Мёртвые души 10. Меченные

Глава 9

Они не бросились сразу.

Это было первое, что мне не понравилось.

Обычно, когда остаются двое против одного, люди либо пытаются взять числом, либо начинают играть в «мы умнее, мы осторожнее». Эти двое не делали ни того, ни другого. Они стояли в треугольнике вместе с третьим, и держали паузу так, будто пауза тоже часть устава.

Правый — плотный, сухой, с движениями человека, который годами экономил энергию. Левый — чуть выше, гибче, с внимательными руками. Оба держали ладони не для удара, а для контроля: фон, воздух, песок, расстояние. В их стойках было не «хочу убить», а «не имею права ошибиться».

Сломанный третий хрипел, пытаясь не паниковать вслух. Я видел, как у него дергается плечо, как он то и дело непроизвольно тянется к амулету на груди — и каждый раз ловит на себе взгляд товарищей. Взгляд не поддержки. Взгляд инспектора.

Я отступил ровно на шаг, чтобы дать им возможность забрать своего и уйти. Не потому что добрый. Потому что мне нужно было понять: они ещё способны на самостоятельное решение или уже нет.

Правый не двинулся. Левый тоже.

— Забирайте его, — повторил я. — И уходите. Я не…

Левый перебил, коротко, почти без интонации:

— Мы не уходим.

Вот так. Без «почему», без «приказ», без «мы вынуждены». Просто факт.

Правый добавил:

— Цель подтверждена. Контакт зафиксирован. Отступление запрещено.

И я понял: они сейчас не спорят со мной. Они спорят с тем невидимым, кто у них в голове стоит за каждым словом.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как якорь внутри откликается — спокойно, но плотнее, чем минуту назад. Тело всё ещё помнило глубину, реактор, тот липкий чужой нажим. И сейчас пустыня казалась слишком открытой, слишком честной для такого разговора.

— Тогда честно, — сказал я. — Два против одного — хотя шансов у вас мало.

Правый чуть приподнял подбородок.

— Это мы ещё посмотрим, — повторил он. — Таких выскочек как ты множество. Мы тебя уничтожим.

И вот это была угроза. Только они не поняли, что не для меня.

Я сместил вес на носки. Доспех не скрипнул, но я почувствовал, как он «встал» вокруг тела плотнее, готовый ловить то, что клинок не поймает. Клинок в руке был обычный, не артефактный — из тех, что я уже десятками убивал об железо и кости подземелья. Нормальная железка. Нормальный инструмент.

Они атаковали одновременно.

Правый дал импульс в песок — не взрыв, а сдвиг. Ноги как будто на секунду стали тяжелее, будто песок решил, что я ему должен. Левый в тот же миг ударил воздушной струёй — не в лицо, а в грудь, чтобы сбить дыхание и вынудить меня сделать лишний шаг.

И я сделал.

Не потому что не успел. Потому что хотел увидеть продолжение связки.

Продолжение пришло сразу: правый — короткий удар магией в зону вокруг якоря. Не прямой укол. Давление, как ладонью через ткань. Попытка заставить внутреннюю систему сбиться, дрогнуть.

Вот оно.

Не тело. Не броня. Якорь.

Я оттолкнулся, уходя вбок, клинок поднялся, отбивая не удар, а траекторию. В воздухе звякнуло — не металл о металл, а защитный слой доспеха о чужую магию. Вспышка короткая, бесцветная.

Левый уже был рядом. Он не пытался рубить. Он пытался добраться до сустава, вывернуть руку, сделать так, чтобы клинок стал бесполезным.

Я позволил ему коснуться — на полсекунды — и тут же ударил коленом в бедро, ломая захват. Он отступил, но не упал. Слишком хорошо держал центр тяжести.

Правый пошёл иным темпом. Он снова дернул песок, только теперь не под ногами, а чуть впереди — заставляя меня выбрать: либо шагнуть на вязкую зону, либо отступить туда, где левый уже ждёт.

— Красиво, — сказал я вслух, сам себе, больше чтобы не молчать. — Кто вас так дрессировал?

Левый не ответил. Они вообще мало говорили в бою. Говорили только тогда, когда это нужно «системе». Команда, отчёт, фиксация.

Я выбрал третье: ударил вперёд, прямо через вязкую зону, резко, не уходя, а навязывая. Песок пытался держать, но доспех дал мне опору — как будто на мгновение под ногами появилась твёрдая плита.

Клинок пошёл на правого. Он ожидал, поднял защиту, но не в ту секунду: я не стал прорезать его щит. Я ударил по кисти — по пальцам, которыми он держал контроль над песком.

