На золотом крыльце – 5

Глава 2 Борщ из старого петуха

В мире, где правит магия, а в Хтони бегают существа, сама жизнь которых противоречит здравому смыслу, пытаться рационально объяснить некоторые вещи — дохлое занятие. Я все думал о произошедшем в Лукоморье, о том, как глупо попался Карлайл, о своей над ним победе… Абсурд, чистой воды абсурд!

Похоже — его появление в моей Библиотеке стало результатом срабатывания активной ментальной защиты, чем-то вроде мгновенной контратаки. Он планировал это заранее, как удар последнего шанса. Но при этом — сюрпризом для упыря оказались мои методы взаимодействия с менталом и — мои особые отношения с книгами. Магия — это только на пятьдесят процентов наука. Вторая половина — это наитие, интуиция, воображение, что-то тонкое и неуловимое, не поддающееся логике сухих формул и графиков. Именно эта ее часть в мою пользу и сыграла.

Очень хотелось поговорить обо всем этом с кем-то умным и знающим, но Ян Амосович, кажется, избегал меня или просто был сильно занят, я никак не мог поймать его в кабинете без посторонних. Дед Костя — он даже попрощался со мной очень сухо, чем заставил задуматься о природе наших с ним отношений. Может быть — мое воспитание для него было просто отработкой долга, обязанностью, которую он на себя взвалил? Самым подходящим кандидатом казался отец, но… Но мне все еще хотелось дать ему в морду. Хотя, конечно, тем, что мама — жива, он меня купил.

Признаться честно — сейчас я испытывал к нему чувство определенной благодарности — хотя бы за то, что он просто оставил меня в покое на некоторое время. Я был благодарен своему отцу, да. Человеку, который засрал мне всю жизнь.

Я бы не простил его, если бы он оказался каким-нибудь опричным полковником, не простил бы, если бы он был Юсуповым, Гагариным, Белозерским или каким угодно другим аристократом. Но Грозный — это Грозный. Это самая сложная работа в мире — быть Грозным в Государстве Российском. Я же не дурак — требовать от одного из четырех самых влиятельных людей на одной шестой части суши, чтобы он нянькался со мной, играл в солдатики и за ручку на аттракционы водил… Хотелось бы, конечно, детства, как в фильмах про счастливые семьи: чтоб хлеб на костре жарить вместе и засыпать под сказки на ночь, но — мир в принципе штука несправедливая. У кого-то отец — алкаш, у другого — умер, у третьего — многоженец, у четвертого — великий писатель, который срать хотел на все, кроме своих книжечек. Мой родитель еще — не самый худший, получается. Заботился как мог, исходя из существующего положения дел. Пусть и чужими руками. В итоге-то я неплохо так устроился!

Грешно было жаловаться, сидя на заднем сидении офигительного электрокара в обнимку с шикарной девушкой.

Нас с Элей от ворот колледжа забрали Цубербюллеры на представительном внедорожнике. Не «Урса», конечно, а «Илона» — но бизнес-класса, с климат-контролем, мониторами повсюду и встроенным массажером под каждым сидением. Элька тут же стала тыкать во все кнопки и теперь жмурилась и ежилась, подставляя спину разогретым до оптимальной температуры валикам внутри обивки.

— Я давно спросить хотел, — я взял ее ладошку в свою руку. — Вот когда я тебе питахайю дарил — ты удивлялась, личи мы вместе кушали — для тебя это было в новинку, теперь ты от массажера балдеешь… Ты же дочка миллиардера! Ермоловы — это же ого-го! А ты вовсе никакая не изнеженная и не расфуфыренная, готовить умеешь, в походе не ноешь, с дробовиком обращаешься — загляденье…

