Мёртвые души 10. Меченные

Глава 21

Червь начал оседать.

Сначала медленно, потом быстрее. Его огромная масса потеряла напряжение, и сегменты, которые раньше держались за счёт внутренней силы, просто сложились. Камень под ним треснул. Пыль поднялась вверх. Гул ударил по ушам.

Туша обрушилась на пол пещеры, и от удара по стенам прошла волна. Я снова поднял щит, потому что иначе меня бы снесло вместе с обломками.

Когда всё стихло, я стоял, тяжело дыша, и смотрел на эту массу.

Червь был мёртв. Не «побеждён». Именно мёртв — движение ушло, свет внутри погас почти полностью. Остались только редкие, слабые вспышки — не жизнь, а остаточная энергия, которая ещё не поняла, что ей больше некуда течь.

Я опустил клинок и прислушался к себе.

Рана всё ещё болела. Но доспех уже начал подтягивать ткани, стабилизировать. Не лечить мгновенно, скорее удерживать, чтобы я не развалился. Кровь больше не текла, но внутри всё ещё было неприятное чувство, будто мне в грудь вбили горячий камень и забыли вытащить.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Не к ядру — я его ещё не видел. Но чувствовал: энергия всё ещё здесь, и она нестабильна.

Пещера тоже была нестабильна. Камень продолжал осыпаться мелкими кусками. Где-то вдалеке треснула порода. Это место не любило, когда его тормошат.

Я выдохнул и, вместо пафосных мыслей, поймал себя на простой, бытовой:

«Неплохо бы сейчас не умереть от обвала, да?»

Я посмотрел на тушу червя.

Энергия внутри неё всё ещё дергалась. И это означало одно: ядро не исчезло. Оно где-то внутри, и пока оно там, всё вокруг будет вести себя как пьяный архитектор.

Но это уже следующий шаг.

Сейчас главное было зафиксировать факт: монстр убит, туша лежит, а энергия… энергия ещё не успокоилась.

Придётся разбираться с этим, нравится мне или нет.

Туша червя ещё подрагивала. Не целиком — отдельными сегментами, будто инерция движения не сразу поняла, что всё кончилось. Свет внутри погас не полностью, а перешёл в редкие, болезненные вспышки, похожие на судороги умирающего организма. Пещера на это реагировала глухим эхом, камень отвечал тихо осыпаясь, словно место не одобряло происходящее, но и помешать уже не могло.

Я постоял пару секунд, восстанавливая дыхание. Доспех закончил стягивать ткани вокруг раны, боль стала тупой и терпимой — не исчезла, но отошла на второй план. Это было хорошо. Плохо было другое: фон вокруг всё ещё был перекошен. Не опасный в привычном смысле, но неприятный, давящий, как если бы воздух стал слишком плотным.

— Ну что, — сказал я вслух, больше себе, чем туше. — Давай посмотрим, что ты там сожрал.

Вскрывать червя оказалось делом неблагодарным. Его броня после смерти не стала мягче — наоборот, местами она словно «застыла», схватившись от внутренних перегрузок. Пришлось искать уже повреждённые участки, те самые, где я резал каналы во время боя. Там плоть ещё поддавалась, хотя и сопротивлялась, как вязкая смола.

Я работал медленно, без спешки. Резать приходилось глубоко, разводя сегменты, отталкивая тяжёлые пластины ногой или плечом. Запах стоял тяжёлый — не гниль, нет. Металл, плоть и энергия, смешанные в одну субстанцию.

Когда я приблизился к ядру, я это почувствовал раньше, чем увидел.

Якорь дёрнулся. Не резко, а так, будто его кто-то потянул изнутри. Мысли на секунду сбились, и я поймал себя на том, что смотрю на разрез, не понимая, зачем вообще сюда пришёл. Это было тревожно. Не паника — именно провал фокуса.

— Спокойно, — тихо сказал я, останавливаясь. — Работаем дальше.

Ядро открылось не сразу. Сначала я увидел свет — плотный, тяжёлый, не ослепляющий, но давящий. Потом форму. Оно было больше, чем я ожидал. Не шар и не кристалл — скорее, сложный узел из спрессованной энергии, заключённый в оболочку, похожую на оплавленный камень. От него шли трещины света, как от перегруженного аккумулятора.

И оно давило.