Металл встретил кость. Хруст — не громкий, но ясный.

Правый отшатнулся, контроль ослаб. Песок «отпустил» ноги.

Левый тут же попытался наказать меня за рывок. Удар воздуха пришёл в висок — не убойный, но такой, от которого у тебя в голове на секунду гаснет свет.

Я не упал. Доспех поймал часть импульса, но отдача всё равно прошла по черепу. Звон, как будто кто-то ударил по пустому ведру у меня на голове.

Я моргнул один раз — и увидел, как левый уже влетает на ближнюю дистанцию, пытаясь вернуть инициативу.

Я встретил его не клинком, а плечом.

Мы столкнулись, как два человека, которые забыли, что умеют творить заклинания. Песок взлетел, прилип к лицу, к губам. Он попытался ударить коротко в печень — я поймал локоть и выкрутил.

Он зашипел, но удержался. Хороший. Слишком хороший для «патруля».

Правый поднялся на ноги, держась за кисть. И снова ударил по якорю — теперь уже точнее, злее.

Боль была не физическая. Боль была такая, будто у тебя внутри кто-то сдвинул ось, и всё, что держало тебя, вдруг стало кривым.

На секунду дыхание сбилось. На секунду я почувствовал тот самый липкий реакторный след — как будто зал «сердца» снова зовёт, тянет.

Левый сразу это заметил. И ударил не по телу — по горлу. Не пытаясь убить. Хотя бы сбить дыхание, окончательно.

Я успел поднять предплечье. Доспех вспыхнул, погасил часть силы. Остальное ударило в шею так, что мир дернулся.

Я отступил, впервые за бой по-настоящему зло.

— Ага, — выдохнул я, хрипло. — Вот вы как.

Правый уже готовил следующее давление по якорю. Я видел по его пальцам, по тому, как он держит ладонь — будто нащупывает невидимую струну.

Я не дал ему завершить.

Сместился вперёд и ударил клинком в землю перед ним — не в него. Земля взорвалась песком, не магией, а простым, грубым ударом. Песок ударил в лицо, в глаза. Он инстинктивно прикрылся — и на эту долю секунды потерял фокус.

Мне хватило.

Я рубанул по его плечу. Не глубоко, но так, чтобы рука стала чужой.

Он зарычал, впервые выдав эмоцию. Не страх. Боль и… злость на себя.

Левый тут же попытался закрыть его, перехватить темп, заставить меня не добивать.

— Не выше! — резко бросил он правому.

Вот оно.

Первый реальный крик.

Правый, тяжело дыша, ответил почти одновременно:

— Ты хочешь, чтобы нас стерли?!

Я замер на полшага. На мгновение. Потому что услышал не «нас убьют». А «нас сотрут».

И в голове сложилось ровно так, как и должно было сложиться:

Вас держат на коротком поводке.

Не фигурально. Буквально.

Не просто правила. Ограничитель. Стена, которую нельзя пересечь — иначе не «накажут». Иначе удалят.

Я ухмыльнулся, но без радости.

— Понятно, — сказал я тихо. — Теперь понятно.

Левый атаковал снова — как будто моя пауза была шансом вернуть контроль. Он пошёл серией быстрых ударов: воздухом в руки, песком в ноги, короткими импульсами по якорю через фон.

Я отбивался клинком, экономно, но каждый удар по якорю отзывался в груди как неправильное биение. Доспех держал, но отдача копилась. Это было похоже на драку в доспехах с кувалдой: тебя не пробивают, но разбалтывают.

Я сделал ещё один выбор. Неприятный.

Перестал играть.

Перестал оценивать.

Перестал «узнавать».

Я пошёл на убийство.

Первым — правый.

Он уже был поврежден, рука висела плетью, но он всё ещё пытался давить на основу. И именно это делало его опаснее левого: левый бил по телу и ритму, правый — по моему внутреннему основанию.

Я шагнул к нему в момент, когда левый замахнулся очередной воздушной связкой. е отбил её. Принял.

Удар пришёл в грудь, сбил дыхание, как будто меня пнула лошадь. Доспех погасил часть, но тело всё равно согнулось. Песок из лёгких не вышел — он там появился.

Но этот удар позволил мне оказаться в нужной точке — ближе к правому, чем левый рассчитывал.

Правый поднял ладонь. Я видел его глаза — в них была не ненависть. В них была паника профессионала: «если сейчас не остановлю — нас обоих спишут».

Я рубанул.

Клинок вошёл в шею. Не красиво. Не как в кино. Просто вошёл, потому что он был ближе, чем должен.

