Мёртвые души 10. Меченные

Глава 15

Ветер в пустыне никогда не бывает просто ветром. Он то ли шепчет, то ли скребёт по ушам песком, и ты постоянно ловишь себя на мысли, что это кто-то рядом — дышит. Глупость, конечно. Здесь всегда так.

Я стоял и ждал.

Не в смысле «ожидал нападения». Скорее — ждал, когда он перестанет изображать, что мне есть куда деваться. Взгляд уже был совсем близко. Прямой, ровный, спокойный. Такой, которым не проверяют — таким отмечают.

Пространство передо мной пошевелилось.

Не разорвалось, не вспыхнуло, не хрустнуло, как это любят делать те, кто хочет произвести впечатление. Оно просто… стало чуть другим. Будто в воздухе кто-то аккуратно раздвинул невидимую штору и шагнул из-за неё.

Искажение — минимальное. И от этого неприятнее.

Появился человек.

Одиночка, без свиты, разведчиков, лишних движений. Чёрные тканевые доспехи, похожие на те, что носят местные патрули, только подогнаны иначе. Без складок, без лишних завязок — всё сидит так, будто его вшили прямо в тело. На шее — двенадцатилучевая звезда. Не демонстративно выставлена, но и не спрятана.

Он не оглядывался.

Не проверял, не оценивает окружение взглядом новичка. Он уже всё оценил до того, как вышел. И это чувствовалось в каждом шаге.

Якорь у него был сформирован.

Не «почти», не «на подходе», не «на костылях», как у пятёрки. Полноценный. Стабильный, тяжёлый, как правильно уложенный камень в фундамент. Он не дрожал. Не искал опоры. Не пытался подстроиться под фон — он задавал фон вокруг себя.

И у меня внутри щёлкнуло простое сравнение: пятёрка, с которой я возился, была патрулём. Инструментом, которому запрещено думать. А этот…

Этот товарищ повыше в должности.

Он остановился шагах в десяти. Не приближаясь вплотную и не увеличивая дистанцию — ровно там, где удобно разговаривать и неудобно сразу ударить без предупреждения. И улыбнулся.

Не хищно. Не дружелюбно. Скорее — заинтересованно, как будто ему действительно попалось что-то любопытное в коллекцию.

— Какой интересный претендент… — сказал он, будто пробуя слова на вкус.

Голос спокойный. Без надрыва, без угроз. Даже слегка ленивый. Тот самый тон, которым обычно говорят люди, уверенные, что любую ситуацию можно вернуть под контроль одной фразой.

Я молчал, давая ему договорить. Пускай думает, что ведёт беседу.

Он наклонил голову чуть вбок — жест знакомый, почти бытовой. Как у врача, который смотрит снимок и пытается понять, где именно сломано.

— Как ты смог так сильно вырасти и не попасться нам на глаза? — спросил он уже чуть серьезнее, но всё равно без давления.

Вот это было ключевое.

Не «кто ты». Не «что ты здесь делаешь». Не «почему убил наших». А именно — как вырос и не попался. То есть, в их системе я не должен был существовать в таком виде. Я был ошибкой учёта. Пропущенной строкой в отчёте. Значит Лик Первородного действительно скрывал меня от всех.

Я чуть сдвинулся, чтобы песок не скрипел под подошвой — мелочь, но люблю стоять удобно. В глазах у него это могло бы выглядеть как подготовка к рывку. А мне хотелось посмотреть, как он реагирует на мелочи.

Реакции не было.

Даже не моргнул лишний раз.

— Ты долго меня вёл, — сказал я, наконец. Голос тоже спокойный. Без вызова. — Мог бы сразу выйти.

Он усмехнулся, будто я пошутил.

— Мне было интересно, какие у тебя привычки. — Пауза. — И насколько ты понимаешь, что тебя ведут.

В этот момент я поймал ещё одну разницу с пятёркой.

Те боялись отчёта. Этот — отчёт писал. Точнее, даже не так: он мог решить, что будет в отчёте, а что — исчезнет вместе с теми, кто спрашивал лишнее.

Я чувствовал его якорь, как ровный холодный пресс. Он не давил специально. Просто присутствовал. Уверенно, тяжело. Как напоминание: «Я здесь, и это нормально».

И в этом была настоящая опасность.

Не в силе даже — хотя сила у него была, и немалая. Опасность была в контроле. В том, что он не суетится, не торопится, не делает резких движений. Он не пришёл драться ради драки. Он пришёл решить задачу.

И чем больше я смотрел на него, тем яснее складывалась картина.

Это не исполнитель, которого послали «проверить».

Не патруль, который «среагировал».

Не пятёрка, которая «ищет следы».

Это охотник.

