Время других. Перезагрузка

Глава 14 Между иллюзией и реальностью

Всю ночь мы проговорили с Тедом у костра, который я периодически подкармливал обломками тех самых чёрных деревьев, выброшенных штормом на берег и успевших просохнуть настолько, что горели с характерным треском, испуская дым странного сизо-фиолетового оттенка и запах, который отдалённо напоминал жжёный пластик, смешанный с ароматом сосновой смолы, хотя к соснам эти корявые монстры имели примерно такое же отношение, как я к балету — формально принадлежали к одному биологическому виду, но на практике представляли собой нечто совершенно иное, что природа создала бы, будь она безумным художником-сюрреалистом, решившим переосмыслить концепцию растительной жизни после передозировки галлюциногенами.

Отсутствие сна, которое в прежней жизни — той, что была всего пару недель назад, хотя казалось, что прошла целая вечность — непременно привело бы к разбитости, головной боли и желанию улечься горизонтально в любом месте, где можно было бы вытянуть ноги, сейчас воспринималось как нечто вполне приемлемое, почти комфортное, что, безусловно, являлось заслугой возросшей Выносливости, которая у меня подскочила до двадцати одной единицы после поглощения плоти Кракена, а у Теда составляла двадцать три, что позволяло нам обоим бодрствовать без особого дискомфорта, ограничиваясь лёгкой усталостью, которую вполне можно было игнорировать, сосредоточившись на разговоре.

Тед, получив дополнительный уровень Сопротивления ментальному подавлению — теперь оно составляло одиннадцать единиц против прежних девяти — начал видеть реальный мир в его неприкрытом, пугающем великолепии, что поначалу привело его в состояние, которое можно было бы охарактеризовать как «культурный шок на грани нервного срыва», когда человек внезапно осознаёт, что всё, во что он верил, всё, что считал незыблемым, оказалось красивой ложью, иллюзией, созданной для того, чтобы он не сошёл с ума от ужаса реальности.

— Господи Иисусе, — прошептал он, глядя в небо, и в его голосе звучало то самое смешанное чувство благоговения и ужаса, которое испытывает человек, впервые увидевший нечто настолько грандиозное и чуждое, что его мозг отказывается это принимать, пытаясь найти хоть какие-то аналогии в прежнем опыте и не находя ничего, кроме смутных образов из фантастических фильмов. — Это же… это же невозможно.

Я посмотрел туда, куда смотрел он, хотя и так прекрасно знал, что там находится, поскольку успел привыкнуть к этому виду за предыдущие дни, но всё равно каждый раз, глядя на ночное небо, испытывал смесь восхищения и экзистенциального ужаса перед масштабами того, что произошло с нашей планетой.

Звёзды.

Миллиарды звёзд, рассыпанных по небу с такой плотностью, что казалось, будто кто-то взял гигантское сито и просеял через него бриллиантовую крошку на чёрный бархат, причём делал это с таким энтузиазмом, что не пожалел материала, щедро усыпав всё пространство от горизонта до горизонта сияющими точками, которые переливались всеми оттенками — белым, голубым, жёлтым, красным, создавая картину настолько фантастическую, что ни один художник, ни один режиссёр, даже обладающий безграничным бюджетом и командой лучших специалистов по спецэффектам, не смог бы воспроизвести это великолепие.

Млечный Путь — вернее, то, что его заменяло в этом новом мире — превратился из привычной молочной реки, которую можно было разглядеть где-нибудь вдали от городов, в сплошное сияющее полотно, протянувшееся от одного края неба до другого, причём настолько яркое, что давало достаточно света для чтения, будь у меня сейчас желание читать, что, признаться, было последним, чем мне хотелось заниматься в текущей ситуации.

Созвездия — все те, что я помнил с детства, когда отец водил меня за город и показывал Большую Медведицу, Орион, Кассиопею, рассказывая древнегреческие мифы о героях и богах — исчезли, растворились в этом безумном калейдоскопе чужих звёзд, принадлежащих неизвестной галактике, куда нас перенесли вместе с планетой, словно игрушку, которую ребёнок переставил из одной коробки в другую, не особо заботясь о том, что чувствуют при этом муравьи, ползающие по этой игрушке.

