На золотом крыльце – 5

Глава 8 Рикович

Стажировку, оказывается, давно предусмотрели учебным планом, и к каждому студенту тут был индивидуальный подход. На старших курсах, после «негаторной» практики, если находился подходящий вариант, кого угодно запросто могли выдернуть с учебных занятий на две недели или месяц, вручить список тем для самостоятельного изучения и отправить в стажеры к какому-нибудь серьезному специалисту-практику. Например, Авигдора отправили в семью Тинголова, а Тинголова — к звукорежиссеру Тиля Бернеса, тот, оказывается, был пустоцветом, склонным к акустический феноменам, и в целом эльфу подходил.

Эльке место подыскал Клавдий — они после событий в Лукоморье снова начали общаться. Салон «Крестная фея» специализировался на свадебном волшебстве для избранных — то есть, для аристократов и зажиточных цивильных. Всякая невеста мечтает выглядеть в свой главный день просто неотразимо, и для магии здесь огромное поле для применения, только бы клиенты платили. Кантемирова стажировку восприняла радостно: ещё бы, она ведь планировала платьями заниматься, и такой полигон — просто вне конкуренции. А вот от перспективы расставания на пару недель взгрустнула, да и я тоже.

Еще куда-то отправили Воротынскую и Басманова, я не уточнял, а остальные продолжали учиться в колледже. Их потом дернут, когда стажировку подыщут — это точно.

Расставание мое с Элькой было не так, чтобы прям обязательным, всякое могло случиться, даже свободное время для свиданий, но… Меня ведь определили в стажёры к Риковичу, тому самому, из Сыскного приказа! Он то ли уже лично возглавлял это ведомство, то ли был одним из его руководителей — сложно сказать. Риковичу давно был присвоен ранг думного дьяка, однако, легендарный сыскарь все ещё выполнял роль следователя-детектива по особо важным делам, непосредственно подчиняясь только Триумвирам. И мотало Ивана Ивановича по всей нашей необъятной Родине со страшной силой. Поэтому в Ингрию, поближе к Кантемировой, или в Сан-Себастьян, или — в Белосток, или — во Владивосток меня могло занести с таким шефом с одинаковой долей вероятности.

Первым, что он сказал, увидев меня, было:

— Тебе нужен пиджак. И галстук. Поехали! — такого от него я точно не ожидал.

Вообще-то я и так оделся максимально прилично: карманов на моих брюках было всего шесть, а не как я люблю — двести, и ботинки — черные, а не желтые или хаки, и даже белая рубашка под курткой! Но — начальству виднее. Приказ есть приказ! Мы поехали переодевать меня.

Рикович водил черный микроавтобус, переоборудованный то ли броневик, то ли — трейлер, то ли — командный пункт, и делал это виртуозно, вклиниваясь в поток машин с ювелирной точностью и хорошей шоферской нахрапистостью. Забрав меня на Тверской, у Башни, Иван Иванович за каких-то пятнадцать минут домчал нас до Димитровоградской стороны, на одну из явочных квартир Сыскного приказа, где нас встретила сексапильная девушка-киборг по имени Франсуаза. Она была одета в латексное платье цвета фуксии, глаза у нее сверкали ярко-белыми диодами, а одна из ног по колено — блестела хромом, но это ее ни капельки не портило. На шее у девушки болтался бейдж, который утверждал, что обитательница квартиры — самая настоящая земская ярыжка, штатный технический сотрудник Сыскного приказа в звании стольника, а фамилия у нее — Гершау-Флотова, ни больше, ни меньше. Дворянка, похоже!

Кибердворянка? Бывает и такое. Очевидно, тоже — подранок, человек с непростой судьбой. А еще — Франсуаза откровенно заигрывала с Риковичем.

— Иванови-и-и-и-ч, а пиджаки остались только облегченной модели! Пистолет выдержит, автомат — уже нет, — сказала она и кокетливо поправила фиолетовые волосы, стриженные под каре. — Но зато в нагрудном кармане — три сюрикена из легированной стали, в рукавах по лезвию и за отворотом капсула с ядом. А в галстуке — алмазная струна. На всякий случай. Это уже я сама доработала.

— Молодец, что доработала. Выдай ему служебный планшет и бейджик на имя Титова Михаила, пустоцвета-менталиста и стажера, — попросил мой шеф, старательно пытаясь не обращать внимания на пикантные позы, которые она принимала. — И подбери пиджак по размеру, пусть и облегченный. Рубашечка — хорошо, но на службе нужно выглядеть прилично! Давай, стольник, работай, проявляй служебное рвение! А мы пока кофе выпьем.

