Мёртвые души 10. Меченные

Глава 24

В центре площадки… нет, не в центре. Чуть дальше, на дальнем участке, где пространство дрожало сильнее всего, стояли две фигуры.

Сначала я увидел просто силуэты. Две вертикальные линии на фоне ровного выжженного поля. Одна — в тканевых доспехах, тёмная, будто вырезанная из ночи. Вторая — в более дорогой броне, ближе к коже, с другой посадкой, другой пластикой.

Я прищурился. И якорь отозвался на вторую.

Слишком знакомый рисунок, слишком знакомая «плотность» присутствия, как будто рядом стоял не человек, а узел, через который проходит слишком много всего.

Абсолют?

Возможно. По крайней мере, похоже. Я не видел его ни разу, но чувствовал его рядом, как он смотрит на мир. И вот здесь, на этой площадке, было то же ощущение — как будто воздух становится тяжелей, когда он дышит.

А вот тканевый… тканевый был другим. Он не давил. Он не пытался впечатлить. Он просто был. И это «просто» было хуже любого давления. Как хищник, который не рычит и не бьёт лапой по земле, потому что ему это не нужно.

Я стоял у границы, смотрел на них, и внутри меня вдруг родилась очень бытовая мысль:

«Мне бы сейчас воды. И чего-нибудь поесть. И лечь спать на сутки. А вместо этого — спектакль».

Плохая привычка — оценивать жизнь как расписание. Но я давно заметил: когда вокруг начинается что-то слишком крупное, мозг спасается мелочами. Иначе можно сойти с ума, пытаясь осознать масштаб.

Я огляделся и нашёл место, где можно было хотя бы присесть, не чувствуя себя совсем уж идиотом. У края площадки лежал кусок камня, наполовину утонувший в песке, как сломанный зуб. Я подошёл, сел на него, поджал ноги.

Доспех тихо отозвался ощущением: «я здесь». Хорошо. Хоть кто-то со мной согласен.

Я посмотрел на две фигуры.

Они стояли так, будто времени вокруг не существовало. Словно весь этот мир — пустыня, порталы, города, черви, реакторы — был декорацией к одному действию. И вот сейчас действие начнётся.

Я усмехнулся, почти без эмоций.

— Ну вот… — тихо сказал я. — Хотели зрелищ — получите.

И добавил про себя: «А я обещал себе, что как только всё закончится, я найду нормальную еду. И если вы сейчас устроите вселенскую драку, я хотя бы посмотрю её сидя. Потому что стоя — мне уже лениво».

Ветер так и не появился. Тишина не дрогнула. Песчинки у границы по-прежнему висели, словно кто-то держал их на тонкой нити.

Две фигуры на дальнем участке площадки наконец сдвинулись.

И я понял: шоу начинается.

Я сначала подумал, что глаза врут. Не потому что далеко — это как раз нормально. Просто картинка слишком… правильная. Две фигуры на выжженной площадке, пустой воздух, тишина, искажённый горизонт. Как будто кто-то нарисовал сцену и сказал: «Вот здесь будет важно. Остальные — не мешайте».

Но когда они начали двигаться, сомнения ушли.

Тканевый был первым, кого я смог «прочитать» по пластике. Чёрные тканевые доспехи — не броня в привычном смысле. Не металл, не кожа, не набор пластин. Скорее, многослойная одежда, которая должна мешать… но не мешала. Он двигался сухо, экономно, без лишних жестов. Ни одного движения «для красоты». Ни одного взмаха, который говорит зрителю: «Смотри, как я могу». Он шагнул — и я увидел, что ткань не болтается, не цепляется за песок, не играет на ветру. Её будто вообще не касались законы пустыни.

У таких людей есть общая черта: они не верят в удачу. Они верят в расчёт. И, что хуже, они верят, что расчёт всегда прав.

Второй выглядел проще. Даже обидно проще.

Кожаные доспехи — дороже, это видно сразу. Не потому что блестят, нет. Наоборот: всё матовое, спокойное, без выпендрежа. Но каждый ремень на месте, каждая пластина подогнана так, будто её подгоняли под конкретные движения, под конкретный стиль. Ничего лишнего. Никаких «вот вам герб рода, чтобы вы знали, кто я». В этой простоте чувствовалась сила. Та самая, которая не нуждается в доказательствах.

Я поймал себя на мысли, что второй… слишком «плотный».

Воздух рядом с ним был чуть тяжелее, чем должен быть. Как если бы его присутствие само по себе занимало место. Я уже сталкивался с этим. Не один раз. Это не про талант мага и не про количество энергии. Это про то, что человек становится точкой опоры для мира — и мир, хочешь ты того или нет, начинает на него реагировать.