Орбитальная Станция Земля-4 висела над головой, медленно вращаясь вокруг своей оси — огромный диск размером с полную Луну, светящийся холодным голубоватым светом, который пульсировал с определённой периодичностью, словно гигантское сердце, перекачивающее энергию, хотя что там на самом деле происходило, я не имел ни малейшего представления, ограничиваясь смутными предположениями о квантовых процессорах, антигравитационных генераторах и прочих научно-фантастических штуках, которые для меня были не более понятны, чем принципы работы мобильного телефона для средневекового крестьянина.

Но самое жуткое, самое завораживающее и одновременно пугающее — это Чёрная Дыра.

Она занимала добрую четверть неба, выглядела как гигантская рана в ткани реальности, абсолютно чёрная в центре, окружённая светящимся аккреционным диском, который вращался, переливался оттенками оранжевого, красного, фиолетового, создавая эффект гигантского вихря, засасывающего материю в свою ненасытную утробу.

Гравитационное линзирование искажало звёзды вокруг Дыры, заставляя их свет изгибаться, создавая причудливые узоры, словно пространство-время действительно было тканью, которую можно мять, скручивать, завязывать в узлы, и кто-то именно это и делал, не особо заботясь о том, что подобные манипуляции могут привести к непредсказуемым последствиям.

— Мы больше не дома, — прошептал Тед, и в его голосе звучало такое отчаяние, что мне стало его жалко, хотя я и сам испытывал примерно те же чувства, просто успел с ними свыкнуться за предыдущие дни. — Мы где-то… где-то в жопе мира. Нет, даже не в жопе. В жопе жопы. На самом краю Вселенной.

— Не на краю, — поправил я, пытаясь внести хоть какую-то ясность, хотя понимал, что это слабое утешение. — Судя по плотности звёзд, мы в центре какой-то галактики. Может, шарового скопления. Там звёзд действительно очень много, они расположены близко друг к другу. А Чёрная Дыра… в центре большинства галактик есть сверхмассивные чёрные дыры. Мы просто оказались рядом с одной из них.

— Это должно меня успокоить? — Тед повернулся ко мне, и в свете костра его лицо выглядело осунувшимся, постаревшим. — То, что мы болтаемся рядом с хренью, которая способна сожрать целую звёздную систему?

— Нет, — честно признался я. — Не должно. Но мы пока живы. Земля цела. Гравитация работает нормально, что означает, что мы находимся на безопасном расстоянии. Так что можно не париться.

Тед хмыкнул, но я видел, что слова мои его не убедили, он продолжал смотреть в небо с выражением человека, который только что узнал, что его дом стоит на краю активного вулкана, и теперь каждую секунду ожидает извержения.

И тут я вспомнил один важный момент.

— Слушай, — сказал я, — а давай снизим Сопротивление ментальному подавлению. Временно. Чтобы увидеть иллюзию. Ту, что видят все остальные.

Тед недоверчиво посмотрел на меня.

— Зачем?

— Чтобы успокоиться. Понимаешь, эта иллюзия — она не просто картинка. Она воздействует на психику, создаёт ощущение нормальности, стабильности. Мы сейчас видим правду, и она нас пугает. А иллюзия… она возвращает душевное равновесие. Пусть и ложное, но всё же.

Тед задумался.

— То есть ты предлагаешь добровольно позволить себя обманывать?

— Временно, — повторил я. — Мы всегда можем вернуть сопротивление обратно. Просто… попробуем. Вдруг поможет.

Он помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Чёрт с ним. Давай.

Я сосредоточился, мысленно представил, как барьер в моём сознании истончается, становится прозрачным, пропуская ментальное воздействие Системы.

И мир изменился.

Лилово-жёлтое небо стало голубым — не тем насыщенным синим, каким оно было до Вторжения, а более бледным, словно выцветшим, но всё же узнаваемым. Чёрная Дыра исчезла. Орбитальная Станция растворилась. Звёзды стали привычными — немногочисленными, тусклыми, мерцающими.