— Сам ты зафуфы… нафуфы… Ай, ну тебя! — она ткнула меня кулачком в плечо. — Ты же видел моего отца! Он выглядит как сумасшедший злодей-профессор из глупых фильмов не потому, что не может иначе, а потому, что хочет! У меня была комната с черными стенами, стол, стул, кровать, книжки и завтрак, обед, ужин по расписанию. И ни минутки свободного времени! Я никогда не чувствовала себя принцессой в сказочном замке, все больше — загнанной поняшкой… Уроки, индивидуальные занятия, танцы, боевая подготовка, постоянные переезды. Какая тут питахайя? Какие массажные кресла? Так что отстань и дай расслабиться. А лучше…

Кантемирова потянулась через меня, нажала на какие-то кнопочки, валики заработали и внутри моего сидения. Блин, это было и вправду классно! Я откинул голову и шумно выдохнул, чувствуя, как постепенно превращаюсь в желе.

— Аллес гут, йа? — обернулся и радостно оскалился бородатый Ганс Цубербюллер. — Это мы сами сделали, своими лапками! Мы с Фрицем! Юные фройляйн такое любят, йа-йа! Они потом очень добрые к таким работягам, как мы.

Эля подозрительно на него уставилась, но потом лениво отмахнулась и продолжила наслаждаться механическим массажем. А я по-новому взглянул на двух братьев-бизнесменов. С гномами всегда так — непонятно, сколько им лет. Вообще-то Фриц и Ганс, похоже, едва-едва вступили в возраст кхазадской зрелости, по человеческим меркам им было бы лет тридцать. А по фактическим, гномским — может быть, сорок? Они вообще чуть медленнее взрослеют, кхазады. Молодые мужики, в общем. Так почему бы фигуристых фройляйн на тачке и не покатать?

— Это… — сказал второй брат — Фриц, который сидел за рулем. — Мин херц, я так понимаю, что Гутцайт будет тебе что-то предлагать. Мы хотим, чтобы ты знал: на кхазадов Ингерманландии ты можешь рассчитывать. Не только на Гутцайта.

Я вздохнул и выключил массажер. «Мин херц» — это они у Людвига Ароновича подхватили. Меня теперь все знакомые гномы так зовут.

— Значит, могу рассчитывать? — переспросил я. — И почему ты решил мне об этом заявить прямо сейчас?

— О! — глаза кхазада в зеркале заднего вида прищурились. — У меня есть наитие, что ты вырастешь в великого человека. Станешь личностью не меньшей величины, чем Сигурд Эрикович — среди кхазадов. Кажется, даже большей. Может быть, назначат тебя лет через десять замминистром или даже — министром… Ш-ш-ш-шайзе, то есть — думным дьяком! Или мэром Ингрии. Ш-ш-шайзе…

— Я понял, — я пристукнул кулаком по переднему сидению. — Аронович напел?

— Ты — талантливый, предприимчивый, перспективный волшебник. Все знают, как ты орудовал в Ингрии во время Инцидента. И Титов — не твоя настоящая фамилия, всякий, кто поглядит в твои глаза, это поймет… Как я раньше не видел, а? Дас ист фантастиш…

Вот это я от него и хотел услышать. Отвод глаз начал слетать всерьез, и мне следовало озаботиться его обновлением — пусть и не таким мощным, как получилось у Кощея. Снова нужно было учиться.

За окном замелькали уютные дома и засыпанные снегом скверы Саарской Мызы. Впереди виднелась громада Публичного дома культуры. Фриц Цубербюллер аккуратно припарковал машину у входа, я покинул салон первым, обежал «Илону» с тыла и открыл дверцу Эле.

Когда Эльвира уже поставила ножку в отороченном мехом сапожке на заснеженный тротуар, над нашей головой с гулом турбин прошествовало звено дирижаблей, сверкающих металлическими бортами и искрящееся самоцветами.

— О! — сказал Ганс. — Демидовы полетели Нарышкиным мозги вправлять.

На крыльцо вышел Сигурд Эрикович Гутцайт, задумчиво провожая взглядом дирижабли.

