На золотом крыльце – 5

Глава 21 Государев чердак

— Вставайте, сын, нас ждут великие дела! — моя кровать вдруг встала на дыбы, и мощная длань похлопала меня по щеке, а потом ухватила за волосы. — Что, пьяница, бабник и дуэлянт, спа-а-ать хочется?

— Не это самое!… Неправда! — я принялся отмахиваться и, пытаясь закутаться в одеяло, спать стоя. — Я не бабник, я со своей девушкой танцевал! Пил я только глинтвейн — мне его Лев Давыдович предложил, а как откажешь Великому Темному, которые еще и тесть скорее всего? А на дуэль они сами меня вызвали!

Стоя спать оказалось очень неудобно, и оправдываться с закрытыми глазами — тоже, и потому я сдался: открыл глаза и с хрустом потянулся. Вставать-то уже не надо!

— Оно само, я понял, — отец прошелся по комнате, разглядывая мои пожитки. — Теперь вас у меня — трое из ларца одинаковых с лица! Всегда «оно само», «не специально», «так совпало» и «исторически сложилось». А оглянешься — сплошная дичь и мракобесие, но вроде как на пользу… Как только получается? И вроде ж почти не родственники, а? Но эти-то два — они чудища по определению, а ты-то?

— А я — трудный подросток, — сказал я, телекинезом возвращая кровать в исходное положение и отправляясь прямиком в душ. — Имею право.

Скорее всего, он имел в виду все эти байки про Дракона, Резчика и Менталиста, да. Ну и пофиг, никаким замшелым мифам я соответствовать не собираюсь. Хотя и Пепеляев, и Бабай мне искренне симпатичны.

— Здоровенный дядька ты, а не подросток! — явно одобрительно оглядел мой измочаленный вчерашними приключениями торс и рожу цесаревич. — И что, не подлечили тебя?

Я уже плескался под душем, и спросонья вылил себе на башку полбутылки шампуня, и теперь сражался с пеной и отфыркивался:

— Не-а! Ден сказал что я сам дурак, и предложил приложить подорожник. Зимой! — дверь была открыта, так что цесаревич меня прекрасно слышал.

— Молоде-е-ец! — раздался голос отца. — Дельное предложение. Ден — это младший брат Петра Розена?

— Именно! — сказал я.

— Надо его себе забрать, в Ученую Стражу… — задумался Федор Иванович. — Вообще — у тебя там много толковых ребят, в Пелле. Присматривайся, думай — кого и на что употребить с наибольшей пользой.

— Не собираюсь я никого употреблять! — возмутился я. — И вообще, сегодня же у меня выходной! Я уже не Стажер, и еще не официальный член Династии, имею право поспать! Который час?

— Шесть тридцать! — ответил мой отец-живодер.

Я взвыл волком. Я поспал-то два часа, получается! Это разве родитель? Тиран! Деспот! Вивисектор!

— Не вой! Меня в шесть подняли, из-за твоей этой дуэли, — тут же пресек попытки нытья отец. — И вообще — ты сам просил.

— Что просил? — удивился я.

— К деду твоему пойдем. И в другое время нельзя, там — служба!

— Ага! — все встало на свои места, хотя про «службу» я и не очень понял.

Он собирался отвести меня к Государю! Ну, дела! Я мигом выскочил из душа и принялся одеваться. Федор Иванович смотрел на меня иронично, и я сразу не понял причины таких многозначительных взглядов, а потом скорчил рожу: ну да, да, я опять надевал опричную форму без знаков различия! Ну нравятся мне ботинки с подогревом и одежда с самоподгоном, ну что тут сделаешь?

— Пошли, юнкер, — усмехнулся он.

— Кстати! — вспомнил я. — А Голицын, он…

— Отец на него сильно злился, но я, например, нормально отношусь, сам понимаешь. Талантливый пиромант, образцовый офицер, аристократ — чего же боле? Ксения — взрослая девушка, не вижу никакой проблемы… — отец как будто даже и не удивился такому моему вопросу. — Все эти перекрестные кровосмесительные браки между тремя-четырьмя династиями — дурь несусветная, можешь считать это моей официальной позицией.

— Ага-а-а-а! — изрек я.

Ксения Ивановна — это, получается, моя тетя. Самая младшая из детей Государя. Никогда ее вживую не видел, но в Сети — многократно. Рыжая зеленоглазая красотка, работает в основном в сфере благотворительности и гуманитарной помощи, какую-то даже официальную должность занимает. Поручик, стало быть, с царевной друг к другу неровно дышали, вот в чем дело! Ну и классно, ну и почему бы и нет? Главное — бравого опричника теперь от двора не отлучают, стало быть — опала снята, может все еще и сложится у этой пары.