Абсолют?

Похоже. Не сто процентов, но похоже так, что я внутренне уже поставил галочку. Энергетический рисунок соответствует. Как знакомый почерк: буквы можно подделать, но привычки — сложнее.

Самое странное было другое: оба вели себя так, будто меня здесь нет.

Не как будто они меня не видят — они бы видели даже песчинку, если бы она могла им мешать. А словно зрителей вообще не существует. Нет публики, нет оценок, нет потребности «показать». Есть задача. И есть противник. И всё.

Мне от этого стало… спокойнее, что ли. Когда тебя затягивают в игру не спросив, это раздражает. Когда тебя не замечают — это приятнее, по крайней мере здесь.

Я попытался сделать шаг назад, просто проверить границу арены. Не лезть, не ломать — просто отступить на пару метров, чтобы понять, насколько меня держит этот «закрытый мир».

И упёрся в пространство.

Сделал шаг — и ощущение стало таким, будто ты пытаешься зайти в воду, но вода внезапно превратилась в густой гель. Тело хочет сдвинуться, а мир говорит: «Нет».

Я попробовал ещё раз, чуть в сторону, словно пытаясь обойти правила. Та же история. Пространство не давило, не ломало, не пугало. Оно просто было непреодолимым. Не тюрьма с решётками, полное отсутствие дверей.

— Ага… — выдохнул я себе под нос. — Закрыли, значит.

Смешно было бы сейчас устроить истерику: «Выпустите меня!» Я и сам только что говорил — мне же проще. Получите, распишитесь.

Я вернулся к границе «сектора» — туда, где песчинки зависали, где тень иногда сходила с ума. И начал искать место, где можно просто быть, не мешая и не попадая под случайный удар.

Потому что случайный удар здесь мог быть последним.

Доспех молчал, как всегда, но я уже научился читать его молчание. Если он не орёт — значит, пока ещё считает ситуацию не безнадёжной. Отличная шкала, конечно. В быту мало полезна, но мне хватало.

Я присел на тот же камень у края площадки, проверил, насколько он устойчивый. Камень не дрогнул. Песок вокруг тоже. Даже приятно: в мире, где всё нестабильно, хоть что-то не пытается тебя подставить.

Я положил ладонь на песок, провёл пальцами. Он был тёплый, сухой, почти стеклянный. И опять — этот странный эффект: песчинки не липли к коже, не оставались. Они словно «понимали», что я здесь лишний, и старались не касаться.

Я поднял голову.

Тканевый и кожаный двигались по площадке так, будто мерили её шагами. Не кружили, не играли в позы. Проверяли дистанцию, проверяли углы. Как два человека, которые собираются не драться, а работать.

Я чуть сместился, нашёл позицию, где, если меня вдруг заденет побочным ударом, у меня будет хотя бы секунда на реакцию. Доспех даст секунду, я использую секунду. Всё остальное — уже лотерея.

Я подумал, что, возможно, стоит лечь. Сидя я был выше. Лёжа — меньше шанс поймать что-то. Но лечь на этот песок и смотреть на чужую бойню с земли… нет, спасибо. Я ещё не настолько устал.

Хотя, если честно, усталость уже поднакопилась.

Я посмотрел на пустой песок перед собой, на этот идеально ровный участок, где даже ветер не решался дуть без разрешения. И в голове сама собой всплыла мысль — такая бытовая, что я даже усмехнулся.

"Вот бы сейчас чего-нибудь пожевать. Хотя бы сухарь. Для полного погружения."

Я представил, как сижу тут с мешком семечек, как у подъезда, и комментирую чужую драку: «О-о, пошёл обмен! Ну, сейчас он ему…» И мне стало почти смешно. Почти — потому что я слишком хорошо понимал, что произойдёт дальше.

Сейчас два монстра начнут резать друг друга. Мир будет гнуться. Правила будут трещать. И если я останусь цел — это будет не потому, что я умный. А потому что им будет не до меня.

Тканевый остановился. Как будто внутри щёлкнул переключатель.

Кожаный сделал шаг навстречу — и воздух рядом с ним стал ещё плотнее. Я почувствовал это даже на расстоянии: словно кто-то добавил в атмосферу невидимый груз.

И вот тут у меня окончательно исчезло желание шутить.

Я сел удобнее, подсунул под себя край плаща, чтобы песок не втирался в одежду, и посмотрел на них так, как смотрят на бурю, которая идёт прямо на твой дом. Не с восторгом и не с паникой. С пониманием, что сейчас будет очень громко.

— Давайте… — тихо сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Покажите, что вы умеете.