Кофе великий сыщик предложил мне растворимый, мерзкий, примерно такой же, как и погода за окном. На вкус как слякоть! Но слякоть эту наблюдать нам сам Бог велел: а что еще делать у треснутого окна, на облупленной кухне со старинным гарнитуром? Пили кофе, слушали, как в соседней комнате киборг на сложнейшей аппаратуре готовит документы, гладит одежду и напевает, и смотрели, как во дворе бабушка в проеденном молью драповом пальто роется в мусорном контейнере. Ингрийская Хтонь, однако!

Наверняка, дворик этот представлял собой историко-культурную ценность, и здесь, в этих квартирах проживали в разное время Достоевский, Паустовский, Мамин-Сибиряк и Папин-Сибиряк. Это к гадалке не ходи.

— Что ты про нее скажешь? — спросил вдруг Рикович.

— Про Франсуазу? — уточнил я. — Красивая!

— Про бабусю, — он указал своей кружкой на женщину во дворе.

У кружки не хватало ручки, она давно откололась. Цвета посудина была красного, в белых горохах. Прямо скажем — простоватая посудина. Не для историко-культурного хтонического дворика ее роза цвела.

Проследив за указующим жестом шефа, я навел зрение на бабушку: серый платок, бордовое пальто, галоши. Посмотрел через эфир — цивильная. Аура почти вровень с телом, без всяких там протуберанцев и завихрений, как у одаренных.

— Обычная бабка, бедолажная, — сказал я. — Вон, бумагу сортирует. Наверное, нищая.

— И ничего она не нищая. Димитровоградская сторона — земская, тут у пожилых людей пенсии выше прожиточного минимума. И бесплатные столовые работают, можно два раза в день питаться — суп и кашу выдают. И жилье у нее наверняка есть, она ведь из вон того подъезда вышла, и сначала своим ключом подвал открыла, выкатила оттуда тачку… А потом уже за бумагой пошла. Смотри — она в самый мусор, в глубину, не лезет — противно. И тачка у нее не ржавая, а вполне себе крашеная, и веревки — яркие, новые. Бабуся выбирает картонные коробки, в основном — чистые. Опустившиеся люди так себя не ведут.

— Пальто хоть и с молью — но тоже чистое! — подхватил я. — Может, она его сама надела, именно для мусорки? А?

— Ага, — кивнул Иван Иванович и снова отпил кофе. — Начинаешь соображать. Иногда не надо быть менталистом, м? А о чем она думает?

— Как бы денежек скопить, — фыркнул я.

— Молодцом, стажер! А если уже ментал подключить?

— В смысле? — удивился я. — У меня это так не работает. Я мысли прям вот сходу не читаю… А вы читаете?

— Ну, если вот, как у нее сейчас — сплошные возмущения по поводу того, что соседняя квартира на лестничной клетке по суткам сдается, и там постоянно кто-то трахается — то да, могу и прочесть. Кстати, мы с тобой были правы. Эта пожилая дама — интеллигенция! Фармацевт с большим опытом, пусть и по цивильной части. Ругается очень изящно… О чем я? Ах, да! Мысли, четко оформленные лексически, и не защищенные ментальным блоком, для меня доступны. С некоторых пор — даже на таком расстоянии.

— Ого! — удивился я. — А этому можно научиться?

— У всех по-разному, но в большинстве случаев как минимум «да» и «нет» даже пустоцветы считывают. У тебя по-другому? — поднял он бровь.

— Ну, да… Очень по-другому, — несколько неуверенно кивнул я.

— Покажешь?

— А… — я замешкался.

И, ей-Богу, он прочел мои мысли!

— Я — твой шеф. Ты — мой стажер. Твоя стажировка одобрена и директором колледжа, и… И твоим отцом. Так что ответ на твой вопрос — да, мне можно доверять. Минуточку… — Рикович достал из кармана телефон, зашел в «Пульс» и в пару кликов нашел там необходимый контакт.

Я увидел на аватарке ящерицу и сильно удивился, когда по видеосвязи ответил Георгий Серафимович Пепеляев-Горинович.

— Ива-а-ан Иванович, у меня лекция… Ребята, это — Иван Иванович Рикович, звезда отечественного сыска и…

— Здра-а-а-а-асте Иван Иванович!!! — заорали студенты на заднем плане и замахали руками.

