Мёртвые души 10. Меченные

Глава 8

После второго трупа тишина стала другой.

Не пустынной — рабочей. Такой, в которой люди не слушают ветер, а слушают друг друга. В такой тишине даже дыхание превращается в команду.

Трое оставшихся не спорили, не истерили и не делали вид, что «просто потеряли связь». Они перестроились молча — как механизм, который наконец включили в нужный режим.

Плотный треугольник.

Один впереди, двое чуть сзади — так, чтобы прикрывать друг друга. Дистанции — ровные, выверенные. Полтора шага, не больше. Если один падает — второй уже в зоне, чтобы прикрыть. Если один делает рывок — двое его страхуют.

Я стоял чуть в стороне, за зубцом старой стены, и смотрел, как они идут дальше так, будто у них за спиной не трупы, а отметки в отчёте: «потеря двух единиц, режим повышенной осторожности».

И знаешь что? В этом был смысл.

Я не чувствовал в них ненависти. Не чувствовал охотничьего азарта. Они не хотели «убить претендента». Они хотели не облажаться. И чем больше я это понимал, тем больше раздражался.

Потому что это был не выбор. Это была дрессировка.

Передний поднял руку — жест короткий, без слов. Треугольник остановился. Все трое одновременно присели. Руки — наготове. Оружие — не поднято, но доступно в любую секунду.

— Он рядом, — сказал правый. Тот, что сканировал ауры. Голос спокойный, но сухой.

— Не вижу, — ответил левый. — Фон грязный.

— Он и делает, фон грязным, — отрезал передний. И я бы почти улыбнулся, если бы не хотел ему за это дать в зубы.

Они начали «прочёсывание» не как бегущая толпа, а как сеть. Два шага — пауза. Два шага — пауза. Каждая пауза — проверка. Каждая проверка — сверка между собой. Короткие фразы, почти без эмоций:

— Слева чисто.

— Внизу пусто.

— На верхнем слое — «царапина», но старая.

Я медленно выдохнул.

Вот сейчас нападение в лоб было бы глупостью. Не потому, что я не справлюсь с тремя. Справлюсь. Но цена будет другой. Я потрачу больше, чем получу. И я потрачу не энергию — время. А время в этом мире всегда работает против того, кого некому прикрывать.

Я признавал это честно. Внутри без злости, просто как факт: треугольник — это уже не «патруль». Это маленький отряд, который способен дожить до подхода старших.

И я не собирался давать им такой шанс.

Я начал шуметь.

Не в смысле «кричать» — в смысле создавать помехи. Я поднял с песка мелкий камень, прокатил его по плите — сухой скрип. Потом чуть сдвинул поток воздуха — так, чтобы песчинки прошли по поверхности, оставив на секунду ложный «след». Потом дал крошечный импульс на границе портального пятна — не открытие, а как будто кто-то рядом активировал артефакт.

Сделал три разных раздражителя за минуту.

И наблюдал.

Треугольник не метнулся. Не развалился. Они просто перестроили приоритеты. Передний стал чуть жёстче держать центр. Левый поднял голову, перестал смотреть под ноги и начал ловить звук. Правый ускорил скан, но не расширил радиус — наоборот, сузил, чтобы не утонуть в шуме.

— Он нас водит, — сказал левый.

— Пусть водит, — ответил передний. — Не ведись.

Фраза казалась такой простой, что я почти расстроился.

У них были инструкции на всё.

Я сменил тактику. Перестал создавать «общее» и сделал «личное». Оставил на одном участке чуть более свежий след — специально. Потом снял его и перенёс на другую сторону, будто я там прошёл. Сделал ложный скачок фона — на секунду, чтобы показалось «смещение». И тут же погас.

И снова — наблюдал.

Треугольник остановился.

Правый резко повернул голову:

— Смещение было. Рядом.

— Ложное, — сказал передний почти сразу. — Слишком чистое. Он бы не оставил такую «подпись».

Я сжал зубы.

Он был не глупый.

Я поймал себя на мысли, что мне даже приятно, что они не рассыпаются от первого удара. Мне надоела лёгкая добыча. Слишком много в последнее время было «переломил и пошёл дальше». Три человека, которые не разваливаются от страха — это хотя бы разговор на одном языке.

Я чуть отступил назад, растворяясь в жарком мареве пустыни, и дал себе ещё одну секунду, чтобы сформулировать мысль, которая вертелась с самого начала:

Значит, вас учили не побеждать. Вас учили не умирать сразу.

