На золотом крыльце – 5

Глава 7 Мама

Помещение было разделено на две части прозрачной перегородкой. С одной стороны стояли мы — я и Ремезовы, с другой — священнодействовал Федор Иоаннович, лично. Никаких ассистентов, научных работников и другого персонала я не увидел. Ремезовы косились на меня, но вопросов не задавали: похоже, работал отвод глаз.

Я посматривал на них тоже. Ремезовы выглядели солидно, по-сибирски: дородный, высокий мужчина с шапкой седых волос и окладистой бородой, одетый в свитер крупной вязки, с горлом, добротные штаны и кожаные сапоги с меховой оторочкой, и женщина в теплом шерстяном платье, с пуховым бердским платком на плечах. Не седая — с проседью, она хорошо выглядела для своих сорока пяти или пятидесяти лет. Хотя какие там пятьдесят? Отец ведь обещал провести Ремезовым процедуру омоложения, и мои настоящие, не приемные, дед и баба явно сбросили лет по десять или даже двадцать. Им, небось, восьмой десяток шел, не меньше.

Признаться честно, я ничего к ним не чувствовал. Просто — какие-то люди. Я и лица-то Тимофея Степановича и Анастасии Петровны плохо помнил. Седую бороду и пуховый платок — да, лица и глаза — нет. Не знаю, почему.

Я больше на маму глядел. Она лежала там, в этой блестящей ванне с черной жидкостью, в одной длинной, до пят, сорочке. Царевич уже включил аппарат по переливанию крови и успел поменять два контейнера с маркировкой Пеллинского колледжа. Моя кровь текла по прозрачным трубочкам, да. Осознавать это было слегка не по себе, но — жалко мне, что ли? Я решил, что Поликлиников уже поработал над этими контейнерами, и они содержали в себе ту самую сыворотку на основе генома носферату. Или ввел ее маме заранее? В любом случае никаких дополнительных инъекций сейчас царевич не проводил.

Федор Иванович был в чистом белом халате, в очках, аккуратно причесанный и бледный. Явно — нервничал, но пока он выполнял все положенные манипуляции — руки у него не дрожали.

— Федька-то ученый, — сказала вдруг Анастасия Петровна. — А ты говорил — бестолочь!

— Вылечит Дашку — заберу ее домой, и забудем как страшный сон,. — кивнул Тимофей Степанович. — Намаялись, за столько годков-то…

Я глубоко вздохнул. Менталистика — страшное дело. Они, похоже, тоже ничего не знали.

— А ты гляди — Дашка-то совсем не изменилась. Молоденькая! — вытерла уголок глаза носовым платком Ремезова.

— Да и ты у меня… Молоденькая! — покосился на нее мужчина. — Сама знаешь — в деньгах не нуждаемся, а того снадобья, что Федя принес — ввек не достал бы. Допуска не имею! Но это он правильно придумал: вот очнется она, а там мы — старые. И как ей быть? С ума же сойти можно! Да и спина совсем не болит, и изжоги нет. Федька-то не только мечом махать и магичить горазд… Справный был бы ей муж, если б сразу такой подход проявил.

— Перекати-поле, — нахмурилась Анастасия Петровна. — Ни кола, ни двора! Забирать ее надо!

— Настасья! — погрозил пальцем дед и кивнул на меня.

Я отвел глаза. Забавно: у них царевич в зятьях, а вот так вот… Забирать они ее собрались, ну-ну. Интересно, а мама — знала?

— ДА! — сказал отец за стеклом и оскалился радостно. — Да.

Я припал к стеклу и смотрел, как жидкость в ванне постепенно теряет черноту и меняется на самую обычную воду — похоже, теплую. Царевич отключал все катетеры и трубки, гладил свою жену и мою маму по мокрым волосам… У меня сердце, кажется, готово было выскочить из груди: происходило натуральное воскрешение! Нет, я понимаю — она и до этого была живая, но выглядело это именно так — фантастически.

