Справедливость для всех

Глава 26 Привилегия сильных

Звук, разносившийся над закрытым двором, был поистине ужасен. Не крик, не вой, не хрип и не стон, а что-то совокупное, глухое, издаваемое сразу многими глотками, прорывающееся сквозь рты, склеенные засохшей кровью. Эта мольба агонизирующих, почти мертвых, но все-таки еще живых людей возносилась к небу, которое молчало, лишь сгоняя гуще мрачные тучи. Казалось, от страшного стенания содрогаются покрытые мхом стены, оно проникало в старый камень, заставляя известняк вибрировать.

Город затих, пораженный страхом. Настоящим, глубинным ужасом, который возникает при соприкосновении с чем-то запредельным, нечеловеческим, исходящим из-за грани понимаемого и познаваемого. Который вызывает паралич не только членов и воли, но самой души. Улицы опустели, окна затворились крепкими ставнями, хотя до заката оставалось еще несколько часов. Жители в большинстве своем молились, заперев двери на самые лучшие замки. И наверное никогда эти мольбы не были столь искренни, глубоки и неистовы. Даже наемники, люди привычные ко многому, ходили по опустевшим улицам, чуть приподняв плечи, склонив головы. И молча пили в кабаках, обходясь без обычного шума и буйства. Лишь тихий, боязливый шепоток скользил из уст в уши: «Алая Стерва… нелюдь… чудище…»

— Как называется эта… казнь? — осторожно спросил барон.

Ауффарт знал, что такое настоящая жестокость, наблюдал ее и проявлял неоднократно, в самых разных видах. Однако сегодня понял, что его образование было неполным.

— Это «распятие», — ответила Хель, облокотившись на перила крытой галереи.

— Весьма… изощренно. Никогда бы не подумал, что простое подвешивание на кресте может быть столь… — Ауффарт запнулся, подбирая достаточно куртуазное слово. Говорить «мучительно» почему-то не хотелось. — Это как будто посажение на кол, только выглядит не столь отвратительно.

— Да, — согласилась Хель и любезно пояснила. — Суть в том, что когда тело подвешено в таком положении, грудная клетка почти не может втягивать воздух. Казнимый вынужден дышать животом, быстро устает и начинает задыхаться.

— То есть это как повешение, только растянутое? — уточнил барон, напряженно всматриваясь в лица казнимых. В них осталось мало человеческого, то были уже не лица, а маски, изувеченные горькими слезами, болью, страданием, агонией и палачом.

— Да. Очень точная аналогия.

— А зачем вы приказали вырвать им языки?

— Дабы они не сказали что-нибудь ненужное.

— Последнее слово осужденного, давняя и почтенная традиция.

— Да, — вновь согласилась женщина. — Но в сложившихся обстоятельствах это было бы излишне. И может быть даже вредно, — после короткой паузы она пояснила. — Мы говорили с ними вчера на закате.

— Я слышал об этом, — сдержанно вымолвил Ауффарт.

— Разговор зашел несколько дальше, чем я предполагала изначально. Эти бедняги услышали то, чего слышать не должны были. Я бы не хотела, чтобы они смогли как-то поделиться новым знанием. Хоть с кем-нибудь. И приняла меры предосторожности.

— Да… — барон посмотрел еще раз на распятых и признал очевидное. — Теперь они точно ничего уже не расскажут… А если их прямо сейчас снять с крестов? Это может помочь? Просто любопытно.

— Насколько я знаю, уже бесполезно.

К ужасным крестам подошел Марьядек. Увечный горец освоился с костылем и ловко прыгал, зажав его под мышкой отсеченной руки. С ногой-копытом пока не спешили, Елена считала, что, во-первых, культя еще недостаточно зажила, во-вторых, следует доработать систему ременного крепления.

Марьядек проскакал вдоль крестов, останавливаясь у каждого. Со спины не было видно его лицо, однако судя по движениям плеч и головы, Хромец искренне торжествовал.