Я даже не удивился, когда оказалось, что за дверями моего номера, в коридоре дежурит Воронцов. Мне подумалось: если отец станет царем, Великий Телепортатор однозначно займет место главы правительства. Ага, блин, Пепеляев возглавит образование, а Бабай — особый хтонический комитет по суматохе и панике! А я — наследником стану, капец. И богохранимое наше отечество с такой командой мечты во главе пойдет прямиком в светлое будущее. Что характерно — в итоге дойдет. Но — обязательно через жопу.

— Ваши руки? — Воронцов схватил каждого из нас за предплечье, запахло озоном и — бабах! — мы оказались у стен величественного Троицкого собора, в паре километров от Палат.

Храм этот описывал еще приезжавший в слободу в начале XVII века Петрей де Ерлезунда, скандинавский странствующий маг, и я мигом извлек нужную цитату из Библиотеки: «Камни его расписаны разными красками так, что один чёрный, другой — белый и посеребренный, третий — жёлтый и позолоченный; на каждом нарисован крест. Все это представляет красивый вид для проезжающих дорожных людей». И с тех пор мало что изменилось, разве что установили лазерную подсветку, от которой церковь сияла и переливалась всеми цветами радуги в утренних сумерках.

Вокруг собора располагался некрополь — «Кладбище Героев-Опричников, Жизни свои за Государя положивших» — именно так, и никак иначе. И почетный караул из дюжины воинов в тяжелой броне дежурил тут круглосуточно! Они отсалютовали царевичу и князю, ну и мне — за компанию. Федор Иванович взмахнул открытой ладонью.

Мы прошли сквозь великолепные Южные двери, и на секунду замерли: трепетание свечей, запах ладана, тихий голос чтеца, уносящийся к храмовому своду производили гипнотическое впечатление. К нам шагнул рында — один из личных царских телохранителей, высокий и плечистый человек с бесцветным незапоминающимся лицом.

— Ваше высочество, ваша светлость, сударь… — он кивнул каждому из нас. — Прошу за мной.

Рында повел нас по гулкой церкви, куда-то в сторону лестницы на хоры. На нас смотрели глаза святых со старинных фресок, и другие глаза — цепкие и колючие, принадлежащие рындам. Охрана была повсюду. Даже в родном сыне Государя эти свирепые бойцы могли увидеть угрозу венценосной особе! Через крохотный коридорчик, в окованную медью дверь следом за нами прошли четверо мужчин с незапоминающимися лицами.

Узкая лестница, еще одна дверь, длинная лестница вниз — и мы оказались в крипте. Теплый, мягкий свет заполнял ее, он исходил от стен, покрытых янтарной мозаикой, и желтого потолка, выложенного плиткой из камня неизвестной мне породы. Кусочки этой доисторической окаменевшей смолы разных оттенков образовывали на стенах причудливый узор, который, если присмотреться, вводил в транс и заставлял голову кружиться.

Посреди крипты, на мраморном постаменте, стоял настадрен — эльфийский саркофаг. Простой, геометрический, светлого дерева, он, конечно, очень напоминал гроб. Ассоциация более чем линейная, и мне от таких раскладов стало не по себе.

— Тут какая штука, Миша, — сказал отец. — Никто точно сказать не может: жив Государь или мертв. Ауры — нет, пульса — нет, дыхания нет. Однако — тления тоже нет, и температура тела — тридцать шесть и шесть. И со всеми остальными признаками — и медицинскими, и магическими — такая же история. Серединка на половинку. Диагноз ставить и вердикт выносить никто не берется. Ему и настадрен не нужен, мы для подстраховки его используем — мало ли, очнется, потребуется срочная целительская поддержка… И так — почти год уже. Никаких изменений. Вот и думай…

Мы помолчали некоторое время, а потом Федор Иванович сказал:

— Ну иди, поздоровайся с дедом. Он про тебя… Знал, наверное. Но никогда не спрашивал. Предоставил это мне.

Я сделал два шага вперед, потом еще и еще… И заглянул в настадрен. Его крышка была открыта, там лежал, сложив руки на груди, уставший пожилой рыжебородый мужчина в простой черной сорочке, полотняных штанах и сапогах с загнутыми носами. Выражение лица Государя, обозначало, кажется, некую досаду и нежелание просыпаться — примерно как у меня утром. Если бы передо мной был обычный человек — я бы сказал, что этот великий старик капитально задолбался!

Моргнув, я глянул на него через эфир. И не увидел ничего, вообще ничего! Как будто ни трупа, ни человека тут не лежало. Глубоко вздохнув, я обошел постамент по кругу и чуть не выругался: между макушкой Государя и стенкой настадрена я увидел крохотную, почти микроскопическую дверцу! Очень, очень маленькую, с мой ноготь величиной, но точь-в-точь такую же, как те, что ведут в Чертоги Разума!