И это было, пожалуй, самое мерзкое во всей истории.

Побеждать — это про выбор. Про риск. Про цену.

А «не умирать сразу» — это про расходный материал, который должен успеть донести сигнал.

Я посмотрел на них ещё раз.

Три фигуры в одинаковом режиме. Три звезды на шее. Три человека, которых сделали функцией.

Ладно.

Поиграем.

Я повёл их не туда, где удобно мне, и не туда, где удобно им.

Я повёл их туда, где правит пустыня.

Сначала — мелкими намёками. Сдвигался так, чтобы они чувствовали меня на грани. Не исчезал полностью. Не давал им расслабиться. Держал дистанцию, как держат поводок собаки: чуть натянул — отпустил — снова натянул. Пускай думают, что контролируют ситуацию.

Пускай идут за «шансом».

Я выбрал направление к старому разлому — месту, где фон дрожит постоянно, как больной нерв. Там порталы не открываются «по правилам». Артефакты иногда срабатывают с задержкой. Сканирование даёт шум и ложные пики. Даже мой якорь чувствует себя так, будто его кто-то трогает грязными пальцами.

Отличное место для встречи.

Они шли осторожно, но шли. В какой-то момент я услышал их разговор уже отчётливо — пустыня в таком режиме проводит звук странно, но когда они говорят тихо, у тебя есть шанс поймать каждое слово.

— Он специально ведёт, — сказал левый.

— Мы теряем время, — ответил правый.

Передний молчал дольше обычного. Он, похоже, считался «командиром» не по титулу, а по тому, что мог выдержать паузу.

— Время мы теряем в любом случае, — сказал он наконец. — Если мы уйдём — нас спишут. Если мы останемся — нас тоже могут списать, но хотя бы будет шанс.

— Шанс на что? — тихо спросил правый. — На победу?

Передний усмехнулся. Не весело.

— На то, что он… согласится.

Я чуть не остановился.

Вот это было интереснее всего. Не «убить». Не «уничтожить». А «согласится».

Значит, внутри системы есть опция: претендента можно не только убрать. Его можно встроить. В ряды. В структуру. В цепочку.

И тогда становится понятно, почему они такие… поломанные. Система не хочет их развивать «до потолка». Система хочет держать их на уровне, который удобно контролировать. Чтобы они не стали тем, кого они преследуют.

— Старшие говорили: вглубь не лезть, — сказал левый. — Там… шумит.

— Старшие много чего говорят, — ответил правый. — Они не будут довольны, если мы вернёмся без результата.

— А если мы не вернёмся вообще? — спросил левый.

Пауза.

— Тогда отчёт не понадобится, — сухо сказал передний. И в этой фразе не было героизма. Только смирение.

Я шагал дальше, делая вид, что меня «случайно» заметили. Иногда позволял им увидеть контур в мареве. Иногда оставлял след на плите, который исчезал через минуту под ветром. Иногда коротко «включал» себя, чтобы их сканер ловил меня слишком уверенно — и тут же выключал, заставляя сомневаться: «Он был? Или мы сами себе придумали?»

Их держало не любопытство. Их держал страх перед теми, кто стоит выше.

Я поймал себя на том, что мне хочется плюнуть в песок и сказать вслух: «Вы либо идиоты, либо предатели».

Потому что у вас тут демоны лезут через любые прорехи — я это видел своими глазами. Барьер слабый. Прорывы реальны. И что делает ваша верхушка? Она ограничивает тех, кто мог бы стать защитой. Она превращает сильных в цепных псов. Причём цепных псов, которым нельзя даже думать.

Гениально. Надёжно. Самоубийственно.

Разлом показался впереди как порез на земле. Песок вокруг был темнее, плотнее. Воздух дрожал, будто над раскалённым железом. Запах — странный, металлический, как у кабинета Чернова, только без серы. Здесь пахло не адом. Здесь пахло неправильностью.

Я остановился на секунду на краю зоны и посмотрел вниз.

Там, внизу, старый нестабильный портал вспыхивал короткими импульсами. Не открывался полностью. Не давал проход. Просто дёргался, как больной глаз.

Идеально.

Я шагнул вбок, оставляя им возможность зайти. Не заманивая прямолинейно — это бы они заметили. Я сделал так, чтобы им показалось: я ошибся. Зашёл в плохое место, потому что торопился. Потому что устал. Потому что «не рассчитал».

Треугольник подошёл ближе.

Они остановились на границе разлома — аккуратно, как люди, которые знают: здесь можно умереть даже без врага.

