На золотом крыльце – 5

Глава 13 Самый страшный зверь

Мы прибирались у Риковича часа два, не меньше. И, кажется, ПХД у него в мозгах мы провели очень, очень вовремя. Все эти этажерки держались на трех вещах, без которых рухнули бы к чертовой матери. Первой скрепой было огромное черное полотнище с белой дланью, которое одним углом оказалось привязано к крюку в стене, а вторым — к опоре стеллажа. Между стеллажами оказалась растянута старинная хоругвь, как в церкви, но без изображения святых. Красная, с двуглавым орлом и надписью, стилизованной под старославянский шрифт: «МЫ РУССКИЕ, СЪ НАМИ БОГЪ». А к другой стене вся эта конструкция крепилась э-э-э-э… Верхним из нижних предметов женского гардероба — цвета фуксии, изящного фасона. Второго, наверное, размера.

Три кита, на которых держалась психика Шефа — Орда, патриотизм и Франсуаза, в каком угодно порядке — сияли в эфире золотом ярко и самозабвенно, не оставляя никакого сомнения в их важности и приоритетности!

По итогу мы всё поровняли, рассортировали по ранжиру, всякую бумажную суету и переживания убрали в самые дальние углы, главные и определяющие темы — поставили на видные места. Раскопали из-под бумажных завалов приличный письменный стол, нашли кожаное кресло, повесили ордынское знамя и хоругвь на стену. Деталь женского гардероба Иван Иванович спрятал в ящик стола, а из самого ящика достал фотографию — селфи, где он и Франсуаза позируют в обнимку на фоне какой-то фотозоны с овощами и фруктами, оба — очень красивые и счастливые.

А еще мы проветрили, смели сор, сделали влажную уборку и остались вполне довольны результатом.

Наверное, всем, кто ходил снаружи по вагону, казалось, что парень и мужчина просто спят в креслах в довольно странных позах. Но мы не спали, мы тяжело работали. И, вынырнув, жутко захотели даже не есть — жрать! И потому отправились в местный поездной буфет, который по-современному назывался мобильным баром.

— Душа моя, — сказал Рикович миловидной женщине за стойкой. — Дай нам, пожалуйста, очень много мяса и очень сладкий чай. Положи мне в стакан, солнце, пять ложек сахару!

И высыпал на стол горсть денег крупного номинала. Почему он решил рассчитаться звонкой монетой — не знаю, может, чтобы не светить банковский счет в поезде? Тем не менее, на проводницу-бармена это произвело неизгладимое впечатление, и она тут же сделала книксен и принялась воплощать в жизнь сказочный принцип «все что есть в печи, все на стол мечи». Вот она и стала метать, при этом приговаривая в тон Шефу:

— А вот отбивные говяжьи, соколики мои! Помидоры фаршированные диво, как хороши! Канапе с карбонадом и моцареллой тоже очень рекомендую, мои дорогие…

И чай подала такой, как надо: крепчайший, с лимоном, Риковичу — сладкий, мне — без сахара. От души посидели, в общем, последний час пути до Александровской Слободы у нас прошел просто отлично. В основном помалкивали, ели и в окно смотрели, на белые просторы нашей Необъятной. Шеф — весь в своих мыслях, иногда без причины улыбался, хлопал себя по ляжкам и приговаривал радостно:

— Ну, ты подумай!

Или:

— Нет, а насколько проще-то, м?

А то и вовсе:

— Ты волшебник, Стажер!

И несколько более серьезным и задумчивым тоном:

— Это ведь пугающие и манящие перспективы, а? Страшный ты человек, Стажер!

Я-то понимал, что у нашего брата-менталиста такое — обычное дело. Внутренний монолог и даже диалог с самим собой — это не обязательно шизофрения, это еще и признак интеллектуально развитой личности, вообще-то. Главное вожжи не отпускать!

Когда в Александровской Слободе следом за нами вышла чуть ли не половина поезда, и оказалось, что добрая дюжина пассажиров из этой половины представлена усатыми рожами опричников во главе с Голицыным, я даже и не удивился. Привыкаю потихоньку к их ненавязчивому вниманию.

Я решил не отказывать себе в удовольствии подойти к бравому поручику и поздороваться за руку и с ним, и с Оболенским, и с другими бойцами с форпоста Бельдягино. Все-таки — не чужие люди!

— Я так понимаю, что с Лягушкой уже спелись, поручик? И держать опричников в форпостах больше не нужно? — спросил я.