Ну и как тут было удержаться? Конечно, я нырнул внутрь!

«Разруха в головах!» — пронеслась мысль и угасла.

Наверное, опять — от Руслана. Я перестал видеть отрывки из его жизни, зато — вот такие приветы в виде цитат из неизвестных мне произведений прилетали все чаще. Вообще — это было странно: думать мыслями из чужой головы, находясь собственным сознанием в разуме кого-то другого. Заворот мозга, просто ужас.

Но еще ужаснее была обстановка вокруг меня. Месиво! Крошево! Рвакля, обломки и огрызки! Нет, остатки былой роскоши еще остались: раньше Чертоги Разума Государя представляли собой старинный храм, очень похожий на Троицкий собор. Та же спокойная торжественность, те же фрески, та же позолота — сплошь покрытая копотью и грязью. Правда. тут имелись еще и стропила, и скаты крыши… Скорее всего это был не сам храм, а что-то типа чердака. Имеются чердаки у церквей вообще? Суть была в том, что чердак этот пребывал в полном хаосе. И стеллажи, книги — вся библиотека, все это было разгромлено, разорвано и перемешано. Бессмысленная груда из ошметков кожаных переплетов, обрывков страниц, щепок и кусков деревянных полок — вот что представлял собой разум Государя. Это было страшно, действительно — страшно. Я видал много странных типов, у которых наблюдались реальные беды с башкой, но вот такой тотальный кабздец предстал передо мной в первый раз.

И воздух был спертый, тошный, у меня ком встал в горле, глаза начали слезиться, появилось неудержимое желание убраться отсюда куда подальше. И понимание, что вот прямо сейчас, в этот момент, я ничего со всем этим ужасом сделать не смогу. Даже если очень-очень захочу!

— … Михаил!!! — отец положил мне руку на плечо.

Я открыл глаза и подавил в себе приступ дикой злобы: ненавижу, когда сеанс прерывают! Пофиг, что это отец и цесаревич! Что за фигня, вообще⁈

— Выйдем! — сказал Федор Иванович и взгляд его опасно сверкнул.

Мы проделали тот же путь, только в обратном порядке: лестница, коридорчик, притвор, южная дверь, некрополь. Рынды провожали нас, бдительно следили за каждым шагом.

Первым, что сказал цесаревич, когда мы вышли на морозный воздух, было:

— Держи себя в руках! Эмоционируешь буйно.

Я ругнулся про себя и полез закупоривать Библиотеку. С утра-то я эту процедуру не провернул!

— Что ты делал? — спросил Федор Иванович напряженным голосом спустя пару мгновений. — Что произошло в крипте?

Я сунул руки в карманы и спросил:

— Я когда-нибудь о чем-нибудь вас… тебя… просил?

— Так! — Федор Иванович ощутимо напрягся. — Говори.

И я выдал, ну а что мне еще оставалось? Сказал как есть:

— Мне нужен книжный магазин, или архив, или склад макулатуры который можно разгромить. Сегодня. В ближайшие пару часов, до бала — точно. И мне нужно пойти туда с Элькой.

— А? — отец выглядел ошарашено. — Что?

— Одна просьба за восемнадцать лет, — я смотрел себе на ботинки.

— Так… — цесаревич оглянулся на Воронцова.

Тот пожал плечами:

— Что-то можно найти, я уверен. У меня есть человек в Постельном приказе, не может не быть чего-то подходящего… В конце концов — куплю какой-нибудь книжный, их тут, в Слободе, пара десятков.

— Вот и разберитесь, Георгий Михайлович, — голос отца звучал странно. — Устройте то, что он просит, потом сочтемся. А я пройдусь, пожалуй.

И зашагал прочь, ссутулившись. Ему ведь тоже приходилось несладко.

К десяти утра половина Слободы и, наверное, половина страны, у кого был доступ в Сеть знала, что тот парень-телекинетик, который разводил мосты в Ингрии, и теперь взгрел Барятинских, оказывается, еще и менталист. И внезапно все увидели мою гетерохромию, и теперь судачили — уж не сын ли это Федора Ивановича, потому как отчество-то у него Федорович, и учился он в Пеллинском колледже, а младший царевич — как раз этого колледжа шеф!

И у Барятинских интервью уже взяли, аж два канала. И оказалось что все молодцы — и они, и я, такие обаятельные и приятные сорванцы, потешили, мол, удаль молодецкую, с кем не бывает. Внуку царя ведь и проиграть не стыдно, это ж не выскочка какой-то. А Рикович сказал, что я, конечно, балбес и горе луковое, но за то, что публично впрягся за Сыскной приказ, теперь ярыжки за меня кому угодно горло перегрызут.