Все течет, все меняется, подумала Елена. Еще год назад я бы сочла это мерзким, отвратительным — глумление над людьми, страдающими, умирающими в страшных муках. Теперь же… Пусть меня осудит тот, кто так же как я, сутками просиживал у походной кровати больного. Вытаскивал страдальца с того света, отгоняя демонов и послеоперационную горячку. Перевязывал страшные раны, промывал их мыльным раствором, видя живое мясо и промакивая тампонами настоящую кровь. Тот, кто видел чужую жестокость и ее последствия, может бросить мне укор. А больше никто.

Барон помолчал, кривясь и хмурясь, затем, неожиданно для самого себя, заговорил с искренностью, которую проявлял очень редко. Да пожалуй он и не помнил, когда подобное случалось в последний раз, даже в беседах с матерью.

— Я нисколько их не жалею. Негодяи смерть заслужили от и до. И я видел много дурных вещей. Видел и делал. Видел мужицкие бунты, их последствия. И сам подавлял их. А это самое страшное, что может быть на свете. Жестокость, выпаренная до черного студня, как моча для стирки. Не думал, что когда-нибудь кому-нибудь скажу это… — Молнар запнулся, поняв, что получилось созвучно опасениям Хелинды насчет «кому-нибудь расскажут». — Но все же скажу. Не перебор ли?..

Хелинда повернула голову и внимательно посмотрела на собеседника. И снова взгляд серых глаз ничего не выражал, оставаясь бесстрастным. Как у лекаря, что бестрепетной рукой иссекает рану, пораженную гнилью. Молнар конечно же глаз не отвел (еще чего не хватало!) но почувствовал себя неуютно. И Хелинда ответила ему одной лишь краткой фразой:

— В самый раз.

Марьядек закончил торжественный ритуал и упрыгал. Вместо него позицию перед жертвами заняла Витора. Та, кого Елена меньше всего заподозрила бы в желании посмотреть на казнимых. Служанка… Нет, уже сподвижник, такой же как иные, в мужском платье и штанах, как у бывшей «госпожи». Она встала очень прямо и ровно перед Больфом Метце, сложила руки на животе, как примерная девочка. Да так и замерла абсолютно без движения. Подвешенный захрипел, задергался, кровавые пузыри надувались на разбитых губах, лопались, стекая тонкими струйками на подбородок и грудь. Елена опять не видела выражение лица девушки, но рыцарь видел и задергался из последних сил, будто желая сорваться с гвоздей и убежать. Следом за Больфом эпидемия страшных, судорожных конвульсий распространилась дальше, на остальных. Глухое мычание, словно из фильмов про зомби, разносилось над площадкой.

Елена хотела отвернуться, хотела прогнать Витору, хотела позвать Гамиллу и приказать добить несчастных. Не ради них — пусть мучаются, они заслужили каждое мгновение! — но ради девчонки с изуродованными ушами, с искалеченной душой. Витора явно встала на какой-то странный и, похоже, страшный путь. Не надо бы ей дальше по нему идти…

Но барон стоял рядом и очень внимательно следил за собеседницей. Взгляд его жег, как солнечный луч, сфокусированный двояковыпуклым стеклышком.

Я не могу позволить себе роскошь быть слабой, подумала женщина. Ради мальчишки, который хотел, чтобы ему больше ничто не угрожало. Ради Великого северного герцогства, с которого начнется изменение мира к лучшему, пусть в малости, пусть при ее жизни будет дан лишь старт, но все же…

Именно сейчас треклятый барон для себя решает, как ему быть дальше. Он обманет и предаст, рано или поздно, такова природа «людей чести», даже самых достойных. Но лучше, чтобы он решился на это как можно позже. В идеале — когда предавать окажется уже слишком невыгодно и опасно, так что намерение само собой расточится.

Поэтому здесь и сейчас я могу быть любой — страшной, жестокой, свирепой, безжалостной, все, что угодно… Только не доброй. Потому что доброта и милосердие — удел или очень сильных, а это не про нас… пока, или очень слабых. Фамильяр и друг Его Величества не может быть слабым, потому что это говорит о слабости самого Артиго. А слабого предадут, как только его знамя скроется за горизонтом. Или… раньше.

Елена изо всех сил напрягла стопу левой ноги, концентрируя в усилии всю боль, страх, усталость, желание прекратить экзекуцию. Расслабила мышцы лица, представив, что это личина из теплого воска, провела по гладкому материалу воображаемыми пальцами, создавая то выражение, которое хотела явить граду, миру и барону Ауффарту. Скучающее безразличие, легкая удовлетворенность. Не более того.

