Магический офшор

Глава 2

— Ох, чегой-то так странно с утра петухи-то орут? — зевая, разворчалась бабка Варвара, наутро разбуженная ни свет ни заря.

За окном еще было темно, а дурные птицы голосили по всей деревне как оглашенные.

— Теперь и не засну, наверное, да и какой смысл. Все равно через пару часов Маруську доить. — Егоровна нажала пупырышек-выключатель настольной лампы, стоящей у кровати, и прищурилась на видавшие виды ходики на стене.

Часы, доставшиеся ей еще от дедов-прадедов, с маятником, фигурными шишечками на бронзовых цепочках и кукушкой за маленькой дверцей над циферблатом, показывали без десяти четыре.

Спустив с кровати босые ноги и нащупав на половичке теплые войлочные тапки, Варвара Егоровна вытащила из массивного скрипучего шкафа очередное пестрое платье, яркое, как цветущий луг, и побрела вниз по лестнице в зимнюю половину дома, где располагалась кухня с печкой, которую считал своей собственностью мордатый Феофан.

Сонно моргая, старушка упитанной мышью засуетилась, разжигая печь и ставя на шесток загодя приготовленный чугунок с намытой картошкой. За печкой в углу стояло ведерко запаренного с вечера комбикорма.

Как и каждое утро. Все привычное и ничего нового. Чугунок с кашей, чугунок с картошкой в печь, включить электрический самовар, заварить в заварочнике крепкого чая со смородиновым листом, достать варенья да кусок подсохшего пустого пирога с хрусткой корочкой из толокна с сахаром на смазанной маслом верхушке.

— Маслице-то вот заканчивается, — бубнила она себе под нос по стариковской привычке. — Надо бы не забыть купить в сельпо. Или сепаратор одолжить у Петровых? Нет, лучше куплю. Молочко и так выпью, да и могут дачники за ним прийти. Коза не корова. Хоть и умница у меня Маруська, но столько с нее не надоишь, чтобы еще на масло. Куплю. И конфет надо. Вроде Степановна говорила, свежие подушечки завезли.

Карамельные подушечки с начинкой в сахарной обсыпке, известные в их деревушке как «Дунькина радость», Егоровна любила гораздо больше шоколада и прочих конфет в ярких фантиках. Так же как обычные сушки и мятные пряники. Летом в жару с пирогами не сильно охота возиться, да и для кого? Так что пекла она себе ягодники да плюшки нечасто, а сладенького к чаю хотелось всегда.

За окошком постепенно светало. Аромат разваривающейся в печи пшенной каши щекотал ноздри.

Старушка размяла вчерашней картошки в мундире в болтушку с комбикормом, переобулась в прорезиненные чеботки «прощай, молодость» и подхватила ведерко и подойник. Пришла пора доить козу да выпускать ее пастись в загородку на задах села. В стадо коз и овец деревенский пастух не брал, не желая возиться, потому Матвеич с шестью овечками, сама Егоровна со своей Маруськой и жена комбайнера Ленка Потапова, державшая сразу двух козочек, с разрешения местной управы огородили себе часть лужка.

— Ох ты ж. Это что за страсти такие?.. — Едва выйдя на крылечко, она чуть не выронила свою ношу, углядев на заборе у калитки огромную птицу размером с дворового пса. — Как я теперь курей-то на двор выпущу? Да и Маруську опасно.

При словах о Маруське пернатый хищник с массивным загнутым клювом заинтересованно склонил голову набок, что еще больше встревожило бабулю.

— Вот ведь напасть. Надо бы Митричу сказать. Не все из ружьишка-то по воронам палить, чтоб у него на огороде не озоровали. Такой не только на козочку мою кормилицу позариться может, но и ягнят у Матвеича потаскает. Птица-то домашняя ему на один клевок, поди. И откуда вражина взялся? — с опаской косясь на непонятного пернатого, бубнила старушка себе под нос, осторожно спускаясь с крыльца.