— Федя! Ты пришел! — сказала мама, медленно моргая.

Глаза у нее были совершенно обалдевшие.

— Пришел, пришел. Нашел тебя и спас! Пей скорее, тебе нужно! — он протянул ей пробирку с бурлящей внутри жидкостью, похожей на игристое вино. — Это лекарство!

Мама, ни секунду не сомневаясь, выпила, а потом вдруг резко села в ванне:

— Федя! А Мишенька-то наш⁈ Где Мишка?!!

У меня от самых пальцев ног до корней волос прошла волна тепла. Она меня любит! Сразу про меня спросила! Мама! У меня есть мама! Боже мой, что это было за чувство, я почувствовал, как у меня глаза мокрые становятся, честное слово, и мне вообще не было стыдно, ни разу.

— А и правда! — вдруг проговорила Анастасия Петровна, которая все это время обнималась с мужем, глядя на исцеление дочери. — А Мишка-то где? А? Тимофей!

А дед скреб свою бороду тоже с обалдевшим видом. Но ответ на это все у отца был наготове:

— Даша, нормально все с ним, живой, здоровый, подрос даже, увидишь — не узнаешь!

— Как — подрос? А сколько я… — она убрала с лица волосы и вздохнула. — Федя, точно — все нормально?

— Уже — да! — таким сияющим я отца еще никогда не видел. — Держи вот — полотенце, вот — халат, теплый, вот — тапочки… Как себя чувствуешь? Ничего не болит?

Мама тронула свое плечо — там, куда ее укусил Карлайл, но рана совершенно зажила, остался только небольшой шрам.

— Нет! Надо же! — в ее голосе слышалось искреннее удивление. — Опять — магия? Мой Федя — великий волшебник, всегда этому удивлялась!

Она улыбалась немножко растерянно.

— А куда без нее, без магии этой? — улыбался в ответ Федор Иванович. — Ну, и технология! Ох, Дашка, я танцевать от радости хочу, но… Рано, пока рано! Вон там, за зеркалом — твои родители. Хочешь повидаться?

— Мама и папа? — она явно еще не могла осознать происходящее, да и кто бы смог?

— Да-да, специально их сюда привез, из Северо-Енисейска! Тимофей Степанович, Анастасия Петровна — все получилось! Идите к нам! — он замахал рукой.

— А мы где? — мама все еще не могла прийти в себя.

— В Александровской Слободе!

Бабушка уже рыдала в голос, дед кряхтел, но оба они мигом прошли сквозь открывшуюся в зеркале дверь и кинулись обнимать свою дочку. А мне уже нормально было, даже глаза я вытер: ну, а чего теперь плакать, все ж получилось! Хотел ли я обнять маму? Да, наверное. Но мне казалось — она испугается.

Они там обнимались и плакали, а папаша мой ходил по лаборатории и выключал оборудование. Оно ему теперь и нафиг было не нужно, это место создавалось под одну конкретную задачу, и она была выполнена. В какой-то момент, спустя кучу охов и вздохов, мама вдруг спросила:

— А какой сейчас год?

И все замолчали. А я ответил! Благо — дверь была открыта. А я вечно — как ляпну, не подумав, а потом разгребаю…

— Как — тринадцать лет прошло? — воскликнула мама. А потом спохватилась: — Мишка, это ты, что ли? О, Господи!

Конечно, я не спал до утра, какой уж тут диванчик… Лежал, вертелся, думал.

С мамой пообщался скомкано, хотя и по-доброму. Я видел — ей было страшновато. Потому что капельку постаревший муж и почти не изменившиеся родители — это одно. А сын, которому девятнадцатый год пошел — эдакий верзила с вечно покоцанной мордой — это совсем другое. Я ж выше ее ростом был, на голову. Если считать реально прожитые годы, то разница в возрасте у нас — лет пять, или типа того.