Не на тело — на всё сразу. На якорь, на мысли, на ощущения. Как будто рядом стоял кто-то очень тяжёлый, и пространство вокруг него прогибалось.

Я сделал шаг ближе — и меня накрыла волна тошноты. Не физической, а странной, глубокой. Мир на секунду стал плоским. Звуки ушли куда-то вбок. В голове появилась навязчивая мысль: зачем тащить? оставить тут проще.

Я стиснул зубы и моргнул, возвращая резкость.

— Нет, — сказал я вслух, потому что иногда это помогает. — Не проще.

Обхватил ядро руками.

Это было плохое решение — в том смысле, что тело сразу отреагировало. В груди похолодело, якорь отозвался тяжёлым, вязким давлением, как будто его пытались провернуть против шерсти. Мысли снова поплыли, на этот раз сильнее. На секунду мне показалось, что я вижу не пещеру, а какие-то схемы, структуры, потоки — чужие, не мои.

Я отпустил ядро и отступил на шаг, тяжело дыша.

— Ладно, — пробормотал я. — Значит, аккуратно.

Пришлось импровизировать. Я не стал поднимать ядро сразу. Сначала частично отсёк его от окружающей ткани, обрезал остаточные каналы, через которые энергия всё ещё стекала в тушу. Каждый такой разрез отзывался в голове лёгким звоном, словно кто-то проводил ногтем по стеклу.

Когда ядро наконец освободилось, оно стало тяжелее. Не физически — хотя и это тоже. Скорее, тяжесть появилась внутри меня. Как если бы я взял на руки не предмет, а ответственность, от которой невозможно отмахнуться.

Я снова обхватил его, на этот раз заранее напрягая якорь, выстраивая простейшую стабилизацию. Не пытаясь «успокоить» ядро — это было бы самонадеянно. Просто хотелось чтобы оно не рвало меня сразу.

Сознание всё равно мутнело. Мысли стали вязкими, медленными. Слова в голове тянулись, как сквозь сироп. Тошнота усилилась, и я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

Шаг. Ещё шаг.

Каждое движение давалось с усилием. Не потому что ядро весило тонну, а потому что оно тянуло внимание. Хотелось остановиться. Сесть. Просто положить его на камень и передохнуть.

Я этого не сделал.

Не из принципа. Не из геройства. Просто потому что знал: если остановлюсь — могу не подняться. Ядро не отпускало, оно уже начинало подстраивать фон вокруг себя, и чем дольше я стоял рядом, тем сильнее оно пыталось «встроиться».

— Давай, — тихо сказал я, делая ещё шаг. — Мы почти договорились.

Путь назад показался длиннее. Тоннели тянулись, камень под ногами был неровным, и пару раз я споткнулся, едва не уронив ядро. В такие моменты сознание вспыхивало яркой болью, будто кто-то дёргал за оголённый нерв.

Я не считал шаги. Не считал время. Просто шёл, упрямо переставляя ноги, пока перед глазами не начали появляться знакомые очертания — пролом, реакторный зал, потухшая система.

Когда я наконец опустил ядро рядом с реактором, руки дрожали. Я отступил на шаг, опёрся о стену и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза, возвращая дыхание и фокус.

Сознание постепенно прояснялось. Давление не исчезло, но стало терпимым, фоновым.

Я посмотрел на ядро.

Огромное. Чужое. Опасное.

И необходимое.

— Ладно, — сказал я хрипло, выпрямляясь. — Теперь ты на месте. А дальше… дальше разберёмся.

Это не было победой. И не подвигом.

Просто работа, сделанная через силу.

Ядро лежало на полу, как кусок чужого мира, который по ошибке уронили сюда и забыли забрать. Свет внутри него не пульсировал — он давил.

Я стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и пытался отдышаться так, чтобы дыхание не превращалось в истерику. Тело не успевало за тем, что я от него хотел.

Руки дрожали. Не как у старика — как после долгой, злой работы, где каждое движение ты делал через «надо». Под доспехом было мокро, и это раздражало сильнее боли. Боль хотя бы честная: она говорит, где ты ошибся. А пот — просто напоминает, что ты всё ещё живой, и это пока не отменили.

Я посмотрел на реактор.

Потухший. Пустой. Огромный зал, в котором раньше всё работало как единый организм, теперь напоминал скелет, из которого вытащили сердце и оставили на полу. Ворота в зал были раскурочены, магические замки давно мертвы, но сама структура держалась. То есть город не умер. Его выключили.