Правый дернулся, захрипел и упал на песок, хватаясь за горло. Защитные символы на его груди вспыхнули на секунду — и погасли. Как лампочка, которую выключили.

Левый остановился так резко, будто кто-то ударил его по затылку.

Я почувствовал, как его магия дрогнула. Как будто он на мгновение потерял не контроль — смысл.

— Ты… — выдохнул он. — Ты не понимаешь…

— Я как раз начинаю понимать, — ответил я и шагнул к нему.

Он отступил, но не в панике. Он пытался держать форму, даже когда форма уже трещала.

Он сделал то, чего не делал раньше: поднял силу чуть выше. Не до «предела», но выше, чем разрешено. Я это почувствовал сразу — фон стал гуще, тяжелей.

И тут же он сам себя остановил.

Стиснул зубы, выругался, и снова спустил поток.

— Не выше, — сказал он уже себе, как молитву.

Я выдохнул.

— Вот и всё, — сказал я. — Это и есть ваша жизнь?

Он бросился.

Прямо, без хитрости. Как человек, которому больше не на что опереться, кроме собственного тела и злости.

Я встретил его клинком.

Он попытался выбить оружие, ударил по запястью, снова и снова, быстро, грамотно. Клинок дрожал, рука немела. Я чувствовал, как суставы устают. Как мышцы становятся тяжёлыми.

Он ударил по якорю — коротко, почти незаметно. И мне на секунду показалось, что меня ведёт назад, вглубь, в зал реактора, к тем жгутам, которые пытались сделать меня узлом.

Я рявкнул — не от боли, от злости — и ударил лбом в его нос.

Противник отшатнулся, кровь капнула на песок. Он моргнул. Я не дал ему восстановить дистанцию.

Рубанул по бедру. Потом по плечу. Потом по животу — не глубоко, но так, чтобы дыхание сбилось.

Он всё ещё держался.

— Не… — выдохнул он, будто хотел сказать что-то ещё.

— Не выше, — закончил я за него.

Он смотрел на меня ненавидяще. Но в этой ненависти была не моя вина. Там была его жизнь, которую ему запретили прожить.

Я сделал последний шаг.

И вонзил клинок ему под ребро, туда, где доспехи редко закрывают полностью.

Он захрипел, попытался ударить в ответ — рука поднялась и упала, как чужая.

Я выдернул клинок, и он осел на песок, медленно, почти аккуратно, словно не хотел пачкать форму.

Доспех на мне погасил последнюю вспышку его магии — слабую, уже без смысла.

Я стоял и дышал.

Дышал тяжело, по-настоящему. В груди жгло. Шея болела так, будто мне туда забили камень. Якорь внутри бился неровно — не от ранения, а от того, что по нему били слишком долго и слишком точно.

Я посмотрел на двоих мёртвых.

На одного сломанного, который всё ещё был где-то рядом — я слышал его сиплое дыхание, но не видел.

И впервые за долгое время мне не хотелось ни сарказма, ни красивой финальной мысли.

Я вытер клинок о песок — бессмысленно, но привычно.

И почувствовал, как тело начинает дрожать. Не от страха. От усталости, которую уже не сбросишь усилием воли.

Оба Меченных были мертвы.

А я — жив.

И очень, очень вымотан.

Но хуже всего было другое: я точно знал, что они здесь были не сами по себе.

И что отчёт о них уже куда-то ушёл — даже если никто не успел «включить маяк».

Система не любит пустоты.

А я только что сделал ей пустоту из двух человек.

После боя всегда наступает странная тишина.

Не та, приятная — «всё закончилось». А та, которая напоминает: «ты ещё не понял, что именно сделал». Песок успокаивается быстро, кровь — нет. Она темнеет, впитывается, и поверхность снова становится почти чистой. Пустыня умеет делать вид, что ничего не было.

Я стоял между телами, переводя дыхание и одновременно проверяя себя: руки дрожат — нормально, сердце бьётся — нормально, якорь… якорь бился неровно, как будто ему кто-то вколотил в ребра мелкие гвозди и забыл вытащить.

Сломанный третий ещё жил.

Я слышал его хрип, где-то в стороне, за куском осыпавшейся стены, куда я его «положил» в самом начале. Он не пытался сбежать. Не потому что благородный — просто не мог. Я видел, как его якорь сорвался, как стабилизация стала рваной. Он держался на честном слове и привычке «не нарушать приказ». Даже сейчас.

Я присел рядом с первым убитым — тем, правым, который бил по якорю точнее всех. У него была аккуратная форма, почти чистая, несмотря на песок. На шее — двенадцатилучевая звезда. Не просто значок. Это был узел.

