Журавлиный след

Глава 8. Русалочий пруд

Давным-давно шумели ветры над полями, неся степной царице горькую весть о неразумной дочери, что посрамила полевой удел, устроив суету в подгорном княжестве. Чувствуют поля и степи тревогу венценосной госпожи. Опускаются к земле колосья, с высока глядит сестрица-полуночница, чьи дочери послушны, чьи дочери, вместо того, чтоб с соседями сориться, васильки в косы друг другу вплетают.

По себе царица знала, как неугомонны, неустанны полудницы, а потому опасалась. Слыхала она от прелюбодействующих ветров, будто мчалась Лана так, как никогда прежде. Рубила серпом тополя, которые игриво разрослись тесными рядами. Разрывала хороводные кольца сестриц-полуночниц, пугала ночных бабаев, сбивала шатры и повозки призрачных барышников, крича бедолагам-ворчунам, чтоб те спасались, уносили ноги, береглись бедствия, которое несётся по её собственному следу.

Многочисленна змеиная родня. И там, и тут отцы и матери, кузены и кузины, прадеды и тётки. Наступят ужику на хвост — узнает царь змеиный и велит прислужникам и детям заползти в ухо, нашептать злые сны обидчику, чтоб впредь под ноги окаянные смотрел.

Летела змеица, а на ней все её древние мужья. Крушили, рушили старики-колдуны кипение подлунной суеты. Разыгрались, разбушевались, позабыли о том, что силу и крепость на мечты променяли, а потому от собственных заклинаний, разнообразия ради, дух, поочереди, испускали.

Не успевали наслать бобры-чародеи усмирительных чар, разлеталось синичье подмастерье предсказателей. И в ту, и в эту сторону кидались прочь несчастные торговцы и торговки с хвостами, с крыльями или ластами. Призрачные солдаты терли бездонные сапоги, разбилось серебряное блюдечко, рассыпался мешок яблок наливных, ковры-самолёты разметались, как облако перепуганной моли.

Много случилось шума на подлунной ярмарке, много ущерба нанесла ссора подруг. Но быстро будто сон пронеслась хаосная процессия преследователей и преследуемых, составив торговцев и торговок потирать ушибленные бока, обмахивать разбитые носы.

Заморские заклинатели в цветастых халатах и пышных чалмах горько сокрушались над осколками изгибистых сосудов, а сбежавшие из полупрозрачных, тесных темниц духи хохотали. Синими, лиловыми и медовыми полосами дыма рассеивались рабы бутылей над тронутым морозом лесом. Причитали, умоляли потерпеть рыболовы, чьих золотых рыбок рассыпало на землю словно горсть орехов, а конокрады ещё долго утихомиривали потусторонних жеребцов.

Слыхала царица, что не совершались в ту ночь сделки, не продавались и не покупались души, не наполнялись золотом солдатские сапоги, не приобретался сорочий скарб за неразменную монету. Зато дочь её бесценная, дочь её распрекрасная Лана. Прежде росла незаметно и смиренно, как цветок, а теперь с усердным рвением наживает врагов и недоброжелателей.

Смертных манят на болота блудячие огоньки[27], чей фосфоресцирующий свет не обжигает, не прижигает, а холодит. Бессмертным же то зловредное свечение — всё равно, что шкодливая мошкара, предвещающая неприятные заботы вроде зуда. Но в ту ясную ночь, когда грозди звёзд робко выглядывали из-за виноградных холмов-хмар, сердце Ланы ликовало, когда блудники защекотали нос, когда ослепил их бирюзовый ореол.

Страшатся смертные прогуливаться по берёзовым рощам, за стройными стволами которых таятся лицемерные малышки-мавки. Бессмертные же считают мавок за младших братиков и сестричек, угощают леденцом медовым или выволакивают за ухо из норы. Миловидны и невинны лица шалуний-шалунов, пугающе тошнотворные их голые спины, где меж рёбер свили гнёзда квакши, где дремлют в паучьих коконах водомерки, готовясь стать праздничным ужином. Но в ту щедрую на чародейские пересуды ночь, не было у Ланы минутки, чтоб купить у назойливой мавки букет спинных фиалок.

Пронеслась скоро, как цветение сирени полудница, разметав, растолкав призраков рощи. Уже недалеко свистел прибрежный рогоз, уже ткали волны лунное отражение на воде, устилали землю гибкие ветви ивы точно заморский ковёр. Ведь недалеко плескался страх змеиный — красавицы речные, дети отражения луны.

Радостно встретили длинноволосые русалки подсолнечную подружку, словно и не замечая некоторые внешние изменения бесценной гостьи. Некогда ослепительная полудница теперь более напоминала измождённого висельника, глухаря после дождя или первую мотанку криворукого младенца. Сбивалось её дыхание, свекла казалась её лица бледней, как у уставшей ослицы вздрагивали ноги, как у мотанной куколки ослабли руки, но по-прежнему воинственно взмахивала она серпом, принимая желудь за крожадный метаморфоз.