Тот, кто выходит только тогда, когда уверен, что добыча уже в его поле. Тот, кто разговаривает не потому, что любит болтать, а потому, что ему некуда спешить.

Я медленно выдохнул и позволил себе короткую мысль без эмоций:

Ну здравствуй. Значит, таймер действительно запущен. И это уже не фон.

Он стоял всё так же ровно, будто песок под ногами — это ковёр в его кабинете. Даже ветер не пытался с ним спорить: обтекал и уходил дальше.

Я посмотрел на его звезду, на чёрную ткань, на аккуратные ремни, которые не болтались и не шуршали. На людей, которые любят порядок, я насмотрелся. Порядок обычно держится на страхе и на привычке. У этого было что-то третье — уверенность, что порядок сам по себе правильный. Даже если он кривой.

— Ну, — сказал я. — Раз ты вышел, значит, будем делать вид, что мы взрослые люди и поговорим?

Он улыбнулся шире. Слишком спокойно для человека, который пришёл после моих «взрослых разговоров» с его пятёркой.

— Можно и так, — кивнул он. — Хотя я не уверен, что ты умеешь разговаривать. Обычно такие, как ты, предпочитают… — он чуть качнул головой, будто подбирая слово, — сокращать диалоги.

— Я умею, — ответил я. — Просто редко вижу смысл.

— В этом ты прав. — Он произнёс это без сарказма, как факт. — Смысл — ресурс. Тоже ограниченный.

Мы помолчали секунду. Он не пытался сразу давить. И я не спешил. Чем спокойнее он выглядел, тем сильнее хотелось выяснить: где именно у него внутри спрятан крючок.

— Итак, претендент, — сказал он мягко. — Давай по-честному. Как ты смог так вырасти и не попасться нам на глаза?

Я пожал плечами.

— Растишку банками ел.

Он рассмеялся. Не громко, но искренне. Будто действительно оценил.

— Это объясняет многое. — Он снова стал серьёзным, но без резкого перехода. — Особенно твою уверенность.

— Уверенность у меня от того, что я пока жив.

— Пока, — согласился он так легко, будто мы обсуждали погоду. — Но «пока жив» — не стратегия. Это побочный эффект.

Я перевёл взгляд на его лицо. Молодой? Сложно сказать. На наших ступенях развития возраст начинает выглядеть условностью. Глаза спокойные. Улыбка аккуратная. Никаких привычных признаков ярости или фанатизма.

Пятёрка была натянутой. Они держались на дисциплине, на страхе, на запретах. Этот держался на опыте.

И он начал говорить ровно тогда, когда понял, что я его разглядываю.

— Ты устал, — сказал он без жалости, без удовольствия. Как диагност. — Не «запыхался», не «после пробежки». Устал по-настоящему. Тело ещё двигается, структура магии вроде стабильна, но внутри всё уже не успевает за намерением.

Я не ответил. Он прав — и это было видно даже мне. После кобры, после реактора, после всего этого весёлого подземного туризма у меня внутри было ощущение, что кто-то оставил меня на ночь под прессом. Доспех держал. Якорь держал. А вот я — не железный.

— Якорь у тебя свежий, — продолжил он. — Даже сейчас слышно, как он иногда… — он чуть сжал пальцы, будто сминая что-то тонкое, — пытается найти удобную позицию. Ты научился держать его в бою, но ты ещё не научился жить с ним постоянно. Это тоже ресурс. И он у тебя не бесконечный.

— Ты так говоришь, будто хочешь меня пожалеть, — сказал я.

— Нет, — спокойно ответил он. — Я так говорю, потому что мне нужно понять, сколько времени займёт работа. И сколько шума будет.

Вот оно. Не «победить». Не «отомстить». Работа. В его картине мира убийство — процесс, а не событие.

Я чуть улыбнулся.

— А ты, значит, профессионал?

— Можно и так. — Он не обиделся, не напрягся. — Я не из тех, кто гордится словом «палач». Это… слишком эмоционально.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай ты обозначишь, зачем пришёл. Я не люблю загадки.

Он сделал паузу — ровно на секунду дольше, чем надо. Проверял, не сорвусь ли я на резкость. Не сорвался.

— Ты убил мою пятёрку, — сказал он. — Они были… — он помолчал, подбирая формулировку, — не идеальны. Но они закрывали брешь. Сейчас часть системы не под контролем.

Я приподнял бровь.

— Брешь?

— Ты, — ответил он спокойно. — Ты и подобные тебе сбивают контроль. Неподконтрольный рост. Неучтённый фактор. Претендент, который почему-то решил, что может идти своей дорогой.

— Я не «решил», — сказал я. — Я просто иду.

