Мёртвые души 10. Меченные

Глава 7

Первый — «нос». Он идёт чуть впереди, но не геройствует. Движения экономные, голова постоянно работает: то вправо, то влево, то чуть вверх — как будто он сканирует не пейзаж, а невидимые слои. Плечи расслаблены. Легко. Так ходят те, кто уверен: если что — его прикроют.

Второй и третий — по бокам. У одного походка пружинящая, готовая сорваться в рывок. Он держит руку близко к оружию, но не трогает его. Напоминает собаку на поводке, которую приучили не лаять. Второй — наоборот, тяжелее, будто несёт на себе часть общей защиты. По нему видно: встанет — и будет стоять, пока не сломают.

Четвёртый идёт чуть позади, но его роль понятна даже с расстояния. Он не смотрит вперёд. Он смотрит иначе. Анализирует фон, пустоту, то, что обычному человеку не понять. Плечи слегка подняты, будто он постоянно держит невидимый купол или сетку — и эта сетка тянется от него к остальным.

Пятый — замыкающий. И вот он мне понравился меньше всего. Замыкающий у обычных отрядов — страховка. У них — контроль. Он не просто прикрывает спину. Он следит, чтобы никто из своих не вышел из роли. И, если понадобится, первым же ударит не врага, а того, кто «сорвался».

Я видел такие группы раньше. Только не на Земле. И не среди родов. Это не «пятёрка магов». Это кусок системы, который ходит на ногах.

И у всех на шее — одно и то же.

Двенадцатилучевая звезда.

Я почти физически почувствовал, как вокруг них фон ровнее. Как песок, воздух, магия — всё чуть-чуть подстраивается, чтобы им было легче. Не так, чтобы они летели. Но так, чтобы им не мешало. Чтобы мир им «уступал».

И всё это — в пустыне, которую «Синдикат не контролирует».

Смешно.

Я держался на расстоянии, не сближаясь и не прячась слишком демонстративно. Пустыня не любит, когда ты играешь в шпионов. Пустыня всегда выдаёт слабость: лишний след, неправильную тень, резкий поворот головы.

Я просто шёл параллельно, чуть по дуге, так, чтобы видеть их, но не пересекать их линию движения.

Они говорили. Не много. Обрывками. Как люди, которым запрещено обсуждать лишнее — но которым всё равно нужно выпускать пар, чтобы не треснуть.

— Фон странный, — сказал тот, что сканировал. Голос сухой, без удивления, будто он просто отметил цифру в отчёте. — Слишком чистый.

— Претендент? — коротко спросил «нос».

— Не уверен. Пахнет… чужим. Но не только живым.

— Если это он, — произнёс пружинящий боковой, — нам не зачтут промедление.

Сказал без угрозы. Просто как факт. Так говорят не о начальстве. Так говорят о судье.

— Старшие говорили: не лезть вглубь, — буркнул тот, что тяжелее. — Это не наша зона.

— Старшие много чего говорили, — ответил замыкающий. И в голосе у него прозвучало что-то, что мне не понравилось. Не злость. Нетерпение. — А потом спрашивают с нас.

— Тихо, — обрубил «нос». — Работаем.

Пятёрка чуть сместилась, словно у них был общий нерв. И мне стало ясно: они не просто идут. Они ищут. И ищут не «монстров» и не «портал». Они ищут меня.

Я ощутил это не по словам. По тому, как «нос» чуть чаще бросал взгляд на те линии песка, где мог пройти человек. По тому, как сканирующий иногда замирал на долю секунды, будто ловил эхо. По тому, как замыкающий иногда оглядывался — не на пустыню, а на пространство за группой, как будто ожидал, что добыча пойдёт следом.

Я видел их раньше. Они прошли мимо меня у города. Тогда — потому что я был «пустым местом». Потому что зеркала работали, и ядро не фонтанировало.

Теперь я был не пустым.

После реактора во мне осталось слишком много следов. Даже если я сам их не чувствовал, они могли чувствовать. И вот сейчас они и чувствовали — аккуратно, методично, без лишних движений.

Я остановился за небольшой грядой песка, чуть ниже их линии. Не чтобы спрятаться. Чтобы подумать.

Убить их? Могу ли я? Да.

Стоит ли? Не сейчас.

Пятеро — не проблема в смысле силы. Проблема — в том, что они часть системы. Убьёшь — и система начнёт отвечать. Не обязательно мгновенно. Но ответит. И ответит не так, как люди. Без эмоций. Без «поговорить». Просто пошлёт тех, кто умеет закрывать вопрос.

А я сейчас… не в лучшей форме для демонстраций.

