Магический офшор

Глава 7

Леший обиделся? Это была первая мысль. Зашла ведь не как учили, без поклона. Грибы собрала, а даров не принесла. Но где трясина — и где лесной хозяин? Опять же не подходит.

Болотник? Так нет тут болота. Посреди такого леса сушь кругом, да сосны корабельные меж березок белоствольных корой рыжей светят. Да и не сунется болотник против лешего, где ему, гряземесу.

Пока думала да кумекала бабуля, ноги еще сильнее в бочаг болотистый ушли. Кричать надо да на помощь звать. Может, услышит кто? А вдруг недобрый? Страшновато…

А потом показалось Егоровне, что зашуршали иголки сухие, словно шел кто-то. Даже не шел, а вроде крался, но и не скрываясь сильно. В душе что-то екнуло, холодком к сердцу страх подступил.

— Ой, зря ты, Варвара, сюда влезла. — Знакомый голос как ушатом ледяной воды охолонул.

Прислонившись к дереву и с раздражением глядя на застрявшую старушку, заляпанную грязью, стоял Алик-шкалик, только совершенно трезвый, да сучок кривой в руке крутил.

— Куда влезла-то? В болотину? Так и сама не знаю как. Грибы увидала, а как тут трясины круг появился — ума не приложу. Ты б, Альберт Михалыч, мне подал какую палку да вытянул. Затягивает ведь. Или позвал кого, чтоб подмогнули, — пытаясь достучаться до не понимающего, видимо, опасности ее положения мужчины, попросила Егоровна.

— В дела мои влезла, дура старая. Зойке помогать начала, ничего не зная да не понимая. Вот и пожинай плоды теперь. Затянет — и ладно. Сама влезла, и вины ничьей нет, — рявкнул на пенсионерку вроде еще недавно знакомый безобидный пьянчужка.

Вот тут и смекнула Варвара наконец, что что-то здесь нечисто.

— Так неужто грибы — твоих рук дело? И трясина эта, и Зойкины беды? Не человек ты, выходит? А пьешь как обычный сельский алкаш, — подивилась она, высказав вслух свои догадки.

— Не твое дело, дура старая. Что, тоже чудес захотела? Ну вот тебе и чудеса. Довольна? Только в отличие от меня быстро отмучаешься. А мне так и жить на два мира везде чужим, пока не изведу кикиморов род да не сниму проклятье свое.

Багульников, сплюнув, развернулся, чтобы уйти.

— Стой! Да стой же ты! — не могла не попытаться хоть что-то понять Егоровна. — Хоть объяснил бы, что ли, что с тобой приключилось да как ты всамделишным злодеем и душегубцем стал. Никак всю совесть да доброту пропил? А как я тебя позатой зимой от горячки спасала — забыл? Благодарность вот твоя какая?

— Да уж лучше б не спасла, — рыкнул мужик разворачиваясь. — Знать желаешь? Ну что ж, потешу тебя рассказом.

По словам Алика выходило, что по молодости не пил он вовсе. Но на месте дураку не сиделось, все хотел дальние дали увидеть да чудеса дивные посмотреть. Кругом края волшебные, и печально, когда ты просто человеком уродился. На том кикимора его местная и поймала. Обещала дать часть силы своей, чтоб через болота мог тропы находить в другой мир с диковинами людскими немагическими, удачу обещала да магию грибы-ягоды приманивать-ро́стить, а вот что взамен потребует, сразу не сказала, только хихикала. Согласился балбес молодой — да молодости и лишился разом. Мало лет, а с виду старый дед. Вроде все знают, но не узнают. Будто так и надо. Зазноба его Маланья и вовсе позабыла про него, как и не было, да за дружинника царского замуж собралась.