— Вот именно, — кивнул он. — И поэтому это опасно.

Он говорил так, будто объясняет ребёнку, почему нельзя трогать кипяток. Не потому, что ребёнок плохой. А потому, что кипяток делает своё дело.

— Значит, ты пришёл меня убить, — подвёл я итог.

— Возможно, — ответил он. — Но это не единственный вариант.

Я даже не удивился. Люди, которые строят системы, всегда любят варианты. Иначе система ломается от первого же гвоздя.

— Слушаю, — сказал я.

Он чуть наклонил голову.

— Я пришёл закрыть брешь, — повторил он. — И у меня есть два способа. Первый — привычный. Второй — более… экономный.

— Экономный — это когда ты мне предлагаешь стать одним из вас? — уточнил я.

Он улыбнулся.

— Ты быстро учишься. Не зря выжил.

— Это не комплимент, — сказал я.

— Нет, — легко согласился он. — Это констатация.

Он сделал шаг вперёд. Не сокращая дистанцию до опасной — просто показывая, что разговор он считает своим.

— Я не предлагаю дружбу, — продолжил он. — И не предлагаю тебе «служить». Это слишком грубо. Слишком… по-человечески. Я предлагаю тебе шанс. Ты входишь в рамки. Мы фиксируем рост. Тебе оставляют жизнь и… возможность существовать.

Я хмыкнул.

— «Возможность существовать». Звучит щедро.

— Для таких, как ты, — да, — спокойно сказал он. — Ты не понимаешь, что тебя сейчас видно дальше, чем ты думаешь.

— Я уже понял, — ответил я. — И потому иду туда, где будет удобнее.

Он прищурился, но ненадолго.

— Удобнее… для кого?

— Для меня, — сказал я. — Мне надо закончить кое-что. А потом, может быть, я буду обсуждать ваши рамки. Или не буду.

— Ты грубый, — заметил он, и в голосе впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение. Но он тут же погасил это. — Я к тебе со всей душой, а ты…

— Душу оставь себе, — перебил я. — Мне пока нужна только своя.

Он снова рассмеялся — коротко, без злобы.

— Хорошо. Тогда так. Ты говоришь мне, что ты сделал и почему. И мы решаем это цивилизованно. Или я тебя ломаю, — сказал он так же ровно, будто перечислял пункты в списке покупок. — После чего брешь закрывается в любом случае.

— А силёнок хватит? — спросил я.

Он не обиделся. Даже не напрягся.

— У тебя усталость, свежий якорь и отсутствие опыта против равных, — повторил он, как будто это была формула. — У меня — сформированный якорь, опыт и причина. Шансов достаточно.

Я кивнул, будто соглашаясь.

— И чего же ты языком чешешь тогда?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением — как на человека, который задаёт очевидные вопросы.

— Потому что мне нужно заменить пятёрку, — сказал он. — А ты… потенциально подходишь.

Я аж выдохнул. Не от смеха — от того самого чувства, когда внутри скребёт: вот же вы…

— Я не подойду, — сказал я.

— Возможно, — согласился он. — Но я даю тебе шанс выжить. Разве это плохо?

Я пожал плечами.

— Я, пожалуй, поступлю аналогичным образом. Уходи — и я не стану тебя убивать.

Вот теперь он улыбнулся иначе. Чуть шире, чуть острее.

— Какой самоуверенный.

— Стараюсь, — сказал я.

— И, кстати… хороший доспех. Где ты такой достал? — добавил он внезапно, будто между делом, но я услышал интерес под этой фразой.

— В секонд-хенде купил, — ответил я.

Он фыркнул.

— Ты неисправим.

— Я просто не люблю, когда мне предлагают жить на поводке, — сказал я. — И, честно, я не люблю, когда мне говорят «у тебя шанс». Особенно люди, которые пришли с ножом.

Он развёл руками — жест почти дружеский.

— Тогда придётся тебя сломать.

Слова были спокойные. Но воздух вокруг него изменился.

Не вспышкой. Не шумом. Тихо. Как когда в комнате выключают лишние звуки — и остаётся только то, что важно.

Я ощутил его якорь ближе. Он не «вышел вперёд», как это делают неопытные, пытаясь впечатлить. Он просто стал активнее. Чётче. И песок под ногами, кажется, тоже решил, что сейчас лучше не шуметь.

Я медленно положил ладонь на рукоять клинка.

Не потому что хотел сделать красивый жест. Потому что дальше разговор закончился.

Мы оба это понимали.

— Последний раз предлагаю, — сказал он. — Скажи, как ты вырос. И зачем ты здесь.

— Я вырос, потому что мне не повезло, — ответил я. — А здесь я потому, что у меня дела.