Усталость ещё сидела в мышцах. Якорь ещё выравнивался. И внутри всё ещё было ощущение, что часть меня держит невидимую руку на пульсе реактора, хотя я уже на поверхности.

Мне нужна была информация. Не трупы.

Я снова двинулся, удерживая дистанцию. Следом. Как они — система. Только моя система проще: глаза, шаги, терпение.

Пятёрка шла уверенно, но не спешила. И это было самым показательным.

Если бы они боялись, что добыча уйдёт, они бы рванули. Если бы они были уверены, что добыча рядом — они бы сомкнули кольцо.

А они шли так, будто знали: цель здесь. В зоне досягаемости. И никуда не денется.

«Вы не охотники, — подумал я. — Вы патруль. Причём патруль, которому нельзя ошибаться».

И это было хуже.

Охотник может сорваться. Охотник может ошибиться. Охотник может поддаться.

Патруль не имеет такого права. Патруль делает то, что ему сказали. И если ему сказали «взять претендента», он будет брать. Не потому что хочет. А потому что это — единственный способ остаться живым в их системе.

Я поймал ещё один обрывок фразы.

— …если это действительно он, — сказал пружинящий, — может, он…

— Не фантазируй, — резко оборвал замыкающий. — Нам не платят за мечты.

«Платят». Хорошее слово. Не «служим», не «охраняем», не «сдерживаем». «Платят».

Значит, это не вера. Это контракт.

Я шёл и слушал. И чем больше слушал, тем яснее становилось: пятёрка не хочет лезть в глубину, не хочет связываться с тем, что «слишком чистое». Но они всё равно идут.

Потому что выбора нет.

И вот поэтому я не атаковал.

Пока.

Я просто шёл следом, будто случайный путник, который оказался на той же дороге. Держал дистанцию. Смотрел, как они сканируют пустыню и делают вид, что контролируют хаос.

А внутри у меня постепенно складывалась схема.

Пять точек в песке — это не угроза.

Это сигнал.

И если я сейчас дернусь слишком рано — на месте пяти точек появится пятьдесят. И среди них уже не будет тех, кто жалуется на «старших». Там будут те, кто молчит и делает.

Я позволил им идти.

И пошёл за ними.

Потому что иногда лучший способ спрятаться — это идти рядом и смотреть, куда тебя ведут.

Я шёл за ними долго. Настолько долго, что пустыня успела несколько раз сменить настроение: от ровного, почти ленивого зноя — к злому, сухому ветру, который забивает песок в глаза и скрипит на зубах. Они это учитывали. Я — тоже.

Пятёрка двигалась не просто слаженно — регламентировано. Каждые сорок–пятьдесят минут менялся ведущий. Не резким жестом, не командой — просто один сбавлял шаг, другой незаметно выходил вперёд. Боковые сходились ближе, замыкающий делал пару лишних шагов, как будто проверяя хвост. Всё — без слов. Даже без взглядов.

Я отмечал это автоматически, почти машинально. Кто и как дышит. Кто чаще касается амулета. У кого плечи напряжены сильнее. У кого движения «чистые», а у кого — с микрозадержкой, будто он каждый раз ждёт подтверждения от невидимого диспетчера.

Иногда они останавливались. Не на привал — на проверку пустоты. Стояли, расходясь на заранее отмерённые дистанции, и молчали. В такие моменты пустыня становилась слишком тихой, и даже монстры, если где-то рядом и были, предпочитали не высовываться.

Я видел главное: они боятся не меня.

Они боятся того, что будет написано в отчёте.

Это читалось в мелочах. В том, как сканирующий дважды перепроверял одно и то же место, хотя фон был чист. В том, как «нос» несколько раз останавливался без видимой причины, будто прикидывал — достаточно ли аккуратно они двигаются. В том, как замыкающий пару раз бросал короткий взгляд на небо, словно там висел глаз, который мог моргнуть.

И один из них… сомневался.

Я заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Он чуть чаще оглядывался. Иногда отставал на шаг, а потом торопливо нагонял, словно спохватывался. Его вопросы были не прямыми — осторожными, обёрнутыми в «просто уточняю».

— Фон всё ещё чистый, — сказал он. — Слишком чистый. Может, мы зря тут кружим?

— Работаем по инструкции, — ответил ведущий. — Не философствуй.

— Я не философствую, — упрямо буркнул тот. — Я думаю.

И вот тут я почти улыбнулся.

— А если он не враг? — вырвалось у него чуть позже. Тихо. Слишком тихо для пустыни.

Ответ последовал сразу, жёсткий, как щелчок замка:

— Не нам решать.

— Нам вообще ничего не решать, — добавил замыкающий, и в его голосе не было ни злости, ни сомнений. Только усталое принятие.

