Магический офшор

Глава 15

На царский двор, заметно прихрамывая, вошла пожилая седовласая женщина. На морщинистом, как печеное яблочко, лице приметно выделялся тонкий крючковатый нос с горбинкой. Узкие губы, из-под которых справа вылез коричневатый обломанный клык, длинный подбородок и гроздья бус и амулетов на впалой груди. Одета она была в темно-зеленое платье, а плечи прикрывала драная накидка из беличьих шкурок с хвостиками.

— Ох ты ж, — ошалело потряс головой, сидя на земле, Горох, а народ почтительно склонился, перешептываясь. — Яга Мелентьевна. Явилась-таки после всего. И ведь наверняка опять что-нибудь выпросишь, а помочь-то не соизволишь, карга старая.

— Нечего мне у тебя просить, греховодник в короне, — покачав головой, припечатала в ответ старушенция. Ее маленькие блестящие глазки под совиными веками на миг останавливались поочередно на каждом, как дула двустволки, потом перескакивали дальше и оставляли у всех вокруг чувство противного липкого страха и паники. — Племяшку забрать хочу. Раз уж удалось вам спасти эту дуру-бабу, так надо забрать да поучить, чтоб больше неповадно было легкие пути искать к богатой жизни. Да и отыскать мне надо то, что она у меня украла.

— То есть все же не просто так заявилась? — сердито насупился царь, делая знак богатырям и насторожившемуся чародею. — Преступницу по-родственному прикрыть от суда справедливого.

— Не враг я тебе, царь-батюшка. Да и судить-то ее особо не за что. Токмо разве что за глупость и жадность, но ведь и простить можно на радостях. А? — тут же сменила тон хитрая бабуся и бочком, с удивительной для хромой старушки ловкостью неожиданно оказалась рядом с Егоровной, держащей жабу-царевича. — Видишь, нашел твой Васька невесту. Паранька тебя так на себе и не женила, как ни старалась, поскольку кикимору подкузьминскую с ее магией извести удалось, хоть и не сразу. Отдай мне племянницу, а я в долгу не останусь. Поворожу да что смогу расскажу.

Старушка потрясла связкой амулетов с птичьими перышками и сушеными мухоморчиками, отчего чародей на коврике насторожился, схватившись за свои цепочки-бусики.

— Только уж не обессудь, не все. Знаешь же правило волшбы наипервейшее: кому много дадено, с того много и спросится. А мне ответ держать за это все не больно охота. Вот от меня подарочек, кстати. — Коричневый, как веточка, скрюченный когтистый палец Яги щелкнул лягушонка по носу.

— Ай! Больно же. Клубок у тебя дурацкий, Мелентьевна, бестолковый. Невесту мне не он показал, а Егоровна, — неожиданно для окружающих, да и, похоже, себя самого, вякнул жаб и брякнулся вниз, поскольку от его голоса у Варвары разжались руки. — Ай… Зоенька, кикиморка моя любимая. Расколдуй меня побыстрее, клюковка болотная…

Василий, смешно тряся задом и плюхая животом, запрыгал к Стрекозициной, выпучив глаза.

— Ну вот. Теперь и женить можно. А то пока невеста ваша силы скопит да поймет, что да как, Васька и комаров есть приохотится, — тоненько хихикнула старая хромая ведьма.

Словно оправдывая ее предсказание, царевич, перед носом которого неосторожно пролетела бабочка, выстрелил липким языком и сидел теперь с глупым видом с торчащими изо рта цветными крылышками и шевелящимися лапками незадачливого насекомого.

— Но что с Параскевой вышло и как ее околдовали, ты расскажешь? — сердито рассматривая все еще отирающуюся рядом с Егоровной бабусю, подал голос Архимандурий Баломундинович. — И почто помогать не стала да как все проглядела. Без утайки.

— А вот про то скажу. Можно уже, — согласно кивнула Яга. — Чего не сказать-то. Вреда уже не будет. Только поторопиться надо бы. Мне племяшку еще отпаивать на закате да в семи водах отмывать, чтоб все дурное изничтожить, а вам послов встречать вот-вот. Чую, к утру завтречка заявятся, а не тогда, когда ждали. Не успеете подготовиться.

Как ни был потрепан царь, а соображал он быстро.