— Ваша служанка… любит казни? — спросил Молнар.

А что она, в самом деле, любит?.. Вопрос оказался интересным. Елена поймала себя на том, что понятия не имеет. У Виторы, кажется, вообще не было никакой жизни за пределами служения прекрасной изумительной госпоже, а также обучения грамоте. Но это же ненормально…

— У нее была тяжелая жизнь, — нейтрально отозвалась Елена.

— Знаете… — барон покрутил широколобой головой. — Сразу оговорю, я этого делать не собираюсь. Но все-таки… если бы вдруг… ну, окажись на моем месте внезапно какой-нибудь совершенно бесчестный и беспринципный человек… Вы думали о такой возможности? И что бы вы сделали?

Он умолк, видимо не желая проговаривать целиком сомнительное предположение и надеясь, что собеседница все поняла. Елена действительно поняла и сухо сказала:

— Разумеется, думала.

— И?..

Барон заметил: Хель, кажется, сама того не осознавая чуть развернулась боком и сдвинула стопу, чтобы проще было опереться в случае быстрой схватки. Правая рука женщины скользнула по кожаному поясу, не касаясь рукояти молота, но остановившись совсем рядом с ней. Барон стоял очень близко, с его силой и оружия не надо, хватит одного удара, чтобы выбить дух из женщины. Можно даже просто толкнуть, навалившись всей массой, и противница окажется сброшенной. Но Елена уже выпустила из рукава стилет, чувствуя его в ладони. Ауффарт дотянется до женщины в любом случае, но гарантированно получит в печень граненое шило.

Несколько мгновений они стояли вполоборота друг к другу, не глядя прямо и со стороны казались спокойными, расслабленными товарищами, которые ведут необременительную беседу. Но только со стороны.

Елена крепче сжала веретенообразную рукоять стилета. Вот, сейчас начнется…

А может и к лучшему? — такова была мысль, внезапно пришедшая ей в голову. Барон Молнар, возомнивший о себе чересчур много, это проблема. Так отчего бы не решить ее прямо сейчас? Ну в самом деле, опасностей кругом столько, что еще одной больше, это не концептуально.

Она развернулась к Ауффару, приглашающе улыбнулась, почти желая, чтобы тот наконец решился.

Ну, сукин сын, давай… испытай удачу!

— Это лишь предположение! — барон поднял обе руки, демонстрируя пустые ладони. — Не более того!

— Разумеется, — повторила Хель и посмотрела в глаза Ауффарта, снова, как в день их первой встречи. И Молнару вновь стало не страшно, а скорее… неуютно. Не должны бабы так зыркать на мужчин и людей чести в особенности. Уверенно, оценивающе, с видом человека точно знающего, что в любом случае он успеет проломить оппоненту череп, а дальше поглядим. Барон поймал себя на желании в свою очередь взяться за рукоять короткого меча, и отступил на шаг, стараясь, чтобы движение выглядело естественно, как бы само по себе.

Хель демонстративно заложила руки за спину, неприятно улыбаясь, задала встречный вопрос, все так же уверенно и с неожиданным смыслом:

— Господин барон, скажите, вы верите в Бога?

— Что за глупое вопрошение⁉ — искренне возмутился Ауффар. — Конечно! — он хлопнул левым кулаком по груди, а правый воздел к небу со словами. — Верую в Господа нашего, Пантократора, единого в Шестидесяти шести атрибутах! Не будь мы так… хорошо знакомы, я бы счел это за оскорбление.

— Верите. Это замечательно. А в чудеса?

— В чудеса… — повторил Ауффарт, пребывая в некотором замешательстве. — Ну, да… чудеса нерукотворные по милости Божией…

— Если в человека пустить болт, но арбалет сломается в руках у стрелка, это чудо? — не унималась скверная баба.

— Но что такое чудо уж тогда, — недовольно заметил барон. — Здесь я скорее поверю в случай. К чему это все?