— Так точно, у нас там теперь сплошная лепота и благорастворение воздухов! — оскалился офицер. — Тишь да гладь, да Божья благодать. Егерская служба теперь за Черной Угрой присматривает. А мы — за тобой, юнкер. На постоя-а-а-анной основе. Можно сказать — отпуск. Катайся следом, кофе пей да бди! Это не болотную жижу месить двадцать четыре на семь! Хотя, конечно, по раскачкам и инцидентам мы уже даже скучаем. Драйв, понимаешь? Адреналин!

— Ага, — кивнул я.

— Вот тебе и ага! — крутанул ус поручик. — Мы только и делаем, что за тобой подчищаем, скука смертная! В общем, давай, юнкер, не жадничай: как будет мордобой намечаться, ты уж нас тоже в дело пусти. Думали, с зоотериками схлестнемся, ан нет — ты свой «Сидеть!» так выдал, что у нас аккумуляторы в броневиках сели! А-ха-ха! Шучу, шучу, но коленки подогнулись, да-а-а…

Рикович подошел к нам, стряхивая с пальто налипшие снежинки:

— Будет вам драйв и адреналин, — пригрозил он. — Затошнит! У нас фильтрационные мероприятия, придется журналистов аккредитовывать для освещения заседания Народного Собора под председательством триумвиров. И обслуживающему персоналу допуски давать. Узнаю сейчас, куда нас Постельный приказ определит, и какое дерьмо мы будем разгребать…

— И что, бывает прям плохо? — поинтересовался Константин Голицын.

И. о. главы Сыскного приказа ему начальником не был — разное подчинение, и задачи разные. Рикович меня учил, опричники — страховали. Но, с другой стороны — Иван Иванович в неформальной табели о рангах из-за своей должности мог считаться кем-то вроде генерала армии земских войск, то есть — явно старше по званию, чем поручик, пусть и опричный. Потому в их отношении сквозила некая двойственность, что не мешало при этом нормально общаться для решения деловых вопросов.

— О, да, — вздохнул Шеф. — И жук, и жаба на эту аккредитацию приходят, и ни разу еще не было, чтобы все прошло без эксцессов. Так что стволы и военная магия лишними не будут. Вы ведь тоже официально на усиление Слободского гарнизона прибыли?

— Есте-э-сственно, — Голицын сделал неопределенный жест рукой.

Повернувшись ко мне, Иван Иванович изобразил ироничное выражение лица и проговорил:

— Пойдем, зарегистрируемся, Стажер… Сейчас тут тесно станет от Рюриковичей, для таких мероприятий обычно дергают даже тех, кто не на службе, но вполне лоялен. Разберут все приличные места для проживания и работы. Они ж это… Великие Князья! А мы ведь с тобой, если подходить с точки зрения формального местничества, просто два хрена с куста: один — ублюдок-Рикович, второй — безродный Титов! Гляди, как сейчас на нас каждый рыжий-разноглазый сквозь зубы смотреть станет и разговаривать сверху вниз!

Переглянувшись, мы заржали как два стоялых коня, и пофиг, что между нами — лет двадцать разницы. Смешно же! Шеф протянул мне жетон сыскного приказа — и ободряюще кивнул:

— Давай, цепляй на пальто. Мы сами на этих родовитых цыкать станем!

Жетоны были красивые: у Риковича бляха отливала золотом, у меня — серебром. Эмблема Сыскного приказа: щит, меч и восьмиконечный крест, и лента с названием ведомства дополнялась в моем случае надписью «СТАЖЕР», а в случае Риковича — его именем и фамилией. Обычной пометки с буквами «З. Я» — земской ярыжка, или, например, «С. Я.» — если сыскарь работал в сервитуте — нам не полагалось, поскольку проходили мы как следователи по особым поручениям и находились в подчинении непосредственно главы Сыскного приказа, то есть — по сути, сами у себя. Очень удобно!

Я зацепил значок за карман и решил носить его с гордостью. А фигли там?

«Наша служба и опасна, и трудна!» — вырвалось откуда-то из подсознания, и я отмахнулся от этой мысли. Опять — Королев, зараза!

Вокзал располагался вне кольца крепостных стен, окружавших Александровскую Слободу — довольно скромный, двухэтажный, в том самом «кремлевском» стиле, с кокошниками и маковками, и никто нас отдельно не встречал: как я понял, не хотели создавать ажиотажа. Рикович был фигурой хоть и знаковой, но не очень публичной, никак не вписываясь в представления широкой публики о главе одного из самых могущественных ведомств Государства Российского. Я вроде как осенью побыл некоторое время локальной знаменитостью, после ингрийских мостов и бодания с Медным Всадником. Но, как и всякая сетевая сенсация — это быстро забылось везде, кроме Ингрии.