Птица, смотревшая на нее слишком умными глазами, ей ох как не нравилась. Если бы не размеры, Егоровна не колеблясь сказала бы, что это сокол, все же советское образование в ее молодости было не чета нынешнему, а биологию Комарова особенно любила. Только вот не водилось в окрестностях их села соколов, да и размером этот заборный сиделец, похоже, мало уступал американскому кондору.

Из сарайчика раздалось зазывное блеяние бабулиной любимицы, и Егоровна привычно отозвалась:

— Иду, Марусенька, иду, моя хорошая.

Решив, что хищная птица для нее самой, скорее всего, не опасна, женщина пошла по натоптанной тропке вдоль кустов со смородиной, продолжая коситься на облюбовавшего ее заборчик пернатого.

— Тьфу, — неожиданно встопорщив перья, клацнул клювом сокол-переросток, заставив бабулю вздрогнуть и замереть на месте, — всего-то старуха…

Мощные крылья взмахнули, подняв ветер, и птица, стремительно взвившись в небо, исчезла меж облаков, оставив ошарашенную Егоровну, севшую во влажную от росы траву, с открытым ртом и выпученными глазами смотреть ей вслед.

Пустой подойник брякнул, катнувшись и ударившись о мелкий камешек, лежавший в траве у края тропинки. Хорошо хоть болтушку для козы не расплескала почти, когда повалилась садясь, ноги не удержали. Просто резко опустила полное небольшое ведерко и теперь сидела с ним в обнимку, пытаясь понять, что происходит.

— Может, маразмы у тебя, Егоровна? — поинтересовалась старушка дрожащим шепотком сама у себя. — Даже если это не сокол, так ведь и не попугай. На ворона тоже не похож, а больше говорить, кажись, никто не обучается из птиц. Разве что скворцы, но где этот чемодан с перьями — и где скворец. Может, все же померещилось? Или…

В голове забрезжила здравая, абсолютно логичная мысль, прервавшая череду зоологических рассуждений.

— Вот я ему! — внезапно озлилась пенсионерка. — Надо было сразу гнать взашей, а я, дура старая, поиграться решила. Сегодня же участковому нашему жалобу подам. Пусть гонит прощелыгу блогерного из нашей деревни с его квар… крадв… короче, дроной этой компьютерной говоряще-летающей, — так и не выговорив слово «квадрокоптер», ругалась она, медленно поднимаясь с травы и подхватывая подойник. — На книжице и колбочках сэкономил, зато вон страху напустил своим хищником. И как я сразу не поняла? Ведь не бывает таких всамделишных соколов-то, еще бы опозорилась, по селу пойдя да Митрича на охоту подбивая. Хотя, может, и следовало бы. Подстрелил бы он эту страшилу с клювом, поди дорогая штука, и тому в штиблетах неповадно бы стало измываться над деревенскими своими механизмами на смартфонном управлении.

Дойка козы и привычные дела немного погасили в Варваре Егоровне воинственный пыл. Впрочем, выпускать Маруську она пока поостереглась, да и кур тоже на двор выгнать не рискнула.

Занеся в дом свеженадоенное молоко, она пожаловалась толстомордому коту, лениво лакавшему из своей миски, затем переодела испачканное болтушкой платье с влажным, зазелененным от сырой травы подолом и решила пойти глянуть на заборчик, где сидел пернатый монстр.

На недавно окрашенных досках виднелись глубокие царапины от здоровенных когтей.

— Вот ведь. Значит, пусть еще и забор мне отремонтирует сперва, — решила она, осматривая повреждения. — Досточки заменит и покрасит, так и скажу участковому. Вредительство имущественное налицо. Хулиганье городское.

Чего не ожидала бабуся, так это того, что на ее ворчание внезапно кто-то ответит хрипловатым, словно простуженным голосом:

— Так это бесполезно. Хоть жалуйся, хоть нет. Финист-то никогда не платит, да и Горох его не будет принуждать. Чего с богатырем-то из-за пары царапин на заборе ссориться? Если хотите, то я вам тут подмогну, я умею.