Я провёл пальцем по металлу, и меня кольнуло слабым импульсом. Не защита. Маркер. Как будто система отметила: «контакт».

— Умно, — пробормотал я, и в голосе вышло больше усталости, чем злости.

Я снял амулет. Не рвал, не ломал. Просто снял, как снимают с трупа часы. И сразу почувствовал: под ним — другой слой. Тонкий, спрятанный, почти невидимый. Стабилизатор.

Я перевернул его на ладони и понял, что меня не обманывает ощущение: это не «оберег». Это ограничитель.

Железо было не земным по структуре. Не от местных артефакторов. Слишком ровно. Слишком чисто. Как вещь, сделанная по стандарту, а не по вдохновению. Внутри — микросхема из рун и кристаллических вставок, закольцованная на якорь.

И самое неприятное: я видел, как он работал.

Не усиливал.

Обрезал.

Держал поток на уровне, который разрешён. Дальше — нельзя. Выше — опасно. Опасно не потому, что ты умрёшь. Опасно потому, что тебя… сотрут.

Я по очереди снял узлы с двух тел. У второго, гибкого, ограничитель был другой — более сложный, будто его «персонально настраивали». У него, видимо, был потенциал выше. И именно поэтому его держали крепче.

Я поймал себя на том, что начинаю мысленно считать не руны, а логику:

звезда — знак принадлежности и «внешняя этикетка»;

стабилизатор — ограничение роста;

внутри — узел отчёта, который фиксирует события.

Система в чистом виде. Не орден, не культ, не армия. Механизм.

Я поднял голову и посмотрел на песок вокруг.

Пятёрка пришла сюда не «поймать меня». Они пришли закрыть событие, которое кто-то наверху уже записал как «нежелательное движение».

И вот тут всё встало на место.

Я вспомнил обрывки их разговоров.

«Старшие говорили: не лезть вглубь».

«Если это он — нам не зачтут промедление».

«Отступим — нас спишут».

Это не охота. Это патруль. Они не выбирали цель. Цель выбрали за них.

Я опустил взгляд на тела и позволил себе тихо произнести то, что до этого только вертелось в голове:

— На каждый мир — свой.

Не как «может быть». Как факт, который я вдруг увидел между строк.

Потому что иначе эту систему не удержишь. Иначе претенденты будут расти сами. Иначе кто-то начнёт задавать вопросы.

Я потянулся к карману одного из Меченных — не ради трофеев. Ради подтверждения.

Там был тонкий, почти бумажный свиток, свернутый трубкой. На нём — не карта, не письмо. Список. Короткий. Несколько пунктов.

Без имён. Только метки. И рядом — слова, которые можно было трактовать по-разному, но смысл был один и тот же:

«выявить»

«предложить»

«при отказе — устранить»

Я медленно выдохнул.

Вот оно.

Находят всех.

Не «везёт» кому-то. Не «случайно» проявляются. Их отслеживают. Их фиксируют. Их либо загоняют в ряды, либо превращают в пепел.

Я снова посмотрел на амулеты. На то, как тщательно они сделаны. На то, как они «держат» якорь, не давая ему перейти грань.

И ключевой вывод оказался простым, почти без эмоций:

Вы боитесь не врагов.

Вы боитесь тех, кто может вырасти.

Я поднялся, пошатываясь. Колени ныли. Спина горела от отдачи. Доспех молчал, но я чувствовал, как он тоже устал — будто на нём весь день били молотом.

Сломанный третий захрипел громче, когда я подошёл. Он поднял голову, увидел меня и попытался сделать вид, что держит лицо. Получилось плохо.

— Не… — прошептал он. — Не… трогай…

— Ты живой? — спросил я.

Он замер, будто вопрос был неправильный.

— Я… — и не смог закончить.

Я присел рядом и посмотрел ему в глаза. Там не было фанатизма. Там было то, что хуже фанатизма: страх отчёта.

— Кто вас держит? — спросил я тихо. — Кто ограничивает?

Он дрогнул, и в этот момент стабилизатор на его шее вспыхнул слабым светом.

Я сразу отшатнулся.

Не потому что боялся взрыва. А потому что понял: он не ответит. Не сможет. А если даже попытается — его «закроют», как закрывают файл.

Система не любит откровений.

— Ладно, — сказал я и поднялся. — Живи. Если получится.

Я не добивал. Не из жалости. Из принципа. Пусть останется один, кто сможет рассказать… если ему позволят.

Я повернулся к мёртвым.

Песок уже начинал их присыпать. Как будто пустыня торопилась замести следы чужой работы.

А я стоял и думал: если это правда — мы живём не в империи, а на чьём-то столе.

И нас двигают как фигурки.