Я посмотрел на море. Вместо мутной, густой воды с фиолетовыми разводами, которую я видел в реальности, передо мной простиралась обычная морская гладь — синяя, спокойная, с лунной дорожкой, протянувшейся от горизонта к берегу.

Луна. Обычная полная Луна висела в небе, заменив собой Орбитальную Станцию.

Деревья на острове — вдалеке, там, где было стадо Козлорога — выглядели как обычные сосны. Тёмно-зелёные, высокие, с характерными кронами.

— Охренеть, — выдохнул Тед, глядя вокруг. — Это… это нормально. Это красиво.

Я кивнул. Чувствовал, как напряжение уходит. Мышцы расслабляются. Дыхание выравнивается.

Иллюзия действительно успокаивала.

Мы сидели в тишине минут десять, просто наслаждаясь видом привычного, пусть и ненастоящего мира.

Потом Тед нарушил молчание:

— Знаешь, я понимаю, почему люди выбирают иллюзию. Это… проще. Спокойнее. В таком мире можно жить, не сходя с ума.

— Угу, — согласился я. — Но это ложь.

— Красивая ложь, — поправил он. — А правда уродлива.

— Тем не менее, — я встал, отряхнулся, — нам придётся жить с правдой. Потому что иллюзия не спасёт от реальных опасностей. Козлорог в иллюзии выглядит как обычная коза. Но в реальности он монстр, способный разорвать нас на куски.

Тед вздохнул.

— Я знаю. Просто… хотелось немного отдохнуть. От этого безумия.

— Отдохнули, — я восстановил Сопротивление ментальному подавлению. — Теперь возвращаемся в реальность.

Мир снова изменился. Небо стало лилово-жёлтым. Чёрная Дыра вернулась. Орбитальная Станция засияла холодным светом.

Тед последовал моему примеру. Его лицо снова стало напряжённым.

— Не знаю, что хуже, — пробормотал он. — Жить в иллюзии, не зная правды. Или знать правду и не иметь возможности её изменить.

— Третий вариант, — предложил я. — Знать правду и попытаться что-то с ней сделать.

Он усмехнулся.

— Ты оптимист.

Я реалист, — поправил я. — С элементами отчаянного авантюризма.

Мы заговорили о будущем, и это был, пожалуй, самый депрессивный разговор за всю мою жизнь, включая тот памятный вечер, когда я узнал, что моя первая серьёзная девушка — Ленка, с которой мы планировали пожениться, завести детей, купить дом за городом и вообще построить светлое совместное будущее — на самом деле крутит роман с моим же лучшим другом, причём делает это уже полгода, а я, как последний идиот, ни о чём не подозревал, продолжая строить воздушные замки на фундаменте предательства и лжи.

Оказалось, что ни меня, ни Теда дома никто особо не ждал, что, с одной стороны, упрощало ситуацию, освобождая от груза ответственности перед близкими, а с другой — делало нашу жизнь ещё более бессмысленной, поскольку не было никого, ради кого стоило бы выживать, бороться, преодолевать трудности.

Я рассказал Теду о своей жизни до Вторжения — довольно банальной истории тридцатилетнего предпринимателя средней руки, владельца небольшой торговой компании, занимавшейся импортом электроники из Китая, что приносило стабильный доход, позволявший снимать приличную квартиру в центре — позже я её выкупил в ипотеку, которую героически выплачивал последние пять лет, — ездить на неплохой машине и раз в год отправляться в отпуск куда-нибудь к морю, предпочтительно в Турцию или Египет, где можно было две недели валяться на пляже, пить коктейли и притворяться, что жизнь удалась.

Семьи не было. После истории с Ленкой прошло уже пять лет, за это время были романы, встречи, даже пара попыток начать что-то серьёзное, но всё разбивалось о мою неспособность довериться кому-то по-настоящему, впустить в свою жизнь, открыться, что, как мне объясняла последняя девушка перед расставанием, свидетельствовало о моих глубоких психологических травмах и необходимости обратиться к психотерапевту, на что я ответил, что психотерапевт мне не по карману, а проблемы решаются не разговорами на кушетке, а работой над собой, после чего она назвала меня закрытым эмоциональным инвалидом и хлопнула дверью, оставив меня в гордом одиночестве.