— Однажды человек по имени Корбо, — Хель чуть улыбнулась, будто припоминая хорошее. — Сказал, что «чудо» это когда совершенно не зависящие от человека обстоятельства складываются так, что спасают жизнь. Я ответила, что это не «чудо», а всего лишь «обстоятельства». Игра случая. И Корбо спросил: кто же властен над этими обстоятельствами, если не Бог? Вы согласились бы с подобным толкованием?

— Я не богослов, — недовольно промолвил барон. — Но… наверное можно и так сказать… — он тут же поспешно добавил. — Но я не утверждаю! Для правильного ответа следует посоветоваться с церковником.

— Приемлемо, — кивнула Хель. — Давайте посмотрим теперь на обстоятельства. Артиго хотели убить в Мильвессе, однако не сумели. Хотя для этого использовали всю силу и средства Сальтолучарда и его союзников. А те, кто желали ему погибели, очень быстро умерли.

— Регенты?.. — спросил барон и тут же сам себе ответил. — Ну да, конечно…

— Его Величество прошел половину мира с крошечной свитой, — с прежней мрачной серьезностью продолжала Хель. — Через опасные земли. Без войска, золота и даже знамени. Не получив и царапины. А потом его хотели продать Острову уже в Пайте. Вы ведь помните, чем это закончилось?

Барон зло выдохнул. Напоминать лишний раз, что и король, и королева Сибуайенн мертвы, а город захлебнулся в крови, действительно смысла не было.

— Затем началась история уже с вольным городом Дре-Фейханом, — читала безжалостную лекцию Хель. — У которого все было хорошо. Пока лучшие люди города при молчаливом согласии остальных не решили забрать данную клятву назад. Они желали недоброго Артиго и даже искалечили его верного спутника. Теперь лучшие люди скорбят и наверняка очень жалеют о своем… неблагоразумии.

Хель повернула голову туда, где агонизировали на крестах «лучшие люди», и жуткая, полная какой-то демонической свирепости улыбка на мгновение озарила лицо фамильяра Его светлости черной вспышкой. Но лишь на мгновение. Когда женщина снова взглянула на барона, лицо ее было спокойным и невыразительным, а голос вежлив и ровен.

— При этом из Мильвесса юный Готдуа бежал с двумя верными слугами, а также двумя искупителями. Из Пайта он ушел с десятком человек. После Фейхана возглавит маленькую, но все-таки дружину. Скажите, ваша милость…

Хель замолчала на мгновение.

— Вы точно хотите встать в общий ряд и проверить, есть ли разница между обстоятельствами… и чудом?

— А вы верите в это? — в конце концов ответил барон вопросом на вопрос. — Верите в то, что маль… — он запнулся. — Артиго хранит сам Господь?

И вновь странное выражение тронуло на секунду лицо женщины. Странное и трудночитаемое даже для барона, который привык читать истину в мимолетном. Неуверенность? Да, близко. Однако неуверенность в чем? В том, удастся ли убедить собеседника или же корень здесь куда глубже? Что, если сама женщина с именем и сердцем демона пребывает в сомнениях? Не желает верить, однако и не в силах отрицать очевидное…

— Это неважно, — покачала головой Хель. — Совсем неважно. Ведь любой мой ответ может быть как правдивым, так и ложным. Имеет значение лишь то, верите ли вы. Готовы ли вы рискнуть со слепой игрой случая? Или наоборот, не захотите противиться непознаваемой силе, что сметет любую преграду? Ответ за вами. Но…

Она задумалась на мгновение, словно размышляя. стоит ли продолжать и, видимо, решила, что да, стоит.

— Чтобы между нами не осталось недомолвок.

— Да?..

— Вы дали Артиго некоторые гарантии, приняли на себя обязательства помогать, отправлять долю с городских доходов, не выступать против и так далее.

— Это так, — степенно кивнул барон. — Сие указано в договоре.

— Однажды вы решите, что хозяин своему честному слову барона. Захотел — дал, захотел — взял обратно.

— Да как вы смеете⁈.. — вскинулся Ауффарт с возмущением, которое даже казалось совсем-совсем искренним. Молнар еще больше распрямил и так не узкие плечи. выпятил грудь и пафосно провозгласил. — Никогда славное семейство Молнаров не нарушало данное слово!