— Парашку в холодную, пока Яга не заберет. Пусть взаперти посидит очухается. Гостей в зеленых палатах обустроить да через час в малую трапезную привести. Там все обсудим. И сынов моих туда же для знакомству. Ты же, Мелентьевна, с Дурилкой побалакай тут, чтоб никакого следа магии на моем дворе не осталось. Гномы-то не почуют, а вот ельфы ушастые еще надумают чего непотребного и для себя опасного, да и перебаламутятся почем зря. Репутацию мою царскую подпортят придумками. Давайте, поспешайте. А вы, голубчики… — он обернулся к богатырям, — мужикам бревнышки сгрузить помогите да отпустите по домам. У народа сенокос в самой поре.

Две девицы, что до того прислуживали бывшей царевой полюбовнице, тут же, выполняя волю его величества, подхватили под локоток Варвару Егоровну и кикиморку. К последней жался, пытаясь заглянуть в глаза и прося расколдовать, несчастный царевич, выплюнувший насекомое. Почтительно кланяясь Матрене, девицы защебетали, указывая дорогу и обещая устроить дам в царском тереме в наилучшем виде и со всеми удобствами.

Егоровна в настоящем тереме, да еще царском, конечно, не бывала и, пока шла, пялилась по сторонам, как в музее. Коридоры, украшенные резьбой по дереву и сложенные из толстенных бревен, производили впечатление. Ошкуренное дерево неизвестной породы имело медово-розовый цвет и словно светилось изнутри, завораживая не только бабулю, но и всех идущих красотой природных текстур.

Палаты же Варвару не впечатлили. Комнаты, что им выделили, и правда были зеленые. Только вот обитые изумрудным шелком стены и позолоченные наличники на окнах в ее глазах сильно уступали по эффектности деревянным коридорам.

Да и меблировка была не сильно для бабули привычная. В первой горнице стол с лавками, на которых лежали меховые шкуры и мягкие вышитые подушки. Пара деревянных кресел у печи типа голландки с изразцами на облицовке. Комод и несколько огромных резных сундуков. Еще две комнаты оказались спальнями. Одна — с виду господская, с парой огромных кроватей. Почему так, Егоровна не поняла и спрашивать пока не стала. Подушки там лежали пестрой горкой, а покрывала были атласные. Во второй спальне в ряд стояли койки — наверное, для близкой челяди, что должна прибегать по первому зову и потому ночевать поближе к хозяевам, а не как остальные в людской. Койки узкие, в количестве четырех штук, с лоскутными одеялами, а еще в углу имелась бочка с водой и рукомойник над тазиком.

Стрекозицина, рассматривая все это, удивлялась не меньше Варвары, так все казалось ей неудобным по сравнению с привычным сельским домом в тех же Подкузьминках.

Лишь Матрена осмотрела все без удивления, да не просто осмотрела, а обернувшись, прошлась и все обнюхала.

— Одеял да шкур мне сюда принесите побольше, вон на те сундуки, — сурово велела девицам медведица, — а напитки со стола да фрукты с блюда в помои вынесите. Ясно? И пробовать не советую…

Служанки, собрав подозрительное угощение, убежали, а Потаповна, присев на лавку, посмотрела на подруг.

— Совет держать будем, что да как. Царь-то наш, конечно, не лыком шит, но и нам надо крепко подумать. Перво-наперво свадьба, да колдовство твое, Зоя, снять. Опять же два сына у Гороха еще. — Матрена вздохнула. — Послушаем, что Яга скажет. И тут тебе, Егоровна, обещание выполнять. Ну и послов встречать нам же, бабоньки, придется. Вот ведь не было печали. Того гляди и венец опять на голову напялю, чтоб его, железяку эту с самоцветами.

— А почему тебе-то? Сам царь-батюшка не справится? — не понимая, в чем тут соль, поинтересовалась кикиморка.

— До того как царевич невесту нашел, может быть, и мог, — ухмыльнулась медведица, — а теперь тебя, невесту сына, представить надо. Но невеста, не жена. Не был бы Горох вдовцом, так и забот бы не знали. А так должна быть при Зойке нашей замужняя дама, да не простая. Вот меня и позвали как бывшую царевну рода Берендеева. Ну и тебя как ведьму. Гномы не поймут, а ушастые магию учуют и на рожон не полезут.

— А Яга с Баломундинычем чего ж? Не подошли бы? — Если знакомиться с сыновьями царя Варвара была вроде как не против, то с послами всякими ей знаться не хотелось. Посмотреть со стороны на диковину — так еще куда ни шло.

— Нет. Яга в лес к себе уйдет. Нельзя ей долго среди людей, да и Параньку в чувство привести надобно. А Дурила в Подкузьминки вернется, он тоже их надолго покидать не должен. Равновесие офшорное — вещь хрупкая, мало ли что. Так что крепись, Егоровна, да смекай. С ельфами надо уж очень витиевато, издалече беседу вести. А с коротышками по-простому, но уважительно. Они больше дело любят, чем беседы, да еще торговаться разве что.