Я, честно говоря, не знал, как папаша будет ей все это объяснять и рассказывать, что у нас тут напроисходило, и как он меня воспитывал чужими руками, и как мы изловили Карлайла, и все такое прочее. Ведомый Шеогоратским, я вернулся к однокурсникам, снова — мимо женского душа, где на сей раз плескались Нимроделька с Воротынской (вообще эти девчонки ненормальные, сколько можно мыться и сплетничать?). И ворочался на этом долбаном диванчике, периодически хватаясь за телефон: очень хотелось кому-то рассказать все это, с кем-то поделиться. Понятно с кем — с Элькой!

Но Элька, наверняка, спала. Хотя сам факт не мог не радовать: у меня был человек, с которым я могу поделиться чем угодно. Которому можно позвонить, в конце концов! Это — великая ценность. Дороже даже, наверное, чем все эти чертовы инициации…

Вертелся я, вертелся, крутил в голове происходящее вокруг меня и так и эдак, а потом оказалось, что Ави трясет меня за плечо и говорит:

— Завтрак проспишь, мин херц! — и ржет.

Зараза, и этот за «мин херца» взялся! Я очумело сел на кровати и увидел, что за окном уже светло, и сильно испугался. А потом сообразил: мы не в пригороде Ингрии, а в Александровской Слободе, здесь «светло» зимой не обязательно обозначает «полдень»! Девять часов — не так и страшно.

За завтраком я, конечно, сидел рядом с Элькой и со страшной силой поглощал яичницу и бутерброды. Она смотрел на меня во все глаза, долго терпела, пила свое какао, а потом не выдержала и подергала за рукав:

— Ну, говори уже! Все ешь и ешь, как будто хочешь уничтожить всю еду в мире! А я ведь знаю — у тебя что-то случилось!

— Папа маму оживил, — сказал я. — Ночью. Я видел.

— Ого! — ее глаза засияли. — Ура! Поздравляю!

Кто-кто, но она-то меня точно понимала. Ее маму Бабай вылечил от Черной Немочи вообще-то. Отчасти — с моей подачи, так что я тоже немножко мог собой в этом плане гордиться.

— Ага, — кивнул я. — Прикинь, как ей через столько лет проснуться. Пришла в себя, а тут сын — взрослый.

Элька почесала нос ладошкой и покивала:

— Же-е-е-есть… А сколько маме твоей было, когда она тебя родила?

— Девятнадцать? Двадцать? Я точно не знаю. Фактически ей сейчас лет двадцать пять, около того. Дичь, да?

Элька взяла меня за руку, и, хотя есть так было чуть менее удобно, но зато в целом я себя чувствовал гораздо увереннее и не так нервно. А потом мы пошли на экскурсию.

Честно признаться — на меня наибольшее впечатление произвел Дом-Музей Малюты Скуратова-Бельского. Он ведь драконом был, на государевой службе, а жил очень скромно! Никаких шелков и золота, обычный двухэтажный деревянный терем, верхний этаж — полностью отдан на откуп дочкам и жене, внизу — кухня, что-то вроде гостиной, оружейная, библиотека… Экскурсовод рассказывал про крепость Вейсенштейн, которую в 1573 году попавший в опалу Малюта штурмовал чуть ли не в одиночку. Что характерно — взял! Дракон же!

На стене висел портрет самого Малюты — уже пожилого, седого, голубоглазого человека, за спиной которого скалилась драконья страшная белая рожа. А еще — картины с изображением государя Иоанна V Иоанновича и урукского резчика Булата Саина, он же Симеон — тот самый, который побывал на Российском престоле в роли запасного Государя.

Да, да, пресловутая троица — дракон, менталист и резчик. Они Россию окончательно с ног на голову перевернули, продолжая дело основателя Династии. Ну, а как? Иван V Иванович одним своим появлением приводил целые города к покорности, Малюта в случае необходимости эти города жег, а резчик из опричников сделал непобедимое войско, со своими этими татау. Примерно, как нынешний Бабай Сархан — из Орды.