— Так вот стал я чокнутым дедом, дурачком местным. — Алика передернуло от воспоминаний о первых днях в стариковской шкуре. — И в вашем мире тоже все меня вроде как знали, хоть и чужой был. Документов не просили. То туда меня кидало, то обратно. И тут я никто, и там не нужен. Запил, понятно. Что мне эти прыжки да скачки, если даже мать родная не узнает и не слышит, только милостыню подает ковригой хлеба. А кикимора та, тетка твоей Стрекозициной, молодость мою получив, пропасть народу за пару лет сгубить успела. Может, и дальше бы пакостничала, да на богатыря нарвалась сдуру. Прибил он ведьму болотную. Только мне мое не вернулось. Где-то в том каменном доме она запрятала то, на чем волшба ее проклятая строилась. Чую, а не достать. Нет мне туда ходу, пока там ее родня кровная хозяйничает.

Варвара, слушая историю Шкалика, только диву давалась. Ежели сам дурак был и злодейка в конце концов померла, при чем тут Зойка и сама она, пожилая пенсионерка, к делу отношения не имеющая?

— Так Зойка родня той гадине и есть. Наследие приняла и магию тоже. Проклятие снять не дает. Живет в доме, хоть я его как только сыростью да болотом не закруживал. Кикиморова кровь. Все притворяется, что не по нраву, а не съезжает, — волком вызверился неадекватный дедок на недоумение старушки.

— Ты совсем, видать, мозги пропил и решил, что бедная девушка такая же, как ее тетка? А где ей жить-то? Другого жилья нет. Видимо, как был дураком, так и остался. Сам накуролесил, а теперь любого встречного-поперечного виноватым мнишь, лишь бы не себя? Еще и меня порешить собрался. А ну, вытаскивай немедленно, если хочешь от проклятья избавиться да грех на душу тяжкий не взять!

Уж так разозлилась Егоровна, что беда. Это ж надо — из-за какого-то дурня, что молодость на магию променял да спился от слабости, утопнуть в болотной жиже вонючей!

— Вытаскивай, говорю. Староста ваш сказал: ведунья я! Коли так, помогу. Чужое отдать, правда, придется, а свое вернешь.

— Значит, поможешь? — Багульников смотрел недоверчиво. — А если не выйдет? Маланья моя уже замужем, сына родила.

— Так я про то, что променял, а с последствиями дурости своей сам справляйся. Значит, не твоя она пара, другую найдешь. Или так и будешь горе заливать? Я ведь и призраком стать могу, совсем тебе житья не будет, — нашла чем пригрозить седому недоумку наша пенсионерка.

Дед, который оказался вовсе и не дедом, повздыхал, да, видно, не было на самом деле зла в его душе. Варвара с удивлением поняла, что опять стоит на сухой тропе и трясины нет и в помине. Только запах прелой тины да заляпанное платье и напоминали о пережитом страхе.

Лес загомонил птичьим щебетом, затрещал сучьями, и ох ты ж, вышел к ним старик, мхом заросший как в шубе, лицо корой покрыто, в бороде брусника да клюква, а на макушке гнездо с пичугой.

— Ну, посему и я отпущу, не воспрепятствую, коль душегубом не заделался. А ты, бабонька, грибочки-то собери да обещание свое выполни. Пока не справитесь, ходу вам в лес не будет. Вот мой сказ.

Похоже, хозяин лесной следил-таки за всем, но до поры не вмешивался, испытывал, видать, обоих.

Раз — и вымело их из чащи словно гигантским веником прямо к порогу Зойкиного дома. Как раз и сама Стрекозицина только из двери вышла.

— Ой! — Глаза у местной кикиморки стали еще больше за стеклышками очков. — А как вы так, откуда?

Девушка недоверчиво пялилась на перепачканных тиной пенсионеров, валявшихся у порога в обнимку.

Егоровна кряхтя поднялась — Алик помог — и, не торопясь отвечать Зойке, еще раз внимательно осмотрела неказистый каменный домик.

— А вот если я поищу, то найду? Как оно выглядит? Или Зойка поищет? — поинтересовалась она у заколдованного дедули.

— Я почем знаю? — пожал плечами тот. — Сам почую, но вот зайти поискать не смогу.

— Ау-у… Это вы о чем? — Стрекозицина замахала руками, привлекая их внимание.

— Тут такое дело, Зоя, — Варвара начала как бы издалека, — домик этот ведь тебе в наследство достался. И там чужая вещь спрятана, с порчей наложенной…

Конечно, обсказала она все как есть, опустила лишь момент, что Алик сам по дурости в ловушку попал, да еще умолчала про то, что чуть ее не извел и Зойке пакостил. Списала все на колдовство тетки злобной, предыдущей хозяйки избушки каменной.