— Фон глушит, — сказал правый. — Я почти не вижу.

— Он поэтому сюда и пришёл, — ответил левый. — Ему это выгодно.

Передний снова выдержал паузу. Потом сказал:

— Нам тоже выгодно. Если он здесь — он не уйдёт далеко. И старшие не успеют вмешаться. Это… наш шанс.

«Наш шанс».

Их шанс — засветиться в отчёте.

Я медленно выдохнул.

Ладно.

Контакт стал неизбежен. И это было уже не про охоту.

Это было про то, кто из нас сильнее: я, или система, которая вырастила этих троих.

Я сделал ещё один шаг внутрь зоны искажения — так, чтобы воздух вокруг меня дрогнул и дал им уверенность, что я «здесь».

И наконец позволил себе короткую мысль, без эмоций:

Сейчас будет грязно.

Внутри аномалии всё было не таким: песок ложился не туда, куда должен, тень от камня дрожала, как живая, а воздух пах не жаром, а чем-то… стерильным. Как в помещении, которое слишком долго никто не открывал.

Трое Меченных вошли в зону осторожно. Не одним шагом — серией маленьких решений. Передний держал центр, двое — края, и каждый раз, когда я на секунду давал им «контакт», они не бросались. Сверялись. Боялись ошибиться больше, чем умереть.

Я позволил им ещё пару метров.

Не потому, что хотел сыграть красиво. Потому что мне нужно было понять, что у них внутри. И что у них за «цепь», на которой они сидят.

Меченные остановились почти одновременно. Правый поднял руку, не глядя на других. Левый подхватил, присел, коснулся песка ладонью. Передний не двигался. Он смотрел прямо в марево перед собой, будто разговаривал с пустотой.

— Здесь… — сказал левый. — он был здесь.

— Не «был», — спокойно ответил передний. — Он здесь.

Я чуть сместился. Доспех откликнулся, как привычная одежда, только вместо ткани — слой силы, который держит удары и гасит лишнее.

Я мог убить их в первые секунды.

Мог — и, возможно, сделал бы это ещё неделю назад.

Но теперь я уже слишком хорошо понимал цену каждой лишней смерти. Не «моральную», не показную. Практическую. Нас и правда стало мало. И каждый человек, которого превращают в функцию, — это не враг, это поломанный инструмент, который кто-то держит в руках.

Мне нужно было вытащить из них хотя бы одну трещину. Хоть одну честную реакцию.

Я выбрал момент, когда левый снова коснулся песка.

Он сделал это автоматически, по привычке. И на долю секунды потерял баланс. Не физический — внутренний. Сканирование, контроль, оценка… всё это требовало внимания. А внимание — ресурс.

Я шагнул.

Не рывком, не геройским прыжком. Просто шагнул в правильную точку, где разлом чуть «глушил» их чувство дистанции.

Клинок вышел из ножен почти без звука. Я не вкладывал в удар силу. Надеясь на точность.

Резанул не по горлу и не в сердце — по суставу, туда, где даже самый хороший доспех часто уступает, потому что иначе он не согнётся.

Левый дёрнулся, попытался отскочить — и не смог.

Нога отказала. Не потому что я «перерубил всё». Потому что движение превратилось в боль. Он рухнул на колено, и на секунду в его взгляде мелькнула не ярость, не фанатизм, не желание умереть красиво.

Паника.

Чистая, животная, такая, которую не спрячешь под лозунгами.

— Контакт! — рявкнул правый.

Передний вскинул руку, и по воздуху пошёл импульс — не атака, а барьер, короткий купол на несколько шагов, как щит от брызг. Они отрабатывали не «убийство», а «срыв сценария». То есть — спасение структуры.

Я отступил на полшага и поднял ладонь, показывая, что не продолжаю.

— Лежи, — сказал я спокойно. — Не дёргайся.

Левый пытался подняться, но тело его не слушалось. Он выругался, не громко — сквозь зубы. Пальцы судорожно искали на груди что-то под тканью — амулет, узел, знак… Я видел движение и понимал: сейчас он не зовёт помощь. Он пытается отметиться. Зафиксировать факт. Чтобы «в отчёте» было: «контакт состоялся», «мы не бездействовали».

Я сделал ещё один шаг — медленно, чтобы они не восприняли это как нападение на двоих стоящих. И быстрым движением прижал его кисть клинком к песку. Не прорезая, не кромсая — просто прижал.

— Не надо, — сказал я. — Не посылай.

Он дёрнулся всем телом, словно от моего голоса ему стало хуже.