Родители умерли — отец от инфаркта семь лет назад, мать от рака два года назад, что, возможно, и послужило одной из причин моей поездки в Турцию, поскольку после похорон матери я чувствовал себя настолько опустошённым, что нуждался в смене обстановки, бегстве от реальности, пусть и временном.

Была младшая сестра — Катька, двадцать пять лет, преподаватель английского в школе, замужем, один ребёнок, живёт в том же городе, но мы виделись редко, раз в два-три месяца, на семейных праздниках, и особой близости между нами не было, хотя формально мы поддерживали отношения, обменивались поздравлениями в мессенджерах и делали вид, что нас связывают какие-то значимые узы.

Друзей было немного — пара приятелей по бизнесу, с которыми мы иногда встречались в баре, обсуждали курс доллара, проблемы с поставками и перспективы рынка, но назвать эти отношения дружбой в полном смысле слова было бы преувеличением, скорее это были полезные знакомства, основанные на взаимной выгоде и общих интересах.

— В общем, — резюмировал я, подбрасывая в костёр очередную ветку, — возвращаться мне особо некуда. Квартира есть, но она пустая. Бизнес, скорее всего, уже накрылся — без меня компания не протянет и месяца. Сестра с семьёй, думаю, переживёт моё отсутствие. Так что если я не вернусь — мир не сильно изменится.

Тед кивнул с понимающим видом.

— У меня примерно такая же история. Только без сестры и бизнеса. Я, как ты уже понял, представитель славного племени британских аристократов, чьё основное занятие — проматывать деньги, оставленные предками, и делать вид, что мы всё ещё что-то значим в этом мире.

Он усмехнулся, но в этой усмешке читалась горечь.

— Мой отец — лорд Фицджеральд Второй — умер десять лет назад, оставив мне титул, поместье в Шотландии, которое я сдаю туристам, чтобы покрывать расходы на содержание, и трастовый фонд, позволяющий мне не работать и заниматься тем, чем занимается любой уважающий себя плейбой — путешествовать, развлекаться и менять девушек, как перчатки.

Он замолчал, глядя в огонь.

— Мать жива, но мы не общаемся. Она вышла замуж снова, переехала во Францию, и, честно говоря, я думаю, она рада, что меня нет рядом. Я всегда был для неё разочарованием — не поступил в Оксфорд, не пошёл в политику, не женился на девушке из хорошей семьи. Вместо этого купил яхту и уплыл в закат, что для неё, видимо, было равносильно предательству семейных ценностей.

— Братья, сёстры?

— Нет. Я единственный ребёнок. Что, наверное, к лучшему. Не придётся делить наследство.

Он рассмеялся, но смех вышел каким-то пустым.

— Друзья? Ну, знаешь, те самые друзья из высшего общества, с которыми ты ходил на вечеринки?

Тед фыркнул.

— Друзья? Это громко сказано. Знакомые, с которыми можно выпить, потрахаться и забыть на следующий день. Настоящих друзей у меня не было. Может, никогда и не было. Когда у тебя есть деньги и титул, трудно понять, кто с тобой ради тебя самого, а кто ради выгоды.

Мы помолчали, переваривая эту информацию.

— Значит, возвращаться в родные пенаты не имеет смысла, — подытожил я.

— Не имеет, — согласился Тед. — Даже если бы мог. А учитывая, что границы между зонами закрыты, и моя Шотландия, скорее всего, в другой зоне контроля — Земля-4 заканчивается на Урале, а Шотландия точно в Земле-3, но хрен его знает, где именно проходят границы внутри зоны — то даже физически я туда не попаду.

— Тогда возникает вопрос, — я посмотрел на него, — ради чего мы вообще стараемся? Ради чего становимся сильнее? Понятно, что выжить — базовая цель. Но дальше что? Превратиться в супергероев, убивающих монстров ради убийства монстров? Стать ходячими машинами смерти без цели и смысла?