И вот сейчас я держал в руках выключатель. Причём такой, от которого у меня уже двоилось в глазах.

— Ну, — пробормотал я, приседая рядом с ядром. — Давай договоримся без сюрпризов.

Я не поднимал ядро снова. На это сил не было, да и смысла. Реактор стоял рядом, и задача была не «таскать», а «встроить». Это разные вещи. В первом случае ты борешься с весом. Во втором — с логикой.

Я достал из кольца тонкую книгу. Она уже успела пропитаться песком и потом, страницы чуть разбухли. Я открыл на том месте, где находил схемы усилителя, и на секунду поймал себя на смешной мысли: мне бы сейчас чай, плед и спокойное чтение. Только вот вместо чая у меня ядро реактора, а вместо пледа — древняя система, которая, похоже, не любит гостей.

Схема была простой ровно до того момента, как ты пытаешься представить её в реальности. Там, где на бумаге «линия», в зале может быть трёхмерный контур, который живёт своей жизнью и реагирует на тебя как на ошибку.

Я поднял голову, прикинул расстояния. Реактор занимал центр зала — многослойная конструкция, в которой каждая секция была не просто деталью, а частью общей схемы. Я видел места для подключения. Видел пустоту, где должно было стоять ядро. Пустота ощущалась буквально физически — как вырванный зуб.

— Ладно, — сказал я себе, закрывая книгу. — Сначала круг. Потом ставим. Потом — молимся, чтобы оно не решило, что я лишний.

Я достал из кольца мелок. Простой камень, пропитанный моими же настройками. Он оставлял след даже на металле, даже на камне, даже там, где обычный мел бы рассыпался. Рунный круг я собирался чертить вручную. Не потому что люблю ручной труд. Просто магический «взрыв» в таком месте мог закончить всю мою авантюру на самом интересном месте.

Я начал с разметки.

Первый круг — внешний. Не замыкание, а рамка. Чтобы энергия, когда пойдёт, не разлилась по залу и не превратила меня в ещё одного «расходника» для системы. Я чертил медленно, с паузами. Каждые несколько шагов останавливался, делал вдох, выдох, проверял, не поплыл ли фокус. Ядро рядом давило всё время. Оно словно пыталось подстроить меня под себя: смотри сюда, думай об этом, забудь остальное.

— Ага, — буркнул я, стирая ладонью пот со лба. — Сейчас. Только закончу, и ты меня отпустишь. Конечно.

Второй контур — стабилизация. Здесь уже сложнее: руны должны были не просто «держать» энергию, а выравнивать импульсы. Если ядро вставить напрямую, реактор либо взвоет, либо схлопнется, либо начнёт переписывать всё вокруг по своим старым правилам. Мне нужно было заставить его принять ядро как нормальный элемент системы, а не как чужеродный кусок, который надо сжечь.

Я чертил руны и чувствовал, как якорь реагирует на каждую. Не болью — сопротивлением. Как будто в глубине кто-то говорил: не так. И я знал, что это не мой голос. Это реактор. Даже выключенный, он всё равно пытался диктовать условия.

На третьей руне рука дрогнула. Линия вышла неровной.

Я замер.

В голове сразу всплыло ощущение из прошлого зала — того, первого, где я на секунду почти стал частью системы. Здесь было похоже. Тот же холодный, чужой интерес. Только сейчас он был слабее, потому что реактор был без ядра. Но ядро лежало рядом, и этого хватало, чтобы фон уже начал «просыпаться».

— Не сейчас, — тихо сказал я, и сам удивился, насколько спокойно это прозвучало. — Сейчас я решаю.

Я стёр неровную линию, повторил. Ровно. Чётко. С замкнутым концом, как надо.

Дальше пошло легче. Я поймал ритм. Работа перестала быть хаосом. Я уже не думал о боли. Боль была где-то сбоку. Я думал о последовательности: внешний круг, стабилизация, узел сопряжения, каналы отдачи.

Узел сопряжения я оставил напоследок.

Это был самый опасный момент. Потому что именно в узле я должен был «встроить» ядро. Сделать так, чтобы система увидела в нём не добычу, не угрозу, не лишний элемент, а свою часть.

Когда круг был готов, я сел прямо на пол, опираясь спиной на колонну, и несколько секунд просто смотрел на нарисованные линии. Они светились чуть-чуть, еле заметно. Не активные. Просто готовые.