Бух-бух…

Дубовая дверь в комнаты содрогнулась от громкого стука чьего-то пудового кулачища.

— Тетка Матрена! — раздался из коридора басовитый мужской голос. — Батюшка в трапезную приглашает. Послал сопроводить вас всех и еще спросить, зачем шкуры вам и одеяла. Девки сказали, что вы велели все перины вам отдать, что найдутся.

— О как! — тут же насторожилась Потаповна. — Старший наследничек царский пожаловал. Сейчас и познакомитесь. А девки, походу, дуры набитые. Велено же было ничего не пробовать, видать, не послушали, вот разумом и помутились. Как бы еще чего им не поблазнилось, вертихвосткам безмозглым. Заходи, Мирон, коль пришел.

В распахнувшуюся дверь согнувшись вошел высокий, широченный в плечах молодой мужчина с аккуратной пшеничной бородкой и пушистыми усами. Глаза у него были, как и у Василия, голубые. Расчесанные на прямой пробор волосы прижимал по лбу золотой обод. Несмотря на так и прущую из него силу, движения у него были неспешные, скупые и плавно вкрадчивые.

Даже ничего не смыслящая в боевых навыках пенсионерка Комарова сообразила, что в честном бою его мало кто осилит. А может, и вовсе никто.

Матрене он поклонился, как и Варваре Егоровне, а на Стрекозицину посмотрел удивленно.

— Это откель же такое чудо пестрое и без косы? Неужто такие невесты бывают? А Васька-то где? Батя сказал, с вами он.

— Не тебе, бобылю, мою любушку хаять! — тут же высунулся из-под стола царевич-лягушка, который спрятался туда поначалу, услыхав голос старшего брата. — Посмотрим еще, какая у тебя будет.

— Эвоно как. Жаба говорящая! — выпучил Мирон глаза на голубоглазую лягушенцию, ругающуюся и грозно скачущую к его сапогам.

До братца не сразу дошло, что это и есть Василий, просто заколдованный. А тут еще Матрена подлила маслица в огонь, заявив:

— Это его Зойка колданула, чтоб на других девок не пялился. Ты бы извинился перед девицей, а то как бы тоже прыгать-бегать не начал. Хоть лягухом, а может, и вовсе хомячком каким.

— Не-не, — в шутливом испуге отшатнулся Мирон, отмахиваясь руками. — Хомячком не надо, я и так много ем, а таким обжорой все запасы изничтожу.

Мужчина присел на корточки, рассматривая заколдованного младшего братца, а потом, игнорируя его бурчание, подхватил жабеныша под пузо.

— Ты тут, Василь, у невесты не отирался бы тогда, — отчитал он царевича слегка сурово. — Мало ли что в лягушачьей шкуре, пересуды пойдут. Одного тебя, конечно, тоже не оставить, потому пока у меня поживешь. Соорудим тебе какое-нибудь гнездовье помягче из перины. Со мной-то понадежнее будет, а то вон и зубов нема, и шкурка тоненькая. Пойдемте, что ли. Али вам собираться надо? Так я за дверью подожду… — обратился он к женщинам, почесав братца промеж выпученных глазок указательным пальцем.

Оглядев подруг, за всех ответила Матрена:

— Да чего нам? Наряды менять не на что, да пока и незачем. Пошли уже, а то у Гороха-то на терпеж всегда сил не хватало. Того гляди сам прибежит, да еще сердитый, что ждать заставили.

Пока шли в трапезную, Варвара задумалась про одежду, ведь с собой ничего не взяла.

«Послов-то встречать в чем? Царь, наверное, выделит какое платье, но непривычное, чужое. Буду как корова, в седло ряженная, стоять дура дурой», — размышляла она про себя. А еще ей очень хотелось узнать, что там вышло с племянницей Яги и перестанет ли наконец аукаться всем злоба дохлой подкузьминской кикиморы.

— Ух ты! — вывел ее из раздумий восхищенный голос Стрекозициной, а оглядевшись, Варвара и сама рот открыла в изумлении.

Надо сказать, малая трапезная была роскошна. Словно шкатулку расписали, но не снаружи, а изнутри. Светлый дощатый пол и потолок контрастировали с чернеными стенами с росписью, напоминающей рисунки с жостовских подносов. Посредине стоял длинный стол, во главе которого восседал уже нетерпеливо барабанящий по нему пальцами царь. Его величество повесил корону на угол кресла, а еще переодел рубашку, прежнюю-то изгваздала да порвала чуток Прасковея.

