, может быть два. Потом в лучшем случае сдохнешь сразу. Сердце устанет совсем и остановится. Но скорее в башке лопнет кровеносная жила, тебя парализует наполовину или целиком. Или печень догниет и начнет распадаться день за днем. А это страшно и неизлечимо.

— Буэ-э-э… ы-ы-ы… бур-бур-бур…

— Кретин ты, а не барон! — в сердцах махнула рукой Елена. Подумала, не воззвать ли к чувству долга и родительской ответственности. Студент вроде упоминал что-то про баронову дочку…

Да ну его! Тем более, Кост уже почти лишился чувств, свалившись опять в больной пьяный сон.

— Черт с тобой, — решила Елена. — Одного чуда хватит. Помрешь — закопаем.

И зашагала прочь, оставив за спиной храпящего страдальца.