— Надо с Витебском связаться, по поводу льна договориться. Чувствую, подскочит в цене, — сказал он. — Нарышкиным — конец. Аллес вирд бренне, аллес вирд зешторт. Нечего было яблочникам продаваться. Жалко льнозавода, правда, лен — правильный материал…

Мы с Кантемировой переглянулись: вот и подтверждение догадкам Эльки! Гутцайт просто так про «яблочников» говорить бы не стал, не такой он мужик.

— Ну, пойдемте, пойдемте! — сделал гостеприимный жест «не такой мужик». — У нас тут уже и борщ поспел: из старого петуха с гречкой!

Эльвира умоляюще глянула на меня:

— Ты обещал долму! Я не хочу есть борщ с гречкой! Это какое-то извращение…

— Нет-нет-нет, фройляйн, у них тут потрясающие борщи! — принялись уверять Эльку Цубербюллеры. — Вчера у них был с медвежатиной и можжевельником, мы чуть бороды не сожрали! А извращение — это с вяленым инжиром, но тоже — вкусно, йа!

Из окна вдруг выглянула физиономия Людвига Ароновича. Он скорчил рожу, а потом стал манить нас к себе: это сломило волю девушки к сопротивлению, потому как Лейхенберга она любила искренне. И он ее — тоже, даже звал ее внучкой. А раньше пенял мне, что я, мол, зря с Ермоловой связался! А как узнал Эльку поближе — так в любой спорной ситуации не сторону «мин херца» выбирал, а за «внучу» впрягался и конфетками ее подкармливал. Вот и доверяй после этого старым друзьям… Переобулся в воздухе!

Стоило признать: борщ из старого петуха вышел офигенный. И пампушки с чесноком — просто объедение, и сметана — густейшая… Я подозревал, что это — особая гутцайтошная магия, превращать любой обед в обжираловку! Даже Элька сёрбала и вздыхала мечтательно. Раньше я за ней такого никогда не замечал.

— Михаил, можно вас на несколько минут? — привстал Сигурд Эрикович, и я тут же засобирался.

Он ко мне — со всем уважением, так что не вижу причин, почему я мог ему отказать. Я кивнул Эльке, и мы с кхазадом вышли из обеденного зала к лестнице, ведущей на второй этаж. Даже это чисто утилитарное пространство здесь было обставлено эклектично, но со вкусом: какие-то африканские маски, фигурки, мозаики, зеркала в золотых оправах — глаза разбегались от обилия любопытных и эстетичных деталей.

— Мин херц, — сказал Гутцайт. — Есть одна личная просьба. Понимаете, в последнее время у меня не жизнь, а светопреставление, множество мелких дел сыплются на меня, как из рога изобилия, и моя голова сильно болит. У меня мигрень, вот что. Как говорит мой доктор — на нервной почве… Таблеток я пить не хочу, к магам-целителям и тем более — к менталистам обращаться не могу. Пускать абы-кого в свою голову в моем положении — смерти подобно. Но вечерами болит страшно, вот я и подумал…

— Вы НАСТОЛЬКО мне доверяете? — поразился я.

— О… — Гутцайт поскреб лысину пальцами, которые были унизаны перстнями. — Да. Пожалуй — да. Вы ведь не станете болтать направо и налево… Да и куда не надо не полезете. Отзывы о ваших процедурах — самые положительные!

— Я согласен. Не сомневайтесь — буду исключительно деликатен. Поднимемся наверх? Мне нужно, чтобы вы были совершенно расслаблены.

Мы поднялись наверх, оказавшись среди в обширного пространства, которое Аронович в свое время обозвал «коровкингом». Люксовый такой коворкинг. Лепнина, зеленый бархат, иконы, картины, полки с книгами и произведениями искусства… Сигурд Эрикович подошел к большому секретеру, на котором стоял патефон, чем-то щелкнул, наложил пластинку, приладил иголку — торжественные аккорды загремели во всю мощь, Гутцайт уселся в одно из бархатных кресел и сказал:

— Приступайте.