— Напоминаю, что я много времени провела в городском архиве, — холодновато улыбнулась женщина. — А там немало документов и записей, что касаются вашей семьи. Очень подробных. Не менее чем за четверть века. Мне продолжать?

Молнар заскрипел зубами, стиснув челюсти до каменных желваков, вцепился в рукоять меча побелевшими пальцами. Несколько мгновений рыцарь метал из глаз испепеляющие молнии, а фамильяр молча наблюдала за ним, не показывая ни единым жестом, что это ее хоть как-то впечатляет.

— Не нужно, — буркнул, в конце концов, барон, убирая ладонь с оружия. — Все, бывало, делали ошибки. Я и члены моей семьи… тоже.

— Понимаю, — кивнула она. — Так вот, однажды вы решите, что слово, данное Артиго, держать не нужно. Собственно вы уже задумывались над этим. И не раз.

Она досадливо поморщилась, видя, что мужчина вновь ярится и намерен энергично спорить.

— Любезный, я же вас не критикую, — сообщила она, и Молнар чуть не подавился готовым вырваться словом. — Я видела графов, герцогов и королей на расстоянии вытянутой руки, так же как вижу вас. И я хорошо знаю, что в нынешнее смутное время нельзя сохранить и приумножить семейное достояние честностью и добрыми делами.

— А-а-а… — мужчина так и не нашелся, что сказать в ответ.

— Ваши предки были хищниками, которые никого не щадили, тащили в нору все, до чего могли дотянуться. Иначе они не оставили бы вам титул и домус. Положение обязывает вас быть им ровней.

Барон выдохнул, будто сбрасывая раскаленный пар. Похоже, кавалер не мог решить, то ли протестовать, то ли соглашаться, потому что рыжеволосая стерва говорила чистую правду, притом, кажется, без намерения оскорбить, даже с определенным уважением. Но звучало все равно как насмешка.

— Вы главный хищник в округе. И не можете не думать о том, как избавиться от обязательств, что вас отягощают. Повторюсь, однажды вы решите: данная клятва ничего не стоит. И коль так, пусть ветер унесет ее. А когда это случится…

Ранее Ауффарт сделал шаг назад, теперь же наоборот, Елена ступила вперед, вновь сокращая дистанцию. И еще раз. Вновь они оказались лицом к лицу, и, учитывая рост женщины, она смотрела на кавалера почти вровень. Рыцарь прищурился, и не нужно было уметь читать мысли, чтобы увидеть на грубоватом лице игру надежд и сомнений. Елена отчетливо понимала, что вновь стоит на краю, однако в эту минуту женщине было все равно. Она бросила вызов самой судьбе и оказалась готова ко всему. Теплая от руки деревянная рукоять стилета заполняла ладонь верной, надежной тяжестью.

— Когда это произойдет, — очень тихо, лишь для одного слушателя, произнесла она. — Не забывайте. Я приду за вами. Так же как пришла за всем этим городом.

Мгновение она колебалась и все-таки закончила так, как полагалось не пришельцу из далекого будущего, а фамильяру Его Величества, Левой руке императора:

— По воле моего господина.

Секунда прошла. Две… три… Елена смотрела на барона бесстрастно, с терпеливым ожиданием. Казнимые стенали — некоторые, большинство же исчерпало и силы, и волю к жизни, претерпевая мучительную агонию нескончаемого удушья. Витора по-прежнему застыла перед крестом Больфа Метце, единственного дворянина в списке убиваемых. Глядя на бывшую служанку, несчастный рыцарь погружался в безумие и жевал обрубок языка, пытаясь истечь кровью и поскорее уйти из жизни.

Прошла четверть минуты, половина… целая минута. Ничего не происходило. И стало понятно, что если барон решится навредить фамильяру, это будет не сейчас. Елена поклонилась, не слишком глубоко, однако и без явственного пренебрежения. Отступила на шаг и развернулась, не выпуская, впрочем, кавалера из поля зрения.

— Хель… инда. Ваша светлость, — позвал барон.

Он не был уверен в том, как следует обращаться к фамильяру сообразно этикету и на всякий случай решил целиться повыше. Хель замерла в пол оборота, и теперь Молнар не увидел в ней ни толики сомнений. Женщина приняла герцогское обращение, как должное.