— Вот и выходит, что только он может гадость ту забрать и молодость себе вернуть, а место это перестанет заболачиваться и растения губить, — подвела Егоровна итоги своего рассказа под благодарным взглядом недавнего алкаша.

— И что же делать? — Кикиморка привычным жестом покрутила цветную прядь волос. — От наследства отказаться — так оно еще кому перейдет случайному. Жить мне тоже негде, а если даже и съеду, то дом-то моим останется. Опять, получается, деду Алику туда ходу не будет.

Вот тут-то и выдала наша бабуля такую идею, что и Зойка, и Шкалик только глазами захлопали.

— Зой, тебе же твой дом все равно не нравится? Так, может, сломаем его и новый построим? Обломки-то не жилье, в них вещица точно сыщется при растаскивании мусора, а пока стройка идти будет, ты и у меня пожить можешь, если захочешь.

— Новый дом? И как я раньше такое сама не придумала! — Девушка от идеи старушки пришла в восторг. — Там же даже летом холодно, а зимы и вовсе кошмар. Ночью я через час вставала, чтобы дров подбросить, под тремя тулупами да пятью одеялами спала. И это здесь еще зимы не лютые, снежные просто.

— А я построить помогу. Я ж в артели работал сезонно. Венцы класть могу, и плотничать, и столярничать. Крышу в одного не покрою без помощи, а ежели народ поможет, то и ее осилю, — тоже воодушевился Алик, — тем более если проклятие сниму. Я ж парень-то хоть куда был. Это сейчас старик-пропойца. Ты уж, девонька, мне помоги гадость ту отыскать, а я в долгу не останусь.

На том и порешили.

Стрекозицина с Багульниковым пошли уговаривать мужиков покрепче и телегу искать, чтобы перевезти вещи к нашей бабуле, а сама Варвара заторопилась Маруську доить. Ну и грибы, ясное дело, домой понесла. Леший-то их в туеске из коры ей прямо под ноги подбросил, чтобы добро не пропало.

Дорожка к дому в этот раз сюрпризов не принесла, не кружила, не заманивала. Вывела прямехонько к калитке. Только вот у калитки Егоровну сюрприз и ожидал.

Сначала на подходе услыхала крики да брань, потом дымом горелым потянуло, а как из-за поворота-то вышла, так и ахнула.

У ее домика, грозя пудовым кулаком кому-то за заборчиком и громко бранясь, стоял плечистый кудрявый красавец в шелковой рубахе, расшитой узорами. На штанине из синего сукна аккурат над голенищем сафьянового сапога обгоревшими лохмушками зияла дыра, демонстрируя прилично покрасневшую голую ногу с подпаленными волосками. Еще и калитка у дома Варвары в некоторых местах дымилась обугленными досочками.

Знакомый голос любимчика Феофана откуда-то из малинника отвечал на угрозы чужака, тоже не сильно стесняясь в выражениях. У бабули аж щеки покраснели от некоторых не совсем цензурных перлов собственного кота.

— Что за безобразие⁈ Вы кто будете, молодой человек, и почто мне домашнюю живность раздразнили? — поспешила она пошустрее очутиться у калитки, оценивая причиненный ущерб. Виновник неудавшегося, к счастью, пожара прятался в лопухах и как раз высунул одну из трех головенок, заслышав голос хозяйки.

— Я царевич. А вы, бабушка, выходит, наша новая ведьма? Почто ж животину не воспитываете и мне, сыну царскому, ущерб достоинства моего причинили? Как я в таком виде теперь пойду?

— Прямо до колен твое достоинство, что ли? — раздалось откуда-то из листвы мурчащее хихиканье. — Ущерб, видите ли. Ежели и укоротили, подпалив, так ходить всяко легче станет.

Егоровне после такого очень захотелось поймать кота и отхлестать его полотенцем по упитанному заду.

Царевич же только глазами своими голубыми захлопал и счел долгом даже пояснить безобразнику, что царский сын должен иметь вид ухоженный и благолепный.