Я встал за спинкой кресла, положил пальцы ему на виски и прикрыл глаза. Дверь была здесь: добротная, металлическая, с медной кованой ручкой. Я потянул за нее — и подался вперед, шагая внутрь сознания великого кхазада.

И тут же рассмеялся: Чертоги Разума Гутцайта представляли собой ни что иное, как Публичный дом культуры! Вот это да! Он в реальности создал себе точную копию своего внутреннего мира, или напротив — так свыкся со своей штаб-квартирой, что и память его визуализировалась таким занятным образом.

Действительно, тут, в этом самом ментальном коворкинге, царил завал: в отличие от материального прообраза, книги тут были навалены стопками на диванах, секретере, этажерках и на полу, бумаги заполнили собой все оставшиеся свободными поверхности, стулья валялись в беспорядке, на полу можно было увидеть мусор: обрывки, клочки, ошметки… Похоже, этот замечательный старик страшно задолбался!

Имелись здесь и откровенно пугающие моменты: например, целая полка с черными кожаными обложками фолиантов, под толстым бронированным стеклом, закрытом на два больших навесных замка. Или — явно оружейные сейфы, целых три, разных размеров, спрятанные в углу за роялем. Ничего подобного в Публичном доме культуры я не замечал, но — кто знает, что таят его чердак и подвалы? В любом случае — это меня не касалось. Лезть в эти закоулки разума и памяти старого кхазада — значило показать себя настоящей скотиной, и делать этого бы я никогда не стал.

Мне вдруг захотелось добавить происходящему кинематографичности, так что я картинно поднял руки над головой и дважды щелкнул пальцами: в этом не было никакой нужды, но выглядело стильно! Книги тут же принялись выстраиваться стройными рядами на полках, мусор нещадно полетел за дверь — ничего не случится, это ведь не паутина и паразиты, цел будет Публичный дом культуры снаружи! Бумаги стали паковаться в выдвижные ящики, мебель затанцевала по всему ментальному коворкингу, располагаясь ровно в том порядке, в каком я видел ее пару минут назад в реальном мире. Да, здесь образовался некоторый бардак — но бардак деловой, а не всякая бредятина, с которой я сталкивался до этого, копаясь в мозгах больных, ущербных, пораженных зловредными зависимостями личностей. Гутцайт не сошел с ума, у него не завелся паразит, и не было у него никакого проклятья. Просто — задолбали дядьку! Бывает.

Закончив, я шагнул наружу и осознал себя все также стоящим над Сигурдом Эриковичем. Он спал с совершенно безмятежным выражением лица, привольно раскинувшись в кресле. Я не стал его будить — спустился вниз и пояснил чаевничающим кхазадам и Эльке:

— Отдыхает. Спустится скоро.

— Отдыхающий Гутцайт? — поднял бровь Лейхенберг. — Невероятно.

Я сломал старомодную сургучную печать, вскрыл конверт, развернул хрусткий лист крафтовой бумаги и стал читать строчки, выведенные каллиграфическим, витиеватым почерком.

"Здравствуйте, дорогой Михаил. Хочу выразить вам глубокую признательность за то, что вы в свое время уделили мне внимание, и за то преображение, которое в результате нашего общения со мной произошло. Могу сказать честно — я обрел себя! Пишу я вам с острова Капри — необыкновенного клочка суши, который давал в свое время приют многим выдающимся писателям, художникам, поэтам, музыкантам. Я заново открываю для себя мир, вижу дальние страны, о которых раньше только и мог, что м ечтать, я даже начал писать! Не надеясь превзойти своего славного предка, я, тем не менее, уверен — мои путевые заметки найдут своего читателя, и уже находят. У меня теперь есть свой блог, и я регулярно публикую там свои наблюдения и размышления. Десять ты сяч подписчиков за два месяца — неплохой результат, он вдохновляет меня и заставляет двигаться дальше. Имеющееся состояние позволяет мне не заботиться о средствах для существования, так что я чувствую себя вполне свободно и так хорошо, как никогда раньше.