— Нам… — он сглотнул. — Нам запрещено так рисковать…

Я посмотрел на его звезду. Двенадцатилучевая, чёткая, почти красивая — как печать на документе. Как договор. Как отметка собственности.

— Запрещено? — переспросил я, не потому что не понял. Потому что хотел, чтобы он сам услышал, что говорит.

Левый хрипло засмеялся — одним коротким выдохом, как будто смех был запрещён тоже.

— Нам запрещено… — повторил он и вдруг сорвался на шёпот. — Нам запрещено быть… такими. Слишком… живыми.

Правый шагнул ближе, голос стал жёстче:

— Замолчи.

Левый вздрогнул от этой команды сильнее, чем от удара.

И вот оно.

Не фанатики.

Не «верующие». Не «бесстрашные». Просто люди, которым выдали правила на всё — даже на страх.

Я слегка ослабил клинок, позволяя ему дышать свободнее. Он тут же попытался снова нащупать узел на груди, но уже без той уверенности. Он смотрел на меня, как на угрозу, но не как на врага, которого надо ненавидеть. Скорее как на проблему, которую невозможно вписать в инструкцию.

— Что ты сделал? — спросил передний. Голос у него был ровный, но в нём наконец появился оттенок — не злости, а… раздражённой тревоги.

— Ничего особенного, — ответил я. — Я вывел его из боя.

— Ты повредил якорь, — сказал правый. И в этой фразе было не обвинение. Там был страх ответственности.

Левый дёрнулся, будто его ударили.

— Нет… нет… — он заговорил быстрее, рвано. — Я… я не должен был… Старшие… они скажут…

— Тихо, — снова приказал правый.

Левый заткнулся мгновенно. И я увидел, как у него дрожит подбородок. Не от боли — от понимания, что он сейчас «не соответствует».

Я медленно выдохнул.

Внутри поднялась мысль — холодная, ясная, почти чужая своей простотой:

Запрещено быть живым.

Я сам себе это повторил, как констатацию.

Мне не хотелось его добивать. И даже не хотелось его мучить вопросами. Мне хотелось взять эту их звезду, поднять над головой и спросить у невидимых «старших», которые всё это придумали:

— Вам нормально? Вы вообще понимаете, что делаете?

Но невидимые не отвечают. Они присылают таких вот.

Я убрал клинок с кисти и вместо этого просто положил ладонь на его плечо. Не утешение. Фиксация. Сигнал: «не рыпайся».

— Дыши, — сказал я ему. — Ты жив. Это пока главное.

Левый смотрел на меня так, будто не понимал, что это значит. «Жив» — в его мире было не состоянием, а разрешением. А разрешения у него не было.

Передний сделал полшага, не приближаясь слишком, но выравнивая позицию:

— Ты думаешь, мы уйдём?

— Я думаю, вы не можете, — ответил я честно.

Правый сжал кулаки. Воздух вокруг него дрогнул — слабая, аккуратная подготовка к заклинанию. Не ударить. Держать. Контролировать. Дисциплина до мерзости правильная.

Левый вдруг выдохнул и почти прошептал, глядя не на меня, а куда-то вниз, в песок:

— Нам нельзя проигрывать…

Я наклонился чуть ближе, чтобы он услышал меня, и сказал тихо, без злости:

— Тогда не надо было приходить.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Не на меня. На весь мир, который устроен так, что «приходить» — не выбор.

Передний поднял руку, и треугольник чуть сдвинулся, сохраняя форму. Они не бросались. Не истерили. Они просто пытались вернуть себе сценарий.

А я смотрел на «сломанный третий» угол их треугольника — на человека на колене, с дрожащими пальцами и звездой на шее — и понимал, что теперь у меня есть не просто бой.

У меня есть вопрос.

И этот вопрос будет стоить кому-то очень дорого.

Я выпрямился, отступил на два шага, давая им пространство — чтобы не провоцировать мгновенный бросок.

— Забирайте его, — сказал я. — И решайте, что вы будете делать дальше. Не по инструкции. Головой думайте.

Правый посмотрел на переднего. Передний молчал. Левый судорожно сглотнул, будто от слова «голова» ему стало страшно.

Я чуть улыбнулся — не весело.

— Вот видишь, — пробормотал я себе под нос. — Запрещено быть живым.

И в этот момент я точно понял: следующие минуты будут не про охоту и не про ловушку.

Они будут про то, что трое людей с печатями на шее сейчас попробуют доказать миру, что они всё ещё люди.

И не факт, что у них получится.