Из-за забора за калиткой торчала голова в синей фуражке со значком, где белыми буквами читалось слово «почта». Личность, которой принадлежала эта фуражка, сидящая набекрень на неровно стриженных кудлатых русых волосах, была Варваре Егоровне незнакома.

Однако предложение помочь и какие-то знания об утреннем пернатом визитере, имевшиеся у говорившего, пробудили в старушке желание познакомиться с ним поближе, и она, впрочем не рискнув пригласить незнакомца во двор, подошла к калитке.

— А ты чьих будешь-то, милок? — вытаскивая очки и цепляя их на законное место, прищурилась она. — Чего-то я тебя не припомню в нашей деревне. Почтарь новый, что ль? А куда Нинка Нефедова делась?

Молодой широкоплечий парень удивленно приподнял густые брови и обезоруживающе улыбнулся, продемонстрировав крепкие, как репа, ровные белоснежные зубы. Егоровна аж крякнула про себя от зависти. Ей бы такие, да где уж там. В ее-то возрасте хорошо уже то, что не вставная челюсть в стаканчике по утрам дожидается. Хоть и не такие нарядные, да пока почти все свои зубы, и то хлеб.

— Вы, наверное, не поняли еще, бабушка.

Почтарь поправил висевшую на боку сумку с длинным ремешком, туго набитую свертками и кучей конвертов. Варвара такого количества писем со времен перестройки не видывала. Как появились звонилки без проводов да компьютеры, так люди даже в их деревню почти ничего не отправляли. Посылки-то, конечно, приходили иногда, но в основном почтальонша Нинка носила пенсии да еще квитанции за электричество.

— Так ведь чтоб я что-то поняла, мне ж надо, внучок, чтоб ты чего-то сказал, — не полезла старушка за словом в карман. — А ты мнешься все. Или ты тоже блогер? — закралось у Егоровны подозрение.

— Блохи? Нет у меня блох. — Мужчина обиженно поджал губы, а светло-карие глаза блеснули, как будто в них на миг зажглись фонарики. — Савватий я, Волков сын, пятый у отца. Почтальон тутошний в Подкузьминках. Меня к вам Зойка Стрекозицина сходить попросила. Она с утра не может, а потом сама придет и все вам тут покажет.

— Каких Подкузьминках? — ничего не поняла пенсионерка, со все возрастающим подозрением рассматривая этого ряженого. — Нет рядом с нашим Большим Комышаневом такой деревни.

— Так вы ж уже не у вас, а у нас и… Ой!..

Внезапно он уставился на что-то за спиной Варвары Егоровны, и бабуся обмерла. Прямо у нее на глазах у парня стремительно темнел кончик носа, а из волос на голове взметнулись два мохнатых треугольничка серых ушей.

Опершись одной рукой за верх калитки, почтарь, словно кенгуру, перескочил почти полутораметровый заборчик и рыбкой нырнул в кусты, обрамлявшие стройные ряды выпестованных ей огородных грядок.

Обратно он вернулся так же быстро и, блестя клыками, как ни в чем не бывало гордо продемонстрировал старушке свой трофей:

— Вот. Видите, я все могу, если надо. И забор починю, и вредителя вам поймал. Он у вас клубнику на грядках лопал. Надо ненужных нахлебников сразу отваживать, а то протопчет тропу из леса, и останетесь без урожая.

Егоровна, испуганно схватившись за сердце, переводила взгляд с почти ставшего волчьей мордой лица почтальона на вяло трепыхающуюся в его руке крупную зеленую ящерицу, вымазанную ягодным соком. Такую трехголовую, крылатую, с испуганными круглыми глазенками в обрамлении длинных ресничек.