Ядро лежало рядом, и его свет казался грубым на фоне этих тонких линий. Как если бы ты пытался вставить кусок раскалённого железа в часы.

— Ну что, — сказал я, поднимаясь. — Пора.

Поднимать ядро снова не хотелось. Я не стал геройствовать, а сделал иначе: обхватил его и буквально перетащил в центр узла, волоча по полу. Металл скрипнул, камень под ядром вспыхнул лёгкими искрами. Ядро сопротивлялось. Оно давило на мысли так, что мне приходилось повторять про себя простое: вперёд, ещё шаг, ещё один.

Когда ядро оказалось в центре узла, я отступил на полшага, встал на колено и положил ладони на руны.

— Давай, — тихо сказал я. — Не устраивай сцен.

Сначала я дал импульс стабилизации.

Ничего не произошло.

Я уже хотел выругаться, но в этот момент якорь отозвался лёгкой вибрацией. Руна под ладонью стала тёплой. Потом горячей. Линии засветились сильнее, и по кругу пробежала волна, как по воде.

Ядро в центре узла дрогнуло.

Свет внутри него начал менять частоту, если это вообще можно так назвать. Он перестал быть ровным давлением и стал… структурой.

— Вот так, — прошептал я, сам не заметив, что улыбаюсь. — Умница.

Я дал второй импульс — на открытие каналов.

И вот тут реактор ответил.

Сначала — резким всплеском, будто проснувшийся зверь ударил лапой по стене. Якорь дёрнуло так, что у меня на секунду потемнело в глазах. В зале поднялся гул. Камень под ногами завибрировал. Пыль поднялась в воздух, закружилась вокруг ядра.

Ядро вспыхнуло. Свет выстрелил вверх, ударил в реакторную структуру, и та — ответила. Контуры реактора начали загораться секциями: одна, вторая, третья. Сначала хаотично. Потом — с попыткой выровняться.

Но стабилизация шла тяжело.

Энергия гуляла, рвалась наружу. Где-то на периферии круга линия на секунду потускнела — и я понял, что если сейчас не вмешаюсь, круг разорвётся.

Я встал, подошёл к месту, где линия слабела, и сжал ладонь над руной. Показалось словно держишь дверь, которую пытаются выбить. Доспех на мне гудел, принимая отдачу, но это было не то. Здесь нагрузка шла прямо на якорь.

— Тише, — сказал я вслух, глядя на реактор, как на животное. — Я тебе не враг. Я тебе батарейку принёс.

Реактор не оценил юмор.

Второй всплеск был сильнее. Энергия ударила по кругу волной, и я почувствовал, как под доспехом дёрнулась моя рана. На секунду боль вернулась острой иглой, и я едва не потерял концентрацию. Но круг выдержал. Линии засветились ярче, руны начали «петь» — это ощущалось как внутренний звук, как правильный резонанс.

Постепенно гул изменился. Перестал быть рваным, стал ровным, глубоким. Вибрация ушла из камня в структуру реактора. Свет в ядре перестал метаться и стал стабильным. Давление, которое до этого давило мне на мозги, ослабло. Не исчезло полностью, но стало нормальным — как фон, который можно игнорировать.

Я медленно выдохнул, понимая, что всё… получилось.

Реактор работал.

Не идеально. Не на полную. Но работал.

И самое приятное — энергия перестала давить. Сознание словно прочистили. Мысли перестали плавать. Я снова был собой, а не человеком, который тащит в голове чужой источник света.

Я опустил взгляд на руку — рана под доспехом стянулась. Не исчезла полностью, но затянулась так, будто прошло не полчаса, а несколько дней. Тело отозвалось лёгкой слабостью, но не болью. Доспех тоже «успокоился», перестал гудеть.

Я сел прямо на пол, потому что ноги наконец вспомнили, что устали.

— Три из четырёх, — сказал я, глядя на работающий реактор.

В тишине это прозвучало почти буднично. Хотя на самом деле я сейчас должен был орать от радости или хотя бы от облегчения. Но я уже давно перестал реагировать так, как «надо».

Я провёл ладонью по лицу, стряхивая песок и пот, и добавил, уже тише:

— Так можно и сдохнуть раньше времени.

Реактор в ответ ровно загудел. Как будто согласился.