Зеленый, шитый золотом по вороту атлас шел царю не меньше, чем голубой. Рядом с его величеством, к удивлению дам, не было ни Яги, ни чародея. За столом сидело, помимо царя, всего два человека. Абсолютно лысый безбородый парень в белоснежной рубахе без всяких украшений да вышивок и огромный бородатый, заросший какой-то мужик в кожаном нагруднике с бляшками, надетом на суконную домотканую рубашку.

— Заявились наконец-то. Садитесь ужо. Мирон, Ваську дай сюда. Тут вот на столе ему тряпочку постелили, — сразу раскомандовался Горох. — Матрена, сюда рядом со мной, а невестушку посередке между вами с Варварой Егоровной. Ты, Егоровна, Платошку не пужайся. Воевода он старшой у меня, только с виду такой бирюк.

Последнее он сказал бабуле, поскольку ее место оказалось аккурат между Зойкой и тем самым бородачом.

Мирон сел напротив Матрены рядом с отцом около, как уже догадалась Варвара, среднего царевича. Что сразу и озвучил царь:

— Со старшим да младшим, бабоньки, вы уже знакомы. Ну вот еще средний мой сын, Петр-царевич. Петруша, вон та былиночка с цветными волосьями — то невеста Василия. Она его нечаянно в жабу превратила. Тетку Матрену ты знаешь, а это, — он кивнул на Егоровну внимательно разглядывавшему женщин сыну и воеводе, — новая подкузьминская ведьма, Варвара Егоровна. Женить вас наконец-то будем. Яга обещала, как у Васьки сладится, так ведьма новая и вам с Мироном невест отыщет.

Ох как зачесались у бабули ручки по примеру чокнутой Параньки дергануть самодержца болтливого за седую бороденку. Это ж надо такое брякнуть.

Мирон насупился, воевода чуть отодвинулся на конец лавки, сплюнув: «Тьфу ты, ведьма», а Петр неожиданно улыбнулся и заявил:

— Я хочу нарисовать ваши глаза. Назову картину «Ведьмовские зерцала».

— Да что ж не о том все… — неодобрительно попеняла царю медведица. — Лучше бы рассказал, что тебе Яга поведала, да про посольство. И Ваську-то не оженили еще, а ты уже про новых невест судачишь, как баба с базара.

Горох, конечно, обиделся и в долгу не остался, заявив, что, дескать, он здесь царь и сам решит, о чем беседу вести. Но быстро остыл и начал делиться всем, что сумел выведать.

Как оказалось, вдова боярина Гостомысла Параскева, что приходилась Яге какой-то там внучатой племянницей, в девичестве росла сиротой. Богатый боярин был старым бобылем и на красу-девицу позарился. Сирота не сирота, а с Ягой разбираться никто не захочет. Вот дурной мужик и связался, на свою беду, с кикиморой. Нельзя заставить девку полюбить, потому заворожила Парашку тетка Зойкина на жадность да алчность. Боярин был в возрасте, детей не случилось. Отчего помер тогда, сгорел в лихоманке — сейчас не разобрать. Может, ворожба кикиморы из него жизнь вытянула, а может, сама Паранька что-то подливала. Но по итогу помер Гостомысл. Осталась девка богатой вдовой. Парни молодые свататься потянулись. Только колдовство кикиморы подкузьминской — жадность человеческая — никуда не делось. С боярином-то, мужем своим, Прасковея в царский терем вхожа была, вот и замыслила она царицей стать. Только Горох все сыновей оженить пытался. Царевичам в невесты, понятно дело, вдову не посватают, и дурная алчная баба нацелилась на самого царя-батюшку. Тем более красоты у нее зрелой женской имелось в достатке, да и богатого приданого хватало. Только царь вниманием обласкать был согласен, а с остальным вот не выходило. В тереме же царском женщин было в изобилии, и какие-то, по мнению Прасковеи, тоже на ЕЕ царя заглядывались. К тому же маркизы-графиньки всякие малоземельные в гости мимоходом заезжали. Так и нашла дура гиблую дорожку к той же кикиморе, что боярина погубила. Сначала, конечно, тетку просила, да обругала ее Яга.

Так и попала Паранька под злые чары. Добровольно. Да еще и на кражу решилась. У родной тетки для злобной чародейки одну вещицу умыкнула.

— Не сказала Мелентьевна, что за вещь. — Царь тяжело вздохнул. — И я-то, старый дурень, ничего не заподозрил.