Тед задумался, глядя на звёзды.

— Хороший вопрос. И, честно говоря, у меня нет ответа. До сегодняшнего дня я просто пытался не умереть. Но теперь, когда мы победили Кракена, когда я получил новые способности, когда я вижу, что мы действительно можем стать сильными… я не знаю. Может, просто посмотреть мир? Эту новую Вселенную? Побывать на других планетах? Встретить инопланетян?

Он усмехнулся.

— Звучит как бред, но что ещё нам остаётся? Сидеть на этом острове и доживать свой век, охотясь на мутировавших козлов?

— Нет, — решительно сказал я. — Это не вариант. Если мы застрянем на месте, мы деградируем. Нужна цель. Большая цель.

И тут я понял, что у меня есть такая цель.

— Слушай, — начал я, и голос мой зазвучал увереннее, — у меня есть идея.

Следующие пару часов я посвятил тому, чтобы детально рассказать Теду о своих разговорах с Чужим и Мамушкой, не упуская ни одной детали, поскольку понимал, что информация, которой со мной поделились эти две сущности, имела критическое значение для нашего выживания и, возможно, для будущего всего человечества, хотя последнее звучало чересчур пафосно и героически для парня, который ещё недавно был простым торговцем электроникой, но, как говорится, не мы выбираем обстоятельства, обстоятельства выбирают нас, и волей-неволей приходится играть ту роль, которую тебе навязала судьба, пусть даже эта роль кажется тебе слишком большой, слишком ответственной, слишком нереальной.

Я рассказал о Чужом — холодном, отстранённом ИИ, который, тем не менее, проявлял нечто похожее на заботу, предупреждая меня об опасностях и давая советы, хотя и ограниченные протоколами и уровнем доступа.

Я рассказал о Мамушке — кураторе от Синга, чья задача состояла в том, чтобы обеспечить мою выживаемость до момента, когда моя нейросеть достигнет товарного вида и её можно будет извлечь и продать на галактическом рынке, принеся Сингу прибыль и Мамушке — сохранение репутации и статуса.

— Понимаешь, — объяснял я, разгребая угли палкой, — суть в том, что мы для них — товар. Инкубаторы для выращивания нейросетей. Они вложили в этот проект миллиард энергокредитов — что бы это ни значило, но, судя по реакции Мамушки, это охренительно дорого — и теперь ждут возврата инвестиций. А возврат — это наши нейросети, извлечённые и проданные.

— И что с нами будет после извлечения? — спросил Тед, и в его голосе звучала тревога.

— По словам Мамушки, мы останемся живы, — я пожал плечами, — но потеряем все способности. Вернёмся на базовый уровень. То есть станем обычными людьми, какими были до Вторжения. Плюс нам дадут статус Гражданина — это что-то вроде галактического паспорта, позволяющего путешествовать между звёздами, торговать, работать. И продлённую жизнь — лет до пятисот. Звучит неплохо, если не думать о том, что всё, чего мы достигнем, у нас отберут.

— А если не согласиться? — Тед сощурился. — Если сказать: идите нахрен, я не отдам свою нейросеть?

— Тогда, — я помолчал, подбирая слова, — они извлекут её вместе с мозгом. То есть убьют нас. Мамушка был предельно откровенен на этот счёт. Они предпочитают добровольное согласие, но если его нет — используют силу.

Тед выругался сквозь зубы.

— Значит, выбор такой: отдать нейросеть добровольно и жить дальше инвалидом. Или отказаться и умереть.

— В теории — да, — кивнул я. — Но есть нюансы.

Я наклонился ближе, понизив голос, словно опасаясь, что нас кто-то подслушивает, хотя вокруг на километры не было ни одной живой души, если не считать стадо Козлорога, которое вряд ли интересовалось нашими разговорами. — Умник — это не просто класс, дающий бонус к интеллекту. Это способность видеть связи, анализировать, делать выводы. И чем больше я думаю об этой ситуации, тем больше мне кажется, что всё не так просто.