Опричники за нашими спинами тоже никакими выдающимися внешними качествами для Государевой Резиденции не обладали: служивые воины и маги в опричной зимней форме, с большими сумками — таких сюда в эти дни съезжались сотни, если не тысячи, поэтому мы спокойно обошли вокзал и по заснеженной аллее, с обеих сторон которой шевелили мохнатыми ветвями голубые ели, двинули к воротам крепости.

У ворот наблюдалось столпотоврение. Суетились журналисты, жужжали дроны над их головами, земские операторы со своими громоздкими камерами пытались установить аппаратуру… На фоне мемориала Неизвестным Воинам прославленный военачальник и великий пиромант — князь Вяземский, отец нашего Афони — давал интервью и, судя по его застывшему взгляду, в данный момент он кого-то цитировал:

— Родина наша — колыбель героев, огненный горн, где плавятся простые души, становясь крепкими, как алмаз и сталь! — рубил слова воин-маг, делая резкие жесты рукой. — Мы прошли через тяжелейшие испытания, мы победили в войне с извечным врагом, смешали с грязью злобу кровопийц и тиранов, разорвали на куски их огромные армии, стерли в пыль их замки! Вместе были мы, не глядя на происхождение, сословия и ранги, и земский воин поднимал упавший опричный штандарт, и эльфийский доброволец вставал на замену клановому магу, чтобы закрыть брешь в общем строю! И видеть сейчас, как раскалывается наше единство, как верные сыны своей Родины и беззаветно преданные Государю слуги теперь ходят, аки львы рыкающие, мечтая пожрать друг друга — больно! Больно и горько глядеть на это, ибо нет для России опасности большей, чем раскол и разъединение! К единству! К единству я призываю всех истинных патриотов и верных детей богохранимого нашего отечества…

— Он «димин», — бросил Рикович негромко, когда мы проходили мимо. — С ног и до головы. Его призывы к единству вызваны простой уверенностью, что Дмитрий станет следующим Государем как старший сын и фактический главнокомандующий. Он уверен — Василий не конкурент старшему брату, а слова Федора Ивановича о том, что у него есть совершеннолетний сын — пока только слова. Для людей типа Вяземского все предельно ясно: есть ар-р-р-рмия, есть Р-р-р-родина и есть Дмитр-р-р-рий! Кто не согласен — тот сволочь и пр-р-р-редатель, р-р-р-астрелять!

Шеф тяжко вздохнул, не выразив своего отношения к такой позиции великого полководца ничем, кроме этого нарочито-раскатистого «р». Кого-кого, но Риковича заподозрить в неуважении к вооруженным силам или в отсутствии патриотизма было просто невозможно, и поэтому я отнес его очевидно скептическое отношение не к солдатам, а к солдафонам, и не к патриотам — но к ястребам и вообще всем, кто работает топорно и видит мир без полутонов.

«К людям надо помягше! - второй раз за сутки дала знать о себе остаточная память Королёва. — А на вопросы смотреть — ширше!»

Я бы оценил юмор и поёрничал, наверное. Но мне было страшно подумать, что все это происходит не где-то там в телевизоре, а прямо тут, у меня под носом, и независимо от моего желания я являюсь непосредственным действующим лицом настоящей матерой политической дичи!

Как там этот вампир говорил, в Васюгане? «На золотом крыльце сидели…?» А можно, я еще посижу на крылечке, можно мне не подниматься по сраным ступенькам и не заходить в эти сраные золотые двери? Я не царь-царевич и не король-королевич, я из тех, которые «сапожник-портной», я, в конце концов, помощник слесаря, рабочий сцены, оператор шагающего погрузчика, сборщик мебели, специалист по библиотечным фондам и кровельным работам! Ну бы их нафиг, всех этих Дим и Вась, а?

Может, и вправду — Аляска лучший вариант? Элька точно со мной поедет, магия у нас есть, кое-какие деньги — тоже… Я даже остановился перед аркой крепостных ворот и сунул руки в карманы, пытаясь собраться с мыслями. Интересно — смогу я сбежать?

— Пошли, Стажер! — махнул мне рукой Рикович.

И я пошел.