— Блин, — сказал я. — Резчик, дракон… Менталист?

— Это ты о чем? — покосилась на меня Элька.

— Исторические параллели провожу, — пояснил я. — Пугающие.

— Уже начинать бояться? — поинтересовалась девушка.

— Не, пока не стоит, — беспечно отмахнулся я.

Кантемирова очень забавно скосила глаза на замершую на носу снежинку:

— Ну, ладно тогда! — она дунула, и снежинка, не успев растаять, улетела.

Мы как раз шли мимо Васильевских Врат Покровского собора — знаменитого Новгородского трофея Иоанна IV — двигались во главе с Шеогоратским к Химерарию, как он и обещал. Дойти до местного магзоопарка мы не успели — внезапно ударил набат. Голос колокола звучал громко, призывно, и вместе с тем не было в нем никакой тревоги, только — радость и желание этой радостью поделиться. Гид наш обернулся резко и со странным выражением лица проговорил:

— Ну, народ честной, пошли на соборную площадь — слушать, чего нового в нашем царстве-государстве произошло, — сказал он и сделал широкий жест рукой.

— Это чего сейчас было? — спросил кто-то.

— Это старинная традиция — оглашать на площади важные новости. А все присутствующие на данный момент на улицах и площадях собираются к Палатам и изображают народ богохранимого отечества, и где надо — радуются, хлопают и кричат «Любо», а где надо — возмущаются и грозят кулаками супостату, — театрально пояснил Шеогоратский. — Единственные изменения, которые произошли за четыреста лет — это запрет на швыряние шапок вверх в зимнее время, потому что гайморит, менингит, фарингит и вообще — глупости, зимой без шапки ходить! Пойдемте скорей!

Народ и вправду стекался к Красному Крыльцу — главному входу в Палаты — старинный дворец Грозных. Опричники уже стояли здесь в оцеплении, один из них продолжал звонить в огромный колокол, установленный в центре площади, среди каменных колонн. Конечно, по большей части люди тут собирались служилые, нелюдей практически и не видать было, разве что в таких же редких туристических группах, как наша. Когда у крыльца собралась толпа в две или три тысячи человек, из золотых дверей вышел глашатай, нарядный, в красном кафтане и меховой шапке, но — в современных ботинках и с очками дополненной реальности на глазах.

— Здравствуй, народ русский! — магически усиленным голосом проговорил он и красиво, в пояс, поклонился. Все зааплодировали. Глашатай продолжил: — Повелением Их Высочеств Триумвиров уполномочен я сообщить вам радостную весть! Цесаревич наш, достославный и высокоученый Феодор Иоаннович Грозный, триумвир и младший сын нашего благословенного и любимого пресветлейшего и державнейшего великого Государя, дай Бог ему здоровья, Иоанна Иоанновича, всея Великия, и Малыя, и Белыя России самодержца, и прочая, и прочая, и прочая (на самом деле перечисление титулов заняло фигову кучу времени) воссоединился со своей законной и венчаной супругой Дарьей Тимофеевной из почтенной семьи Ремезовых! С нею цесаревич в юные годы сочетался освященным церковью браком, и о том подлинные документы свидетельствуют и приходской поп — также!

Глашатай взял драматичную паузу, а местный слободской люд тут же откликнулся громкими криками — они к таким мероприятиям были привычны и кричали как положено — удивленно. Я не сразу увидел телекамеры на крышах и дроны в воздухе и потому не очень-то понимал сути происходящего. А потом уже до меня дошло, что все это — отчасти постановочное действо, в массовке которого мы оказались. И транслироваться оно будет на всю нашу Русь-Матушку.

— Встречай, люд честной — его высочество цесаревич и великий князь Феодор Иоаннович! Ее высочество цесаревна и великая княгиня Дарья Тимофеевна! — провозгласил глашатай и шагнул в сторону, кланяясь и подметая шапкой крыльцо.