— А с драными и грязными штанами как по селу ходить? Это ж ущерб репутации всей царской фамилии. Куры засмеют, — втолковывал парень малиннику, скрывавшему домового. — И нога чешется и зудит, как в крапиву залез, — пожаловался он уже бабуле, почесывая обожженное место.

— Вот же горе, а ты на двор-то ко мне что полез? — поинтересовалась старушка, думая, стоит ли пускать в дом этого недотепу и оказывать ему первую помощь.

— Так вот ведь клубок привел. — Под нос пенсионерке для осмотра сунули большой замурзанный моток шерстяных ниток непонятно какого цвета, который добрый молодец выудил, как мячик, из растущих у калитки жирных лопухов. — Мне его сама Баба-яга дала. Только он какой-то поломанный. Кружит по Подкузьминкам, кружит. То в одно место приведет, то в другое. Устал я свою невесту искать. Думу думал, да и по-другому решил.

— Ух ты, Прохор Шаляпин какой, — взвыл дурниной домовик. — Руки прочь от нашей бабули. Не для тебя пенсию копили. И вообще, у нас долги и изба в ипотеку, а еще вон Горыныч на иждивении.

Судя по всему, царское дитятко было ума и вправду невеликого, но хоть добродушное и необидчивое. Шутки Феофана он опять не понял, сообразил все по-своему.

— Никакой я не Шляпин. Я царя Гороха сын, Василий-царевич, третий по счету и самый младший. Бабушку я вашу обижать не собираюсь и руками трогать не буду. И пенсию, и змея. Мне бы помощи. Я клубку путеводному загадал дорогу к тому, кто мне мою невесту сыскать поможет. Вот сюда к дому-то он меня и привел, а тут оказия и приключилась.

Парень еще раз поскреб голую коленку и с печалью осмотрел дыру и подпалины на штанах.

— И потому калитку нам чуть не выломал, — фыркнул кошак, наконец рискнув объявиться на тропинке и важно подбочениться. — Если бы не наш Тришка… — домовик почесал по очереди сунувшиеся к нему три чешуйчатые головешки, — то, почитай, повалил бы нам забор прямо в огород! Хулиган ты, хоть и царский сын.

— Да я просто постучал, а вы огнем плевать! — Терпение у детинушки, видать, кончилось, и он обиделся. — Наверное, опять клубок мухлюет или Яга мстит за то, что я у ней в позатом годе у гусиков на стрелы перышков позаимствовал?

Парнище почесал кучерявый затылок и, вздохнув, развел руками.

— Так, выходит, не поможете?

В ответ Варвара тоже вздохнула.

— Да уж куда деваться-то. Не оставлять же курам на смех с достоинством подпорченным. Открывай, Феофан, да ставь самовар. Хорошо хоть не сам царь, а только сынок младший заглянул.

Зайдя в дом и велев коту напоить незваного гостя чаем, Егоровна засобиралась в сарайчик к Маруське.

— Вы тут покумекайте за чайком пока сами, что да как. Феофан у меня котик умный, может, тоже что присоветует. А у меня коза с утра не доена! Так что дело твое, Василий-царевич, немножко потерпит. — Прихватив подойник, Варвара шагнула к двери.

— Ага, — покладисто тряхнул в ответ русыми кудрями отрок королевских кровей и широким жестом вдруг выволок из заплечной бархатной сумки большое льняное полотно с узорчатым вышитым краем и кисточками. — У меня и скатерка с собой.

Плюхнутый на столешницу ком материала разом сам собой расстелился, чудом, не иначе, поднырнув под уже загудевший, включенный в розетку самовар.

Василий шлепнул по ткани ладонью и велел:

— А накрой-ка нам чаепитие такое, какое бы сама уважаемая бабушка-ведьма себе пожелала!

Первым, что возникло на столе после его слов под взглядом застывшей у уже открытых дверей с подойником в руках старушки, была огромная хрустальная ваза с «Дунькиной радостью». Теми самыми, желанными карамельками-подушечками в сахарной обсыпке, что она так и не успела купить в сельпо.