И внутри, где-то глубоко, якорь ударил ровно. Спокойно. Как метроном.

Шоу начиналось.

Первым двинулся Абсолют — если это действительно он. Как опытный боец, который сперва проверяет сцепление подошвы с землёй. Он сделал шаг влево, чуть по дуге, и одновременно поднял тонкий щит — не купол, не стену, а плёнку. Её почти не было видно, только по тому, как песчинки на мгновение зависли у его ног и потом упали чуть иначе. Плёнка не защищала от всего. Она защищала от «первого приветствия».

Тканевый ответил не симметрично. Он вообще не отвечал «в лоб». Он поднял руку — сухо, без размаха — и в воздухе между ними появилось что-то вроде короткой нитки. Я бы назвал это жгутом, но жгуты обычно толще и грубее. А тут — тонкая линия, как если бы кто-то провёл карандашом по невидимой поверхности. Линия не летела. Она просто… была. И тут же начала «искать» точку опоры.

Абсолют не стал закрываться полноценным щитом. Он сделал полшага назад и подрезал линию встречным импульсом — как ножом. Линия дрогнула, но не исчезла. На секунду показалось, что она сейчас развалится, но тканевый будто подтянул её обратно, как рыболовную леску. И в этот момент я поймал важный момент: он не атаковал Абсолюта. Он пытался зацепиться за пространство рядом с ним.

Преследуя свои цели.

Абсолют понял это одновременно со мной. Я видел по тому, как он сместил корпус — чуть быстрее, чем нужно было бы для простого уклонения. Он ушёл из опасной точки и выдал короткую атаку в грудь.

Тканевый даже не пошатнулся. Но импульс не прошёл даром: воздух вокруг него на миг стал плотнее, будто он надел ещё один слой защиты. Он словно включил режим, в котором «первичные» воздействия просто учитываются и гасятся.

— Мда… — пробормотал я себе под нос, не отрывая глаз. — Вот так и дерутся люди, которым некогда.

Они кружили.

Маленькими смещениями, на расстоянии нескольких метров. Проверка дистанции. Проверка реакции. Проверка того, что именно противник считает опасным.

Абсолют пару раз нарочно открылся — чуть приподнял плёнку щита, оставив дыру, и тут же закрыл её. Провокация. Тканевый на это не клюнул. Он словно знает все трюки противника.

И это раздражало даже меня, хотя я тут вроде как зритель.

Я начал отмечать детали, потому что иначе мозг начнёт додумывать лишнее.

Кто первый поднимает щит? Абсолют. Всегда. Потому что контролирует темп. Он задаёт ритм «атака-защита-атака» и проверяет, насколько противник готов соблюдать в этот ритм.

Кто формирует рисунок боя? Опять Абсолют. Он дважды вошёл на полшага ближе, чем было безопасно, будто говорил: «Я могу себе позволить». Тканевый старается не рисковать. Его тело — инструмент, который не должен ломаться. Если можно сделать шаг без риска — он сделает. Если риск обязателен — он будет рисковать чем-то другим.

Тканевый, с первого же касания, пытается задеть саму суть. Его точечные импульсы не били по поверхности щита. Они искали структуру. Встречали сопротивление как «систему», которую можно переписать.

И ещё: как они читают пространство.

Абсолют постоянно смотрел не на противника, а чуть «вокруг». Он отслеживал отклик площадки. Песок, воздух, тень, искажение горизонта. Он будто играл не только против тканевого, но и против самой арены. Его взгляд был «широким», он держал весь сектор.

Тканевый смотрел узко. Точечно. Как сканер. Его внимание цеплялось за одну цель и не отпускало. И этой целью был не просто Абсолют, а его место в этом мире.

Первые минуты были… почти тихими.

Короткие рывки. Короткие «тычки». Маленькие выбросы, которые не должны были убивать. Они выясняли: где граница, что будет, если её тронуть.

И арена отвечала.

Первый отклик я почувствовал даже тут, на краю. Песок под моими пальцами стал прохладнее, хотя солнце никуда не делось. Это было ощущение, что пространство «подтянулось» и слегка изменило температуру — как будто кто-то включил фильтр.

Абсолют бросил импульс — и он должен был разойтись волной по площади. Я знаю такие импульсы: они не бьют точечно, они поднимают фон, ломают ритм, заставляют противника сделать лишний шаг. Волна пошла… и вдруг как будто наткнулась на невидимую стену. Рассыпалась на мелкие вихри и погасла, не достигнув края площадки.

Арена гасила «широкие» эффекты.

— Ага, — тихо сказал я. — То есть вам тут не дадут устроить фейерверк с первой минуты. Логично.