А Эля сказала, что убьет меня и вообще — обиделась, потому что Ульяну эту она сама должна была с песком смешать. И что «нахлобучить» — звучит очень пошло, и теперь про нас с Барятинской будут всякое говорить.

— Ничего, — попытался успокоить ее я. — Мы с тобой так станцуем, что все офигеют. И говорить будут только про нас. Но это не главное! Главное то, что я, похоже, нашел способ, как нам с тобой соскочить!

— С чего соскочить? — удивилась Элька.

Она всегда чувствовала, когда я «заряжен», «горю» чем-то, и в такие моменты прекращала свои капризы и тут же включалась. За это я ее и любил. Ну, не только за это, конечно, но и за это — тоже.

— Со всего вот этого! — я широким взмахом обвел виднеющиеся в конце улицы Палаты, и купол Химерария, и далекую Арену.

— Э-э-э-э… Ничего не понятно, но очень интересно! Что мы должны делать? — вздернула бровь Элька.

Мы шли по улице, по направлению к какой-то конторе с непроизносимой аббревиатурой в названии — именно там Воронцов нашел для меня архив для потрошения.

То ли ВЛКСМ, то ли ЖПЧШЦ, или черт знает, что еще в таком духе. Это было вообще не важно.

— Для начала мы должны защитить тебя от ментала, — спохватился я. — Давай где-то спрячемся, и законопатим тебе мозг!

Это звучало, конечно, не очень, но вполне отражало суть. Мы забежали в какую-то кофейню, взяли для проформы пару эспрессо и спрятались в углу. Техника была отработана, мы уже таскались с Элькой вдвоем в мои чертоги разума, и в ее — тоже. Наверное, со стороны мы казались довольно милыми: пара влюбленных нежничают, прислонившись лбами друг к другу. А на самом деле…

На самом деле внутри Элькиной библиотеки произошел конфуз.

Мы стояли там вдвоем, в той же самой одежде, что сидели в кафе — у меня вечная опричная «тактика», у Эльки — шерстяное платьишко, леггинсы, высокие сапоги. И сумочка. Вот из этой самой сумочки вдруг раздалось удивленное:

— Мяв!

И высунулась ошарашенная рожа котенка-яогая. Каким образом он попал в ментал — я судить не брался. Может, у них с хозяйкой установилась прочная магическая связь? В любом случае решение созрело само собой:

— Элька, а что если мы его тут на время оставим? — спросил я. — Просто представь: любой гад-менталист, который сюда сунется, чтобы залезть тебе в голову — он же офигеет. Ему твой котеночек руки отгрызет, а?

— Мя? — сказал котенок. — Р-р-ряв!

— А так можно? — Кантемирова потерла нос ладошкой. — Я из-за этого одержимой не стану, или что-то еще такое?

— Не, ты ж — хозяйка, а не он! Будет бедокурить — я ему сам лапы отгрызу! — я строго посмотрел на яогая, и тот съежился.

Он был ограничен очень свирепой клятвой, и с этой стороны, на самом деле, можно было не бояться подвоха. И защита от посягательств на разум получалась просто отличная! Конечно, мы пробежались и закрыли плотно все окна в ее Библиотеке, и уходя, закрыли за собой двери на все замки, потому что «громкое думание» никто не отменял, особенно у эмоциональной и импульсивной Эльвиры.

Когда с мерами безопасности было покончено, мы допили остывший эспрессо, и я позвонил Воронцову.

— Через четверть часа буду ждать вас на входе в контору, — сказал он. — Там архив под списание, пятьдесят лет — срок давности. Пойдет?

— А какая площадь помещения? — уточнил я.

Он с кем-то переговорил и сказал:

— Примерно пятнадцать на двадцать метров. Высота — три метра, стеллажи от пола до потолка. Хватит?

— Наверное, хватит, — сказал я. — Скоро будем, ждите.

Пока мы шли — Эльвира терпела, но у крыльца этого самого ЖПЧШЦ решительно топнула ногой:

— Титов! Признавайся! Что ты задумал?

— Ну… Мы с тобой сначала раздолбаем в труху архив за 1971 год, а потом соберем его из кусочков как можно быстрее. — деловым тоном пояснил я.

— И…?

— И, наверное, тогда у нас появится шанс в некотором роде спасти богохранимое отечество, — я сделал пафосный жест рукой. — Если мы захотим, конечно.

— Вот так вот? — ее глаза стали круглыми и очень-очень большими. — В некотором роде?

— Ага, — кивнул я. — Ни больше, ни меньше.