На золотом крыльце – 5

Глава 25 Сон разума рождает чудовищ

— Блажен муж, который не пошел на совет нечестивых, и на путь грешных не вступил, и не сидел в сборище губителей, но в законе Господнем воля его, и закону Его будет поучаться он день и ночь. И будет он словно древо, насажденное у источников вод, что принесет плод свой во время свое; и листва его не опадет, и во всем, что творит, преуспеет! - Псалтырь был открыт на первой странице, я читал с самого начала, с первого псалма.

Мне дали текст на современном русском, в нынешней грамматике — уж не знаю, почему. Может быть, сомневались, что я разберусь с церковнославянским языком, кириллическим алфавитом и титлами?

Мой голос глухо звучал под сводами крипты. Я только сейчас понял, почему Государь находился здесь, а не в самом Троицком храме. В церкви ни хтонь, ни магия не имели власти, и работа того же настадрена, который сейчас был заменен на дубовый резной гроб, была бы бессмысленной. Явно магическое происхождение странного состояния, в каком пребывал мой дед, диктовало свои условия…

Государь лежал смирно, в своем черном, почти монашеском одеянии, со всей положенной на похорнах атрибутикой: венчиком-лентой на лбу, крестом на груди, свитком разрешительной молитвы и почему-то с горящей свечой в руках.

Журналисты разбежались быстро: они уже отсняли материал про Дмитриевичей — пригожих и опрятных ребятишек, и в нашем с Элькой случае их терпения хватило минут на десять, не больше. Я всегда поражался цинизму кое-кого из этой братии: тут царь вроде как помер, а они ищут ракурс, чтобы эффектнее снять девичью фигурку. И глаза с пушистыми ресничками — на фоне свечки. Мол, такая уже идеальная христианочка эта Михина невеста, полюбуйтесь, даром что из Темного клана.

Это уметь надо!

И да, меня уже в прессе и в Сети окрестили «царевич Миха» (по аналогии с Димой, Васей и Федей), и я у них числился теперь главным неформалом, анархистом и обаяшкой. Они даже мою дуэль с Вяземским раскопали, и макарену с Хурджином, и спасение девушек в Черной Угре. Ну и ладно, меня сейчас другая проблема занимала: я пытался в некотором роде раздвоиться, одновременно на автомате,продолжая читать Псалтырь, и при этом вместе с Элькой — заниматься восстановлением части моей библиотеки.

Звучит фантастично, но опыт у меня был: баба Вася в детстве любила, чтобы ей читали вслух, пока она что-то делала по кухне руками: закатывала консервацию, варила зелья или строгала салат. И чаще всего это были книги мне мало интересные — про всякие любови и отношения, и потому я порой читал текст не думая, мои связки, легкие и рот просто воспроизводили распознанные глазами буквы, а мысли витали далеко-о-о…

Ну да, мы ведь не успели потренироваться в ментале до этого, все закрутилось слишком быстро: бал, разлад среди братьев, Народное собрание, вот эти вот похороны… Пришлось пожертвовать кое-чем из глубоких книжных закормов. Например — серией старинных винландских комиксов «Аксолотли-шиноби», или собранием сочинений Матвея Комарова про Ваньку Каина. Разбавил все это несколькими поваренными книгами и справочниками по парусному вооружению военных кораблей разорвал на клочки, перемешал и…

— А получается! — шепнула Элька.

Мы переживали, что в ментале ее способности работать не будут, но они — работали, так же, как и мой телекинез. Понятия не имею, в чем дело: может быть, сыграл тот факт, что проводником стал я, или — мы и вправду открыли новую фишку из мира магии и можем защитить какую-то докторскую диссертацию по применению естественных способностей внутри ментального визуализированного пространства, но факт оставался фактом: штук пятьдесят бумажных изданий в моей библиотеке мы собрали заново за минуту! Это внушало определенный оптимизм, я почти поверил в успех.