Я шёл и слушал, и внутри складывалась простая, неприятная картина.

Вам запрещено даже думать.

Вам оставили движение, реакцию и выполнение. Всё остальное — выжгли, вырезали, стабилизировали. Вы — не фанатики. Вы — ограниченные.

И тот, кто сомневался, был опасен для системы. Не для меня — для них.

Я выбрал его не из жалости. И не из злости.

Я выбрал его, потому что он первый сломался бы.

А значит — первый и уйдёт.

Он отошёл «по нужде» аккуратно, почти образцово. Сделал всё, как положено: предупредил жестом, дождался кивка ведущего, ушёл не прямо в сторону, а по дуге, чтобы не выходить из зоны условного прикрытия.

Думал, что прикрыт.

Я сместился раньше, чем он понял, что остался один. Песок под ногами принял вес, как старого знакомого. Доспех не светился. Якорь молчал. Я был просто тенью в жаре.

Он обернулся — и не успел удивиться.

Клинок вошёл точно. Без рывка. Без «удара». Как если бы я просто закрыл книгу, в которой он ещё секунду назад существовал. Ни крика. Ни вспышки. Даже песок не взметнулся.

Тело осело, будто его выключили.

И самое странное — якорь.

Я почувствовал, как он стабилизируется… и гаснет. Не взрывается. Не рвётся. А корректно закрывается, словно система поставила галочку и архивировала файл.

Аккуратно. Чисто. По протоколу.

Я вытащил клинок, дал телу лечь на бок и на секунду задержался, глядя на потускневшую двенадцатилучевую звезду. Металл ещё был тёплым.

— Даже смерть у вас оформлена по протоколу, — тихо сказал я пустыне.

Я отошёл так же тихо, как пришёл. Вернулся на прежнюю дистанцию, растворился в фоне, дал группе время.

Они шли ещё несколько минут, прежде чем заметили.

Сначала — ничего. Потом ведущий замедлился. Остановился. Посчитал. Пересчитал.

— Стоп.

Они развернулись, оглядываясь. Сканирующий нахмурился, явно не понимая, куда делась точка. Замыкающий сделал шаг назад, уже настороженный.

— Где он? — спросил кто-то.

Тишина ответила первой.

Я смотрел на них издалека и чувствовал, как система дала трещину. Небольшую. Едва заметную. Но настоящую.

И это было только начало.

Я дал им ровно столько времени, сколько нужно, чтобы страх успел проклюнуться, но не успел оформить себя в план.

Они стояли кучкой в песке — пятеро… уже четверо. Молчали. Сканировали. Перешёптывались короткими фразами, как будто каждое лишнее слово могло стать уликой. И всё равно слова сыпались, потому что тишина пустыни — самый жестокий свидетель.

— Пропал, — сказал ведущий, констатируя факт.

— Может, упал в провал, — буркнул один из боковых. Слишком быстро. Слишком неубедительно.

— В провал падают люди без головы, — сухо ответил сканирующий. И тут же, будто пожалев о сказанном, смолк.

Они сделали то, что делал бы любой патруль, который не имеет права на панику: развернули мини-схему поиска. Двое шагнули в стороны, один остался в центре, один сзади. Дистанции маленькие — уже не «пятёрка», а почти связка. И правильно: если их стало меньше без звука, значит, рядом не зверь и не случайность. Значит, рядом кто-то, кто умеет работать в тишине.

Я выбрал второго не потому, что он был слабее. Он был… живее. У него глаза двигались быстрее остальных. Чаще ловил направление ветра. Не пытался убедить себя, что «всё нормально». Чувствовал, что умереть можно быстро.

И потому почти успел.

Он отступил на шаг, будто просто меняя угол сканирования, и одновременно потянулся к шее. Амулет с двенадцатилучевой звездой был не просто знаком — он был кнопкой. Слабой. Почти жалкой. Но кнопкой.

Я почувствовал импульс ещё до того, как он активировал его полностью. Тонкий, сухой укол в фоне — как искра в стекле. Такой маяк не зовёт «богов». Он зовёт «старших». Или отмечает цель. Или фиксирует факт.

Любой вариант мне не нравился.

Я сместился.

Не полностью — не телепортом, чтобы не дать реакции. А так, как смещается тень, когда облако закрывает солнце: шаг есть, а движения будто нет.

Он успел поднять амулет… и даже выдохнуть:

— Стой...

Импульс сорвался, но не ушёл далеко.

Я встретил его ладонью.

Магия легла на кожу неприятно, как ледяная плёнка. Не моё, чужое. И сразу — сопротивление, как будто маяк не просто посылает сигнал, а удерживает канал открытым.

— Тихо, — сказал я сам себе. Скорее как приказ.