Зря Рикович переживал — разместили нас классно. У него — достойный министра номер с огромной кроватью, джакузи, позолоченным холодильником, гардинами с бархатными кистями и прочими атрибутами роскоши. У меня — ничего такая комнатенка, одноместная, со своим санузлом и чистыми простынями. В соседних номерах наших опричников поселили, как я понял — и по бокам, и сверху-снизу, конечно — совершенно случайно. Гостиница называлась «Щенок и Веник», и, несмотря на то, что входила она в ведение Постельного приказа, опричниной тут все пропиталось всерьез. Портье — бородач со взглядом убийцы, горничные в передничках — с грацией чемпионок по рукопашному бою, а якобы деревянные двери — тяжелые, как два десятка железных ломов…

И что касается той самой фильтрации — нам тоже вроде как повезло. Мы должны были проверять на благонадежность Службу Протокола. Практически — мечта! Что такое Служба Протокола? Ну, они организовывают церемонии и мероприятия. В их ведении все аспекты этикета, церемониала, включая подготовку помещений, рассадку, вручение подарков и так далее, и так далее… На высшем уровне — это дьяки и стольники Постельного приказа, на базовом — те самые красивые девушки, которые выносят букеты на сцену, меняют бутылки с минералкой, проводят гостей на места, стоят и мило и резиново улыбаются во время мероприятий. Их мы и проверяли, этих красавиц. Сплошная радость, да?

Ну, как сказать…

Мы видели их совсем другими: ненакрашенными, напуганными, в растянутых свитерах, вытертых джинсах, мнущих свои руки и отвечающих на вопросы дрожащими голосами. Это было странно — знать, что тебя очень, очень сильно боятся. А как иначе? Менталист же! Самый страшный зверь!

— Курбанова Диана Фаридовна?

— Д-д-да… — кивнула стройная девушка с восточными, яркими чертами лица.

— Место и год рождения? — я читал с листика, потому что на двадцатый раз можно легко запутаться.

— Город Бугульма, ноль пятого, ноль шестого две тысячи первого… — пролепетала она.

— С какой целью прибыли в Александровскую Слободу? — продолжал механически тарабанить я.

— Раб-ботаю в Службе Протокола Постельного приказа, обеспечиваем безупречное проведение с-совместного заседания Народного Собора и… И… — она готова была разрыдаться.

Она не видела во мне парня практически своего возраста, вообще — не видела во мне человека. Только табличку на столе — «Дежурный менталист» и бляху Сыскного приказа на моей груди.

— Не переживайте вы так, Диана Фаридовна, это ведь просто формальность! — уверил я, хотя, конечно, никакой «просто формальностью» фильтрация не была.

На первых десяти девушках Рикович мне наглядно объяснил, что и как надо фиксировать в ауре опрашиваемой, чтобы безошибочно определять степень откровенности собеседника. Каждый менталист имеет такую способность — видеть оттенки и узоры ауры, недоступные магам других специальностей. А я и не знал! Конечно — скрывать вранье можно, и если кто-то абсолютно уверен в том, о чем он думает — такую ложь не сможет считать даже Шеф. Ну, если прямо в голову не лезть, а только смотреть. Однако есть очень простые вопросы, которые могут стать зацепкой для дальнейшего разбирательства:

— Диана Фаридовна, знаете ли вы о фактах, которые могли бы навредить этому самому безупречному проведению заседания? Обладаете ли сведениями о людях и нелюдях, которые злоумышляют против Государства Российского, его законодательных органов и правящей Династии?

Рикович уже ушел по своим важным делам, а я тут с этими барышнями офигевал второй час. Потрясающее доверие, очень польщен. Нет, конечно.

Девушка накрутила прядь волос на палец, глянула в пол и спросила:

— Анекдоты с-считаются?

Я тяжко вздохнул. Анекдоты! Народ реально думает, что менталисты — это такое всевидящее око, всемогущее и всезнающее, и что нас парят анекдоты?

— Нет, анекдоты не считаются. Я повторю вопрос?

— Нет, не надо, я поняла… Фактов таких не знаю, но… — она замялась, ее аура зарябила характерным образом, и я сразу напрягся, мне показалось — вот оно! Нащупал!

— Вас что-то беспокоит? — как можно более участливо спросил я. — Если вы боитесь начальства, то с нашей стороны мы гарантируем полную анонимность и конфиденциальность…

— Танька с депутатом от Суздаля спит! — выпалила симпатичная Диана Фаридовна, стремительно краснея. — Вы ведь все равно узнаете, да? Лучше я скажу, чем кто-то другой! Но она не за деньги, он ей понравился, видный такой мужчина…

Господи Боже, лучше б я снег чистил или стулья в Зале Заседаний расставлял, честное слово! А у меня таких Дианочек Фаридовночек еще — тридцать! Где я так нагрешил в жизни-то, а?