— Господи… — Рикович поморщился. — Чего вы орете? Я и забыл каково это — работать со студентами… У меня тут один студент, и с тем — проблемы, а у вас — целый выводок! Итак, Серафимович, суть вопроса вот в чем: этот молодой человек сомневается в моей благонадежности, вы с ним вроде на короткой ноге, объясни ему, а? Чтоб сомнений не осталось.

И ткнул в меня экраном. Дракон посмотрел на меня, пошевелил бровями, а потом сказал:

— Михаил, Рикович — за тебя. Затебее не бывает. Понятно? — и улыбнулся.

— Понятно, Георгий Серафимович, — улыбка дракона, даже если он в человечьей ипостаси — зрелище убедительное!

— Если летом ко мне вожатыми с Элькой не приедете — я обижусь! — погрозил пальцем он. — И плевать, кого выберут по итогу, ясно?

— Я-а-а-асно! — вот ведь, позвонили на свою голову!

Сыскарь махнул Пепеляеву рукой и отключился.

— Ну, с летними каникулами, я смотрю, вы уже определились, теперь можно сосредоточиться на практике, — Рикович наконец допил свой кофе, открыл шкафчик из вздувшейся ДСП под раковиной и с размаху выбросил кружку в ведро. Кружка, утробно хрупнув, издохла. Шеф повернулся ко мне, одновременно с этим распрямляясь: — Вопросы с доверием у нас есть?

— Вопросов с доверием у нас нет, — сказал я. — Дайте руку.

Мы экспериментировали с Элькой, и я уже навострился при обоюдном согласии затаскивать ее в свою библиотеку. У меня там был идеальный порядок, так что стесняться не приходилось, вот и теперь я запросто протащил Риковича к себе.

— Вот так это выглядит, — сказал я, обводя широким жестом книжные полки, письменный стол, этажерки и стеллажи, зеленый потолок, лампу и все остальное. — У всех — по-разному.

— Дурдом, — сказал Рикович. — Точнее — Библиотека! Сдуреть можно. Вот это — визуализация… Вот это — локусы, а? Чертоги! Да ты — феномен, Миха! И к другим, говоришь, ныряешь?

— Прибраться в основном. Систематизация библиотечных фондов! — с гордостью сказал я. — Но пару случаев интересных было, то паука какого-то гонял вонючего, то — от зависимостей лечил… А вот мысли читать — это нет. А еще я тут, внутри, телекинез могу…

И притащил Риковичу том Большой Российской Энциклопедии на букву «Г», подцепив его серебряной нитью.

— Вот, с этого все началось. Самая важная книга в моей жизни, наверное.

Сыскарь смотрел на заляпанную кровью обложку, в которой застрял вампирский клык, и уважительно кивал головой.

— Знаешь — тут есть над чем работать! Просто нужен нестандартный подход и насмотренность… А насмотреться на чужие мозги лучше всего, конечно, в психдоме — там такие экземпляры, что уй-юй-юй! Слу-у-у-шай, а ты когда-нибудь кого-нибудь в чужой разум утаскивал?

— А так можно? — удивился я. — Нет, ну… Попробовать, наверное, стоит. Но я в какой угодно разум не могу, мне надо, чтобы человек спал или прям вообще был расслабленный, под веществами, например…

— Хо! — обрадовался Рикович. — Первый урок у нас будет по сомнамбулизму, я понял! Это ж самое простое для любого менталиста!

— А я думал — защита… — удивился я.

— Лучшая защита — это нападение, — заверил меня шеф. — Давай, вынимай нас отсюда. Там уже, наверное, Франсуаза все сделала. И не смотри на меня так, мне у нее хорошо — я к ней в мозги залезть не могу и мысли ее прочесть тоже, потому что у нее эти самые мозги наполовину металлические!

И я нас «вынул».

Мы снова были на кухне, у окна, и стольник Гершау-Флотова в платье цвета фуксии стояла рядом и щелкала пальцами:

— Иванови-и-и-ич! Ау, вы в порядке? Плесецк, у нас проблемы! Величайший сыщик всех времен и народов ушел в себя и не выходит на связь!

— А? Что? Нормально все, стажировка у нас! Ментальная! — моргнул Рикович. — Это процесс обучения! Не паясничайте, стольник!

— А я думала — обдолбались чем-то… — поджала губы девушка. — Вот — бейджик, вот — планшет. Пиджак не забудьте надеть, стажер! Пальто будем брать?