Нам пришлось сделать паузу: в крипту зашел отец Аристарх, и я передал Псалтырь Эльке, и продолжила уже она:

— Подаешь Ты им, и принимают; простираешь руку, и все насыщаются благами. Отвратишь лицо Твое, и придут в смятенье; отнимешь дыхание у них, и исчезнут, и в прах земной возвратятся. Пошлешь Духа Твоего, и возникнут иные твари, и Ты обновишь лицо земли… — звенел Элин голос, а я смотрел на отца игумена, который с кадилом в руках обошел гроб, читая какие-то свои, другие молитвы шепотом и разглядывая лицо Государя.

Царский духовник ни слова не сказал нам, только прищурился и кивнул мне, как будто одобрительно, а потом вышел из крипты и плотно закрыл за собой дверь.

Можно было приступать к работе на дедовском чердаке, но, если честно, я страшно мандражировал.

— Нет другого выхода, — прошептала Эля, передавая мне книгу. — Лично для нас. Или — сбежим на Аляску?

— Действуем!

Я я взял девушку за руку, и, не закрывая на этот раз глаза, всмотрелся в эфир — прямо сквозь строчки священной книги — и потянулся к крохотной дверке над головой лежащего в дубовом гробу Государя. Строчки из Псалтыря продолжали звучать, и мой голос стал как будто чужим, я слышал его как бы со стороны, и это было необычно и страннол:

— … Силою Твоею веселится царь и о спасении Твоём безмерно радуется. Ты дал ему, чего желало сердце его, и прошения уст его не отринул, ибо Ты встретил его благословениями благости, возложил на голову его венец из чистого золота. Он просил у Тебя жизни; Ты дал ему долгоденствие на век и век…

У нас просто не было другого выхода! У нас должно было получится!

И у нас начало получаться: и глазом моргнуть не успели, как стояли посреди того самого чердака, среди груд макулатуры, деревянных обломков, загаженных фресок, изгвазданного пола и прочих остатков былой роскоши.

— Офигеть тут бардак, конечно, — сказал Элька, оглядывая Чертоги Разума царя Иоанна. — Так, гляди, и ночи не хватит…

— Соберем стеллажи, сделаем как было — а потом возьмемся за важные книги, — я видел, как часть изорванных документов сияет чистым золотым светом, даже в таком раздраконенном состоянии оставаясь для хозяина Чердака важными и значительными.

Спустя минут двадцать с меблировкой было покончено: ровные ряды дубовых, резных (прямо как государев гроб!) полок заполнили собой чердак, темные шкафы из массива, крепкие полки, пара столов с трехногими табуретами и два секретера заняли свои места вдоль стен.

Теперь нужно было их заполнить — и необязательно восстанавливать ВСЁ. Мой опыт работы в библиотечных фондах самых разных пациентов позволял говорить о том, что если привести в порядок ключевые для личности фрагменты — дальше память и сознание структурируются, активируется самосбор. К тому же мой дед был очень, очень мощным менталистом, самым сильным в мире.

Я надеялся, что мы с Элькой станем теми ребятами, которые,увидев застрявшую в снегу машину бросаются подталкивать ее плечами: человеческие силы по сравнению с электромотором под капотом авто — это фигня полная, но иногда недостаточно самой малости, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, крохотного импульса! Наблюдая за тем, как страница за страницей, том за томом, полка за полкой Государева Библиотека обретает милый сердцу каждого книголюба вид, я думал только об одном: только бы успеть! Только бы нам никто нам не помешал…

Конечно, нам помешали!

Интерлюдия

Три царевича встретились у дверей крипты неожиданно друг для друга. Н икто из них не спал в эту ночь, они ходили по своим покоям, строили планы, думали о будущем, съедали себя — и в итоге каждый из них, одевшись и обувшись, шел к Троицкому собору, туда, где в крипте лежал их Государь и отец.

Рынды — дворцовые стражи — были здесь для того, чтобы охранять Грозных от любых внешних угроз, но не друг от друга, и поэтому — не вмешивались. Напротив — они отступили в храм, давая царевичам полную свободу действий. Кто-то из этих троих уже завтра станет владыкой судеб, властелином и повелителем великой страны — и не дело дворцовой стражи лезть во внутренние дела Династии!