Он кивнул, будто услышал ровно то, что ожидал.

— Значит, по-хорошему не получится.

Я вытянул клинок из ножен. Металл тихо разрезал воздух.

— По-хорошему — это когда ты уходишь, — сказал я. — А ты всё ещё стоишь.

Его улыбка стала тоньше.

— Ну что ж, претендент… — произнёс он мягко. — Посмотрим, сколько в тебе настоящего.

Я сделал шаг вперёд.

И в ту же секунду он тоже двинулся — так же спокойно, так же ровно.

Без рывка. Без крика.

Как человек, который уверен: сейчас начнётся работа.

Он не рванул на меня с места, как делают те, кто привык брать количеством. И не начал «раскрывать себя», как любят новички — мол, смотри, какой я страшный.

Он просто оказался рядом.

Я увидел движение плеча — и уже поздно. Не потому что я медленный. Потому что он поставил темп так, как будто мы уже подрались раз десять, и он заранее знает, куда я уйду.

Первый удар пришёлся в корпус. Не прямой, не «вдавить в песок». Резанул под углом. Доспех принял, как и должен. Но отдача прошла внутрь — в рёбра, в позвоночник, в зубы. Вибрация, будто по тебе ударили молотом через толстую стену.

Я сделал шаг назад, чтобы сбросить инерцию, но он не дал.

Следующий удар — по ноге, ниже колена. Тоже не чтобы сломать. Чтобы сбить стойку. Чтобы я на долю секунды потерял правильную опору.

Я удержался. Чуть повернул корпус, выставил предплечье, клинок в сторону — привычный рисунок защиты.

Он отступил на полшага и тут же снова вошёл. Без суеты. Без ускорения. Как метроном.

— Хороший доспех, — сказал он между ударами, будто мы на тренировке. — Редко вижу, чтобы он казался таким… правильным.

Я промолчал. У меня не было желания отвечать, пока он считает, что может разговаривать.

Он ударил ещё раз — в плечо. И снова так, чтобы доспех распределил инерцию, но и мне досталось прилично. Кость не ломается, но мышцы срывает, дыхание сбивается, и голова на секунду начинает воспринимать всё с задержкой.

Вот эта задержка — самая опасная. Не боль. Боль я умею терпеть. Опасно, когда мысль приходит на долю секунды позже, чем движение.

Он это знал.

Я попытался контратаковать — короткий выпад в корпус, без магии, чистая физика. Он не ушёл «назад», как обычно. Он ушёл вбок, на миллиметр, и мой клинок прошёл там, где его уже не было.

А в следующую секунду я получил удар в запястье.

Доспех на руке не закрывал всё. Он ударил словив идеальный момент. Коротко, сухо. Я едва не выпустил рукоять. Пальцы свело. Клинок остался в руке, но теперь я держал его не так уверенно, как секунду назад.

— Слишком много доверяешь железу, — сказал он спокойно. — Железо — это костыль. А ты… ты привык, что костыль всегда под рукой.

Я не ответил. Сделал шаг в сторону, разорвал дистанцию, чтобы заставить его либо преследовать, либо менять рисунок.

Он не преследовал.

Он просто подстроился.

Вот что меня бесило больше всего. Он не «гнался». Он будто заранее знал, где мы окажемся через два шага, и уже был там.

Песок шуршал под подошвами, ветер тянул по коже, солнце било сбоку, слепило правый глаз. Я специально повернулся так, чтобы свет был у меня за спиной — хоть видимость ему снижу.

Ему было всё равно.

Он снова атаковал. На этот раз — серией. Не «удар-удар-удар», а связка, где первый — проверка, второй — сбивка, третий — контроль.

Первый удар — по моему клинку. Он не пытался выбить. Он заставил меня чуть поднять руку.

Второй — в корпус, туда, куда открылась линия.

Третий — в шею, но не в горло. В бок, в основание, там, где человек рефлекторно напрягается.

Доспех держался. Но я чувствовал, как внутренности реагируют на каждую атаку. Как будто меня били не снаружи, а изнутри.

Дыхание сбилось. Я вдохнул слишком резко, и воздух обжёг горло песком.

Я сделал вид, что устал больше, чем на самом деле. Опустил плечи, чуть замедлил шаг. Пусть думает, что попал.

Он заметил.

— Умно, — сказал он без насмешки. — Но ты устал по-настоящему. Тебе не надо притворяться.

И снова удар.

На этот раз он попал по голове. Не в лоб — там броня. В бок, чуть выше уха, где защита тоньше. Я успел увернуться, но не идеально. Мир на мгновение дрогнул, как плохо натянутая ткань. В глазах блеснули звезды, которых я давненько не видел.