Загремели фанфары, золотые двери распахнулись, с мечами наголо вышли опричники личной охраны цесаревича и, создав живой коридор и подняв над головой клинки, пропустили под ними великолепную пару, которая, сияя — в прямом и переносном смысле- подошла к самым ступеням Красного Крыльца. Это, конечно, были мои папа и мама — в парадном облачении. Цесаревич в сверкающем золотом становом кафтане с бармами, наручами и широким драгоценным поясом выглядел образцом мужественности, державности и вообще — всего на свете. Его супруга в вышитом жемчугом платье, сияющем самоцветами кокошнике, изящном пояске смотрелась очень по-царски, и в то же время — просто. Да и вообще — моя мама была настоящей красавицей, и все просто ахнули. Их восхищение было вполне искренним, это я по своим однокурсникам мог судить. Они были в шоке, вот что.

— Здравствуй, народ русский! — никогда цесаревич Федор не отличался страстью к помпезным речам, но тут решил, видимо, не отходить от традиции. — Из-за происков врагов Отечества нашего вынужден я был скрывать мою любимую супругу от людских и нелюдских глаз долгие годы. Но теперь — миновала беда, и потому — вывожу жену мою в свет. Прошу любить и жаловать!

Окончил отец по-простому, но менталом от него влупило так, что у всей толпы — даже у опричников в оцеплении! — слезы из глаз шибанули. От радости, конечно: надежа-цесаревич оказался женатым человеком, это ж просто не-ве-ро-ят-но, какое счастье! Только попробуй тут не порадуйся!

— Любо! Любо! Ура! Да здравствует! Слава! Многая лета!!! — все орали, как умалишенные, а я строил в голове мысленную стену — кирпич за кирпичом, как в учебнике написано.

Получалось фигово.

— Какая красивая! Это мама твоя? — прыгала вокруг меня Элька. — Ты на нее похож, знаешь?

— А кроме того, сообщаю, что есть у нас с цесаревной Дарьей Тимофеевной сын законный, совершенный летами, исполненный талантов волшебных, способный к наукам и крепкий телом! — заявил Федор Иванович, и я не выдержал и фыркнул, а он с крыльца строго на меня посмотрел, хотя по глазам отца я видел — его тоже тянет смеяться. — И мы его народу русскому, служилому дворянству, церкви и иноземным послам представим в ближайшее время.

— Любо! Любо! — закричали все и снова шибануло менталом, но уже не так сильно.

Цесаревич с цесаревной помаячили еще на крыльце, помахали всем руками, попозировали для прессы, потом поклонились на три стороны и скрылись за золотыми дверями. А глашатай объявил:

— Его высочество согласился дать большое интервью Первому Черноморскому телеканалу. Трансляция — завтра в полночь, ведущая — Маргарита Рошаль. Все подробности услышите и увидите на экранах!

На самом деле, он много чего говорил витиеватого и сложного, но ключевым было именно это.

— Офигеть, — Кантемирова дергала меня за рукав. — Офигеть, Миха! Что теперь будет? Ты станешь всамделишным царевичем?

Хорошо, что все находились в пришибленном состоянии. Ментальное воздействие от кого-то из Грозных — это полный фарш. Меня прожевало и выплюнуло, и оставило в состоянии полного верноподданического восторга, я теперь обожал этих двоих и был готов за них помереть, и верил каждому их слову! Сказали бы — пойти утопиться, пошел бы и утопился.

А я, между прочим, в курсе всего был! Я лично их знал, это ж мои родители! Мне-то чего с ума сходить, я ж и так вроде всеми руками и ногами за!

Но вслух я другое сказал и покрепче прижал к себе Эльку:

— Цесаревичи — это, вон, Федор Иванович и его братья. А я — это я. Даже не сомневайся.

Мне позарез нужен был учитель по менталистике.