Дмитрий замер у дверей, сложив мощные руки на груди, Василий мял в руках неуместную дорогую папиросу с золотым ободком, Федор держал руки в карманах и смотрел на свои ботинки. Одежда их никак не могла соответствовать царскому статусу: повседневный китель земских войск на старшем брате, свободная шелковая рубаха, расписанная пальмами, акулами и досками для серфинга — на среднем, и заляпанный чем-то красно-бурым белый медицинский халат — на младшем. Эта одежда подходила скорее для посиделки у крыльца какого-нибудь странного заведения, но никак не для церковных подвалов, и уж тем более — не для поминок.

— Старика положим в кремлевском Архангельском соборе, как и всех остальных, — нарушил молчание Дмитрий. — Если он все-таки очнется лет через тридцать после того, как у нас появится новый Государь или — через сто пятьдесят, как Федор Четвертый — точно так же пойдет в монастырь. У него не будет другого выхода, он поймет.

— Он всегда боялся проснуться в гробу, похороненным заживо… — задумчиво проговорил Василий. — Может мы его лучше кремируем? А потом уже — в Архангельский собор?

— А в печи он проснуться, значит, не боялся? — поднял бровь Федор.

— Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое… — раздавался из-за дверей четкий, звучный голос Михаила.

Братья на секунду замерли, переглянулись, и Дмитрий сказал:

— Хороший парниша. Жалко будет, если…

— Дима, просто заткнись, — лицо Федора вдруг стало как будто вырубленным из камня.

— Ты за кого меня принимаешь, брат? — возмущение старшего казалось искренним.

— За того самого человека, который армейский негатор в Слободе врубил и земский спецназ — три дивизии, а⁈ — на бойню привел! Господи Боже, как вообще…

— Ха! Ха! Ха! — картинно похлопал в ладоши Василий. — Прямо как в детстве. Теперь, Дима, ты должен его забороть, а он — дать тебе коленом по яйцам. Обожаю на это смотреть!

— Самый умный? — вызверился на него Дмитрий Иоаннович.

Все трое замерли, переглядываясь. На секунду все замерло, тишина стала пронзительной, почти — болезненной. Никто не желал склониться, никто не хотел дать слабину. Эти трое слишком хорош знали друг друга, были слишком братьями, и потому — медлили, тянули время, не желая вступать в открытую конфронтацию. Первым не выдержал старший. Он привык брать на себя ответственность, привык повелевать и принимать решения, и считал, что так и должно продолжаться впредь!

— Ну и идите к черту! — рыкнул Дмитрий, и расправил плечи. — Хотите по плохому? А ну, братики, скажите: Государь умер, да здравствует Государь!

Эфир вокруг него забурлил, потемнел, подобно грозовой туче. Переход, ведущий от церкви в крипту вдруг стал очень тесным, дышать стало нечем, воздух как будто загустел и уплотнился, вся фигура старшего царевича как будто выросла еще больше, стала значительной и властной. В ответ на это Василий яростно оскалился и нарочито медленно заложил папиросу за ухо.

— Что ж, братик, не я это начал… — ог т его фигуры поползли алые с золотом потоки энергии, он был уверен в себе и полон сил, он опирался на могучую поддержку аристократических родов, и сейчас являлся средоточием их мощи, которая клокотала вокруг него, давая нескончаемый источник энергии.

— Нет, определенно — вам нельзя доверять престол, — покачал головой Федор. — Я сомневался до последнего, даже думал присягнуть тебе, Дмитрий, но… Вам придется смириться. Всем придется смириться.

И Федор ударил в полную мощь, не красуясь и не тратя силы на эффектность, предпочитая действовать эффективно и точно, как хирург — скальпелем. Или — как вивисектор. Гримасы боли исказили лица царевичей, Василий качнулся, но устоял. Дмитрий выпрямился в струнку, его верхняя губа криво дергалась, как у дикого зверя.

В этот же самый момент все, кто спал в своих постелях этой ночью — на три тысячи километров вокруг — забились в самых жутких ночных кошмарах. На пять тысяч километров окрест завыли собаки и зарыдали маленькие дети, на десять тысяч — люди ощутили смутное беспокойство, пили валерьянку, ходил туда-сюда внутри своих квартир, встревоженно говорили «так-так-так!», пытаясь вспомнить, что же такое важное они упустили, что могло случиться в их жизни неожиданного и страшного.