Тканевый ответил чем-то похожим на укол. Не удар, не поток. Маленькая, почти незаметная «игла» — и она прошла через плёнку щита Абсолюта так, будто та была сделана из воды. Но прошла не до конца: на середине траектории игла замедлилась и смазалась, как если бы воздух стал вязким. Она не пробила, но оставила след.

Я видел, как у Абсолюта на секунду дёрнулась линия плеча. Он почувствовал касание удар.

И тут же сделал вывод.

Его щиты изменили геометрию. Короткие грани, углы, переломы. Щит менял форму прямо в момент атаки, не давая уколу попасть туда же дважды.

Тканевый не раздражался. Не ускорялся. Не «злился». Он просто сменил подход.

Он поднял обе руки, впервые за весь бой, и воздух между ними чуть провалился. Не портал. Не разлом. Маленькая воронка, словно кто-то сжал пространство кулаком. И из этой воронки потянулись несколько таких же нитей, но уже не одна. Три. Четыре.

Абсолют шагнул назад. Не отступление — расчёт. Он давал себе место для манёвра. И тут же ткнул в воронку импульсом — как если бы пытался «сбить» конструкцию до того, как она закрепится.

Воронка дрогнула… и арена откликнулась.

Я почувствовал это кожей. Вокруг воронки песчинки поднялись в воздух и зависли, образуя тонкую линию границы. Будто площадка сама сказала: «Нет, это можно». И закрепила эффект.

Протокол.

Не просто бой. Вызов, который держат по правилам. Арена — не пустое место. Она — механизм, который следит за тем, чтобы дуэль не превратилась в хаос, который разорвёт мир.

Тканевый этим пользовался. Он действовал так, будто знает, какие эффекты арена пропустит, а какие погасит. Словно у него есть инструкция. Или опыт.

Абсолют — учился на ходу. Но учился быстро. В этом и была его сила. Он не был «самым сильным» — он был тем, кто быстрее понимает, где находится.

Я снова поймал себя на мысли, что мне бы действительно стоило взять что-то пожевать. Потому что эта часть боя была… интересной. Нечто похожее на сражение двух шахматистов, которые играют не фигурами, а самой доской, и при этом доска иногда переставляет клетки.

Они сблизились впервые всерьёз.

Абсолют сделал короткий рывок — и я увидел, как вокруг его тела на мгновение вспыхнула структура, похожая на усиление. Он вошёл в дистанцию удара и ударил импульсом. Это было похоже на то, как я сам иногда делал: когда магия действует как продолжение тела.

Тканевый встретил это… странно.

Он не поставил щит. Не уклонился полностью. Он принял часть удара — позволил импульсу коснуться его корпуса — и тут же смахнул его. В буквальном смысле: энергия Абсолюта на секунду стала его энергией, а потом растворилась.

И тут же — ответный укол. Уже точнее. Уже ближе к якорю.

Абсолют резко отпрянул, и я впервые увидел на нём эмоцию. Не страх. Раздражение. Как у человека, которому только что попытались залезть в карман.

Арена снова вмешалась.

Когда укол почти дошёл до цели, воздух вокруг Абсолюта вдруг стал чуть «жёстче», и укол скользнул по невидимой поверхности, ушёл в сторону. Это не был щит Абсолюта. Это была площадка, которая не дала нанести «фатальный» удар слишком рано. Или — которая решила, что такой удар нарушает протокол на этой фазе.

Я всё сильнее убеждался: кто-то настроил этот бой. Кто-то решил, что он должен идти этапами. С разгона. С проверок. С постепенно нарастающей ставкой.

— Игорь, ты, конечно, хотел «шоу», — сказал я себе. — Только шоу тут не для тебя.

Я наклонился вперёд, и начал смотреть ещё внимательнее.

Абсолют теперь двигался иначе. Он перестал делать «проверочные» импульсы. Он начал строить пространство. Небольшие зоны давления, маленькие ловушки, которые не выглядят ловушками. Он выдавливал тканевого в определённые точки площадки, заставляя того либо уступать, либо принимать неудобное положение.

Тканевый отвечал тем, что ломал структуру, словно подбирая ключ. Его нитки цеплялись за границы зон и разрезали их. Не разрушали — отключали. Как если бы он находил в конструкции узел питания и перерезал провод.

И вот тут я понял главное: тканевый не «боец» в моём понимании. Он не пытался победить, скорее выбить из системы противника.

Функция. Роль. Протокол.

Абсолют — живой. Он ошибается, корректирует, ищет. Тканевый — как алгоритм, который идёт к цели через набор шагов.

И мне почему-то стало неуютно.

Потому что алгоритмы не устают. А живые — даже очень.