В принципе, пиджак был ничего. Черный, не противный, по фигуре. И галстук — черный. Мой новый шеф предпочитал серый цвет и классику: двубортный пиджак, белую рубашку, брюки с острейшими стрелками. Пальто — тоже серое, и ботинки, не туфли — как и у меня, опричные-военные, с терморегуляцией и самоподгоном. Если в них штаны не заправлять, то смотрится прилично, а по факту — это тебе и броня, и оружие. Разбирается, легендарный сыщик!

Наверное, его костюм и автоматную очередь бы выдержал, уж больно отлив у него был металлический. Да и магией от материи фонило. Что там за пряхи и ткачи над ним работали — хороший вопрос. Я быстро оделся, Франсуаза поправила мне галстук, потом, совершенно бесцеремонно, ухватила Риковича за отвороты пиджака, притянула к себе и довольно развязно поцеловала в губы. И сказала:

— Стажеру потом память сотрешь, если захочешь, — и снова его поцеловала.

— Не надо ничего стирать, — отвернулся я. — Я ничего не видел. Все — взрослые люди, в конце концов…

Мы спускались по лестнице с ободранными перилами, когда Иван Иванович сказал:

— Ну, вот такое вот, бывает. Служебный роман, получается.

— Вы специально открылись, чтобы я вам доверился? — спросил я.

— Молодцом, — сказал он и хлопнул меня по плечу. — Из тебя будет толк.

А мне стало интересно: они реально встречаются, или это всё был цирк? Хотя — Франсуаза эта и вправду ничего, а Иван Иванович — мужчина видный, хоть и излишне задолбанный. Вон какие синяки под глазами — черные! И кружку он в мусорку выбросил явно не от хорошей жизни.

— Поехали в дурдом. Там допрос надо провести, поучаствуешь, заодно насмотренность потренируешь. Твоя задача — внимательно глядеть через эфир, что я делаю, понятно? Ну, и во вторую очередь — попробуем с тобой твою фишку развивать — будем пытаться тащить меня в чужие Чертоги! Но это — потом. Сначала — дурдом. Тут недалеко!

Я и не знал, что на Димитровоградской стороне, посреди махровой земщины, находится «Ингрийская психиатрическая больница (стационар) специализированного типа с интенсивным наблюдением» — ИПБСТИН, в народе — «Куликово поле». И содержали там пациентов очень и очень неординарных…

До высокого забора, сложенного из красного кирпича, мы доехали минут за семь. Тут вообще все было красное и кирпичное: и невзрачное крыльцо на Арсенальной, и двухэтажное здание — проходная, и закопченные трубы за забором, и сам ИПБСТИН — четырех- или пятиэтажная громада, сложно было сказать отсюда. Едва дверцы машины открылись, как на меня ощутимо дохнуло Хтонью, аж на языке окалину почувствовал.

— Иван Иванович, а… — мне очень захотелось про это спросить, но я вовремя понял — такой опытный человек, как Рикович, точно бы почуял опасность.

Но он понял мою недосказанность по-своему, видимо, не постоянно читал мысли:

— Шеф. Зови меня Шеф, чтобы не путаться при посторонних. А я тебя стану звать Стажер. Кое-где меня знают так, кое-где — иначе… Да и у тебя личность непростая… Кстати! Отвод глаз тебе кто ставил?

Мы уже покинули машину и теперь стояли на крыльце.

— Изначально — Константин Константинович Иголкин, теперь — сам, — признался я.

— Неплохо. Дай-ка, поправлю… — и, наплевав на тот факт, что мы находимся в земщине, и колдовать здесь вроде как нельзя, Шеф тронул мой висок указательным пальцем и сказал: — Noli attendere, hic homo ordinarius est, nemo eum quaerit. Или — типа того. Лучше пусть вообще не смотрят, чем не распознают черты лица. Меньше маны будешь тратить.

— Ноли аттендере, хик хомо ординарус ест… Ага! Я запомню. С формулой всегда легче работается, — обрадовался я. — Особенно, когда видел, что у кого-то она реально действует.

— Особенно, если ты пустоцвет, — усмехнулся Рикович. — Про «костыли» вам в колледже рассказывали?

— Рассказывали, — кивнул я.

— Вот и отлично. У каждого они свои, а лингвистические конструкции — на латыни там, на квенья или на телугу — одно из самых удобных подспорий. Не вижу в словесных формулах ничего плохого… — он застегнул пальто и сказал: — Ну, что. Тянуть больше некуда. Нам пора в дурдом, Стажер!

— После вас, Шеф! — сказал я и открыл перед ним двери этого весьма странного и пугающего заведения.