Я погасил импульс.

Сжал его, свернул, как бумагу, и придавил к амулету обратно. На секунду воздух стал плотнее, песок под ногами дрогнул, будто под ним прошла волна.

В тот же миг он понял.

Не увидел — понял.

Он рванулся назад, выхватывая клинок, и одновременно попытался снова дернуть маяк. Уже отчаянно.

Поздно.

Я ударил по амулету клинком. Коротко, точно, с полуповоротом кисти. Металл звезды треснул так, будто внутри был стеклянный камень. Вспыхнула короткая, белая искра — и погасла.

Амулет умер.

А вместе с ним умерла его уверенность, что он «не один».

Он бросился на меня.

Вот тут стало грязно.

Песок взлетел стеной. Мы столкнулись на короткой дистанции, так близко, что доспех стукнулся о его наплечник, и этот звук показался громче любой осады.

Он бил быстро. Сильно. Не технично — рвано, как человек, который всю жизнь тренировался по команде, а сейчас дерётся впервые по-настоящему. Удар в бок — я ловлю клинком. Удар в горло — доспех гасит, но отдача бьёт в шею. Он пытается поднырнуть, бьёт снизу, целится в суставы, будто знает, что броня не везде одинаковая.

Я отвечал экономно.

Один шаг в сторону — и его клинок режет воздух. Одно движение — и его кисть получает удар по сухожилиям. Не в надежде оторвать. Просто так, чтобы рука дрогнула.

Он задыхался уже через десять секунд. Не потому что слабый. Потому что в пустыне не дышат резко. В пустыне дыхание — важный ресурс.

И якорь… якорь дёрнулся.

Слабо. Но заметно. Как будто что-то в глубине моего ядра вспомнило вчерашний реактор и решило: «Ага. Опять».

Меня это взбесило на секунду. Не яростью. Неприятием.

— Не сейчас, — прошептал я, и это было обращение не к нему.

Он услышал иначе.

— Не сейчас… — прохрипел он. — Нам… нельзя… проигрывать…

Мы стояли почти вплотную. Песок набился под ворот, скрипел между зубами, волосы липли к поту. Он пытался удержать клинок двумя руками, потому что одна уже слушалась хуже. Глаза у него были широко раскрыты — не от страха, а от внутреннего приказа. От той самой штуки, которую я уже слышал в их разговорах:

«Не нам решать».

Он снова попытался сделать то, что должен был сделать: поднять маяк. Уже не маяк — обломок. Привычка. Рефлекс. Как молитва у человека, который никогда не верил, но выучил слова.

Я перехватил его руку.

Сжал.

Сильнее, чем надо. Кость хрустнула. Он взвыл, но звук утонул в песке.

— Тогда не надо было приходить, — сказал я спокойно.

И вогнал клинок под ребро.

Не красиво. Не «геройски». Просто туда, где нет доспеха, где тело мягкое, где жизнь держится на одной тонкой нити.

Он замер.

Глаза на секунду стали пустыми. Как будто его мозг не поверил, что приказ «нельзя проигрывать» не отменяет физику.

— Нам… — выдохнул он и не смог закончить.

Я вытащил клинок.

Он осел на колени, пытаясь удержаться на руках, но песок не держит. Он провалился лицом в землю, как будто пустыня сама закрыла ему рот.

И снова — якорь.

Я почувствовал это отчетливо: его внутренняя стабилизация схлопнулась почти без всплеска. Словно кто-то сверху нажал кнопку «закрыть». Даже не «убить». «Завершить процесс».

Меня передёрнуло.

Я поднял голову.

Трое оставшихся уже не делали вид, что это случайность. Они стояли плотнее. Почти плечом к плечу. Сканирующий держал руки наготове, как будто мог вырвать из воздуха мои следы. Ведущий смотрел в пустоту перед собой, но глаза метались, выдавая мысль: «Сколько нас останется через минуту?»

— Это… не зверь, — сказал один. Голос дрожал, но он пытался держать его ровным.

— Это он, — ответил другой. И в этой фразе было не облегчение и не злость — было почти… подтверждение. Как будто им было легче, когда кошмар получил имя.

Они не кричали. Не паниковали. Но я видел, как их строй подсознательно сжался. Как люди сжимаются возле костра, когда вокруг ночь.

И вот теперь — да.

Теперь они поняли.

Это не пропажа.

Не провал.

Не пустыня.

Это охота.

И они — не охотники.

Я стер песок с губ языком, ощущая привкус железа — не крови. Просто пыли.

— Хорошо, — тихо сказал я. — Теперь начнём по-настоящему.

Трое молчали. И это молчание было самым громким звуком за весь день.