— Если когда-нибудь вы… утомитесь от общества бретера. Если захотите выйти замуж за того, кто оценит ваш ум по достоинству… и не будет стеснять его старыми обычаями. Шлите весть, не откладывая, — сказал Ауффарт. — Я почту за честь надеть вам на руку желтую повязку и принять от вас зеленую.

— Буду помнить. Но… — женщина озорно улыбнулась, такого барон еще не видел и даже чуточку испугался внезапной перемене. — Вы теперь завидный жених. Куда более завидный, чем прежде. Что если к тому времени на вашей руке уже будет зеленая лента? Повязанная, скажем, графской дочкой?

— Тогда предупредите меня заранее. Я решу этот вопрос, — совершенно серьезно пообещал барон. — И к вашему прибытию буду свободен от уз брака. Церковь не запрещает вдовцам жениться повторно. Даже наоборот, весьма поощряет.

— Что ж… запомню, — повторила Хель и вновь улыбнулась. — Ауффарт, вы мне нравитесь. Вы жестокий, безжалостный, алчный, бесчестный. Истинный человек чести, настоящий барон, сын и внук баронов.

— Дольше, — механически поправил кавалер. — Дольше трех поколений…

Он вновь осекся, поняв, что именно сейчас услышал.

— Да, — продолжила Хель с той же загадочной улыбкой. — Это вызывает определенное уважение и даже симпатию. Вы чем-то похожи на графа Весмона. Оба — волки, что не пытаются рядиться в овечью шкуру. Только Адемар веселее и… пошире в талии.

— Весмон? — вскинулся Ауффарт. — Адемар аусф Весмон⁈ Вы знакомы?

— Довольно хорошо, — пожала плечами Хель. — Скажем так, время от времени мы помогали друг другу в сложную пору. За плату и просто так.

— Кто бы мог подумать… — пробормотал барон, уже не зная, как и относиться ко всему этому.

— Мир тесен и в нем совершается немало удивительного, — мировоззренчески заметила Хель. — Но мы все отвлекаемся. Так вот, вы мне нравитесь. Прошу, не доводите до того, чтобы я пришла по вашу душу. Мне это не доставит удовольствия.

— Не буду, — честно пообещал барон и почувствовал себя каким-то глупым мальчишкой.

— Вот и хорошо, — одобрила Хель.

Она быстрым, легким шагом направилась к лестнице и уже на самом краю вновь задержалась, обернулась.

— Окажите мне любезность, — попросила Хель.

— К вашим услугам, — качнул подбородком Ауффар.

— Полагаю, хватит с них. Я удовлетворена, — Хель показала на кресты. — Закончите их страдания. Занялась бы этим сама, но… — женщина красноречивым жестом провела рукой по новому кафтану. — А стражники, боюсь, не справятся быстро и чисто.

— Уверены? — для порядка уточнил Молнар.

— Да. Милосердие — привилегия сильных. Думаю, теперь я могу себе это позволить.

Хель коротким возгласом призвала служанку. Витора, наконец, оторвалась от созерцания распятого и заспешила к госпоже. Молнар остался в одиночестве, и какое-то время думал, морща низкий лоб. Покачал головой, вздохнул и тоже пошел к лестнице, вынимая на ходу меч из ножен. Достав, запоздало сообразил, что коротким клинком распятых убить окажется непросто. Нужно копье.

— Господин! — верный кастелян торопился, невзирая на слабые ноги, а также проступившую через повязки кровь. Ауффарт подождал верного Пио, из уважения к его заслугам. Даже простолюдину следует иногда показывать чуточку доброты и признания. От этого все они работают лучше, старательнее.

— Господин… — Верманду никак не мог отдышаться. — Ваша м-милость…

— Что? — нетерпеливо спросил Ауффарт, взвешивая клинок. Меч был новый непривычный, вроде и хорошо, а баланс чуть иной, надо привыкнуть.

— Там… гость… — кастелян продышался наконец и доложил. — Человек чести.

— Гость? — поднял светлую бровь Ауффарт. — Интересно. Неужто соседи решили явиться с визитом почтения?.. Хотя еще рано.

— Нет, господин. Не сосед. Но… вы его знаете.