…В следующее мгновение в Самаре, в земском гарнизоне, рядовой Семецкий, стоявший на КПП под скрипучим желтым фонарем, выстрелил себе в рот из автомата, курившая в окне пятого этажа барная певица Хворостинка из Ингрии вдруг оттолкнулась ногами — и бросилась вниз, прямо сквозь стекло, а знаменитый сочинский парикмахер Абовян принялся резать клиенту ухо ножницами. На далеком Авалоне с кровати под роскошным балдахином вскочил прекрасный и ужасный эльфийский король, хватаясь за сердце и пытаясь унять его сумасшедший ритм. В толще Альпийских Гор за вторым ужином подавился пивом Глава Совета Кланов, и долго откашливался вытирая седую бороду. Арагонский монарх в Сарагосе вышел на балкон дворца Альхаферия и стал вглядываться в ночное небо, пытаясь там, среди звезд, разглядеть причины творящегося в мировом эфире безумия…

…А еще спустя секунду дверь крипты распахнулась, и на пороге появился Миха. Его зрачки были расширены, грудь ходила ходуном от быстрого дыхания, лицо покрылось крупными каплями пота, а из носу ручьемтекла кровь. В в одной руке держал ладонь Эльвиры, которая имела вид напуганный и растерянный, а в другой — Псалтырь.

Парень смотрел одновременно через эфир, сканируя происходящее, и в визуальном спектре, изучая лица царевичей. Он сжал зубы до скрипа, безумно сверкнул глазами и прошептал чудовищно громко, так, что его услышали дворяне и цивильные, богатые и бедные, люди и нелюди, наверное, по всему богохранимому отечеству — от Колывани до Эривани и от Владивостока до Белостока:

— СИДЕТЬ!!!

Меня била крупная дрожь, когда я смотрел на оказавшихся на полу отца и дядей. Они тоже были не в лучшей форме: я насильственно оборвал что-то очень-очень страшное, и, ясно чуял, что в их головах на данный момент нет ни-че-го. Пусто! Ни единой мысли, совершеннейший дзен, нирвана…

— Миха, у тебя что — вторая инициация? — проговорила Элька, и принялась рукавом вытирать мне лицо от пота и крови. — А меня котик спас!

Я сразу не понял, о каком котике она говорит, и причем тут инициация, а потом как понял! И самое страшное, что это ровным счетом ничего не меняло — мы сделали свою работу почти до конца, мы старались как могли — и ничего не кончилось! Эти трое — они, похоже, все сломали.

Дед не очнулся. Мы с Элей переглядывались в растерянности, и чувствовали себя двумя идиотами. И что теперь делать?

— Вася-а-а… — раздался голос Дмитрия с пола. — Ты понял что случилось?

— Малой нас уделал, — проговорил средний брат.

— У него инициация, это не считается, — неуверенно сказал отец, поднимаясь с корточек. — И вообще — он же не сын, а внук…

— Кажется, считается, — прохрипел Дмитрий. — Помогите встать, а?

Я совершенно ошалелыми глазами посмотрел на Элю:

— А что случилось-то? Что я такого сделал-то? Я просто хотел, чтобы они закончили — плохо же всем было, очень плохо! Это же совсем по-скотски — из-за какой-то херни столько людей мучать! Что я не так сделал?

Девушка только крепче обняла меня. Странная сцена затягивалась, становясь все более странной. Ее прервал хриплый голос, который раздался за моей спиной, из крипты:

— Все так, внучок, все так ты сделал… Что, похоронить меня решили, а, сынки? — и раздался смех, страшнее которого на свете не было.

Мы обернулись: в гробу сидел Государь. Бледный, страшный, с гривой рыжих с проседью волос, рассыпавшихся по плечам, в руке он держал свечку, а другой — нетерпеливо срывал со лба похоронный венчик. Отсмеявшись, он помолчал немного, а потом сказал, оглядывая сыновей ехидным взглядом:

— Правду говорят: любить надо внуков, они отомстят за нас нашим детям! — а потом поманил меня своим крепким, узловатым пальцем. — Мишенька, внучок, иди сюда, дай мне на тебя опереться… И девочка твоя пусть подойдет, хорошая такая девочка… А вы чего смотрите? По домам идите, кончилось всё!

через пару часов будет эпилог