— Можно его в управу сдать, Горыныча этого, — продолжал меж тем разглагольствовать лихой охотник, не замечая бабулиного испуга. — Хотя жалко. Они к нам редко залетают, больше у гор в окрестностях Кощееграда водятся. Сейчас у нас Горох на царстве, сдаст его алхимикам на декокты, а они, змеи эти, полуразумные. Этот просто маленький и дурной, упорхнул от дома да, видать, заблудился. Была бы Кощеева очередь царить в Магофе, так просто домой бы отправили трехголового. — Савватий почесал ящеренка между крыльями. — Но и отпустить нельзя, неизвестно, куда подастся пакостить. Ведь чуть подрастет, откормившись, сразу огнем пыхать начнет без пригляда, а в окрестностях уже стога ставят. Непорядок.

Егоровна ошеломленно моргала не хуже змееныша, чуя, как обычно спокойный и логически объяснимый мир ее перевернулся с ног на голову. Предположим, к ящерице еще можно прилепить крылья и пару голов, а вот изменения лица пятого сына семейства Волков, обросшего шерстью прямо у нее на глазах, рационально объяснить она никак не могла.

— Эй, мохнатый! Змей на нашей грядке кормился, а значит, по закону наше имущество. Так что давай сюда. И перестань тут шерстью трясти и зубы скалить, не видишь, что ли, напугал мне бабулю. Почти сомлела старушка. Сердце-то у Варварушки моей слабенькое, не то что у тебя, кабана здорового, — раздалась чья-то отповедь от крыльца.

— Волка! Никакой я не кабан, — обиделся зубастый почтальон. — Чего ж не объяснил хозяйке про все, раз такой умный, и Финиста не прогнал? Тоже мне. Я, вообще-то, пенсию принес и пакет с бланками для заполнения. Опять же забор вон тогда сам наладь.

Лицо Савватия снова стало обычным человеческим, с носом-картошкой, густыми бровями и румянцем во всю щеку.

— А змея забирайте, только если что попалит у нас, то вам в казну штраф и платить. — Парень опустил трехголового пленника на траву.

— Иди сюда, кыс-кыс, маленький. — На последней ступеньке крыльца, важно подбоченившись, стоял бабулин Феофан. И не просто так, а на двух лапах, словно цирковой кот. Он манил к себе заробевшего ящеренка плошкой с пшенной кашей, только утром сваренной в печи.

— Да не переживайте вы так, бабушка, у нас тут народ хороший, — заметив, каким взглядом смотрит Егоровна на собственного кота, попытался подбодрить старушку зубастый оборотень. — И ведьме место найдется, не сомневайтесь. Домовой вон у вас имеется трудоустроенный, а значит, льготы положены. Я точно помню! Главное — внимательно следите, что подписываете, особенно в банке, и законы почитайте. Горох — он, конечно, мужик хороший, но царь. Закон же для всех един, соблюдать надо.

Пытаясь выкинуть из головы захватившие ее сознание сюрреалистичные картинки, Варвара Егоровна открыла калитку и шагнула на деревенскую улицу, попытавшись хоть там углядеть хорошо знакомое село.

Но вместо косогора с речкой, столбов с электрическими проводами и остовом проржавевшего трактора без колес, мимо которого проселочная дорога вела к единственному в их Комышаневе магазину, она увидела совсем другую картину. Сказочный офшор, принятый ей за шутку, разворачивался перед гражданочкой Комаровой во всей красе.

Привалившись плечом к столбу, бабуля наблюдала, как за озером, заменившим их речушку, высятся бревенчатые стены города с теремами и башнями, поля упираются в совсем незнакомый густой лес с вековыми деревьями, вместо трактора на углу торчит громадный кусок камня с письменами, а за ним, как пряничные домики, стройным рядом идут рубленые избы-пятистенки. Каждая с палисадничком, расписными ставнями и весело струящимся дымком из трубы.

А над головой в небесной синеве летели лебеди. Большие курлыкающие белые птицы, вокруг стаи которых, словно в кино, бодро махая помелом, выписывала на ступе виражи самая настоящая Баба-яга или кто-то очень на нее похожий.