Мне стало известно ваше горячее желание пожить в Ингрии, завести собственное дело, осесть. Всякий имеет на это право, точно так же, как всякий имеет право расширять свои горизонты и видеть мир во всем его многообразии. Вы подарили мне второе, я же — дарю вам первое. Небезызвестн ый вам Сигурд Эрикович Гутцайт, весьма почтенный кхазад, является мои поверенным и уполномочен передать вам дарственную на мою недвижимость в Ингрии, в доме номер один по улице Тверской. Думаю, вам отрадно будет узнать, что, помимо квартиры, в которой мы и мели счастье видеться, и другие помещения в Башне принадлежат мне. Вы можете употребить все шесть этажей, мансарду и цокольные помещения так, как сочтете нужным. На данный момент их применение — суточная аренда, так что никаких неприятностей и треволнений по выселению жильцов или тяжб с предпринимателями у вас не предвидится. Не сомневайтесь — мое письмо составлено в трезвом уме и доброй памяти, я вполне отдаю себе отчет в своих действиях. Я дарю вам свою собственность, потому что вы подарили мне целый мир!

Искренне ваш — Всеслав Иванов."

— Офигеть, — сказал я, отрываясь от чтения письма. — Просто — офигеть! Это какой-то прикол? Он просто взял и подарил мне Башню? Так не бывает!

— Что значит — прикол? Никакой не прикол! — возмутился Гутцайт, который выглядел бодрым и отдохнувшим, хотя поспал там, наверху, в кресле, всего четверть часа, не больше. — Написано же: Сигурд Эрикович — поверенный! С такими вещами не шутят, уж поверьте! Вот — дарственная, вот — все остальные документы на недвижимость, вам остается только подписи поставить… Эрика! Принеси мою печать, будь любезна! Я заверю. У меня есть аттестация нотариуса, все будет честь по чести!

Он достал из кармана связку ключей на массивном стальном кольце и швырнул мне. Я поймал их обеими руками и не знал, что с ними теперь делать.

— А в чем подвох? — поверить в происходящее было невозможно, и потому тупил я страшно. — Чего я такого сделал-то?

— Он не понимает, майне херрен, — Сигурд Эрикович обвел сидящих за столом гномов взглядом. Они в ответ на его реплику тут же сделали снисходительные и сочувственные выражения своих бородатых лиц, чертовы артисты! — Михаил… Вот то, что вы сделали со мной там, наверху — за это можно какие угодно деньги отдать. Потому что мозг — главное оружие и инструмент всякого дельца, и вы делаете его максимально эффективным. Да я вообще припомнить не могу, когда за последние лет десять так четко мыслил и представлял себе, что и как нужно делать! А вы… Вы даже не поинтересовались про оплату!

— Так со своих же, как бы, ну… — я даже растерялся.

— Со своих! — он поднял указательный палец и радостно оскалился под седой бородой. — Считаю необходимым предупредить, Михаил: я склонен настаивать, что вам необходим помощник и наставник — в деловой сфере. Вы подпишите документы на владение недвижимостью, это — ценный актив. Предлагаю себя в качестве консультанта и поверенного в дальнейшем ее использовании. Безвозмездно, на бессрочной основе. И отказа не приемлю. Тем более — у нас уже есть подобного рода опыт, пациентов я вам искал вполне успешно — и конфиденциально, прошу заметить!

Он встал со своего места и протянул ко мне свою лапищу.

— А я и не думаю отказываться, — я мигом ухватил его за руку и потряс.

Такой союзник — это подарок небес!

— А поехали — посмотрим! — подала голос Эля.

Я точно знал, что она имеет в виду!

— А… А поехали! — дурак я, что ли, «нет» говорить?