Окружили, закружили Лану вечно прекрасные, вечно мерцающие девы. В радость им насолить змеице, в радость приумножить нарочитый восторг перед той, кто слишком жадна, перед той, кто всех весёлых парней в скучных старцев обращает, ни одного для хоровода не оставляет. Издавна не ладят летавицы и русалки, издавна красавцев поделить не могут.

Расспрашивали русалки о здоровье, о делах сердечных, а не скучных царских. Распутывали кудри Ланы, прижимали к её раскалённым щекам ледяные ладони, бросали любопытные взгляды на странный ворох сбившейся шерсти в её объятиях.

Тлели агатовые огоньки, усаживаясь то на кончик девичьего пальца, то на лисье ухо. Не измерить силу полудниц каменными жерновами и полными соли возами, но не по силам стал Лане блудный огонёк. Выронила она поседевшего от тряски оборотня, и сама следом упала на землю. Лицом в траву, чтоб не видеть, как вдали мерцали две луны — два глаза подгорной сладострастницы, которая не смела приближаться к русалочьему краю, которая могла лишь наблюдать из-за тёмных крон.

— Какая чудная ночь, чтоб спастись от смерти! — водили хороводы девы вокруг согнувшегося в три погибели лиса и бездвижной Ланы.

— Какой весёлый час, чтоб плясать после смерти! — осыпали они лепестками белозора и пожухлыми ягодками, прогоняя ароматы и проклятья с подолов и рукав гостей.

— Какой весёлый час! — хихикала дева с волосами точно летняя трава.

— Какая чудная ночь! — смеялась дева с кудрями словно лазурная волна.

— Как много гостей к нам пришло! — хохотала дева, чьи локоны были янтарными будто сердцевина кувшинки.

— И солнечная сестричка, и рыжий братик лис, и грибной торговец! И будем мы плясать! И будем мы смеяться! — сцепили они тонкие ручки, топнули ладными ножками, вскинули головки.

Спрашивали русалки Лану о том, как поживает степная царица и не прохудилась ли соломенная крыша, спрашивали отыскался ли её жених и когда матушка на покой изволит отчалить, чтоб позволить милой их подружке примерить полевой венец. Путались под ногами боровички[28], щекотали шишки ступни, опускались венки из мёрзлой листвы и колючего шиповника на глаза.

Поднялся лис, зашатался, тревожно ощупал морду. Не отыскал щеголеватый оборотень морщин и проплешин, а потому, коль поплакать было не судьба, раздражённо приподнял Лану за длинную косу. Стал кричать в уши, стал ругать словами бранными, говоря о том, что злей её девицы он не встречал. Что все девицы мечтали заманить его в капкан брака, но ни одна ещё не пыталась толкнуть в пасть пожирательницы чужой красоты и крепких суставов. Не разбойник лесной, не душегуб болотный, а благодетельная царевна пнула его в ветхий гарем будто какого-то пригоженького поросёнка!

Обращался, не мог сдержаться лис Иван. То русалок дразнит миловидным личиком писаного красавца, то скалится шкодливой собакой.

— Разве я съел твой хлеб?! Разве зашел в твой дом, не сняв обувку?! Разве предложил обрезать косы и притворяться бондарем на Той стороне?! Отчего ты такая злая?! Отчего обидела лиса?! Отчего пыталась погубить его красоту до того, как встретился он со своей славой и богатством?! Злое пугал! У тебя не сердце, а бесстыжая солома! Лужа расписная! У тебя не нрав, а чаша ночная, варёная тетеря! Цесарка недобитая! Я ненавижу тебя! Будь проклят тот день, когда я решил, что ты достойна стать лисьей последовательницей! Будь прокляты дороги, где ты шагала! Будь проклят воздух, которым ты дышала! Будь ты проклята! Будь я проклят! Будь журавль проклят! Мы все прокляты лисом!

Не двигается Лана, смотрит сквозь него, не противится, не отрицает. Пылает её тело, кипит её разум, жадно глотает она речной воздух. Выронила серп, только и может, едва дыша, думать о красе небосвода, где не водятся змеицы, не порхают старики. Выдыхает тёплый свет Лана, пускает корни из пальцев, волос, боков и пяток в сырую землю, уподобляясь милым посевам своим, которые в дрёме восстановляют утраченную миловидность и силы.

Земля хранит тепло полудня, земля питает, лечит не только птиц-синиц, но и полудниц. Стыдно было Лане, обидно было полевой царевне, не знала она как быть, что делать дальше. Возвращаться домой и надеяться на то, что великая царица-мать не заметила её отсутствия? Или же раствориться у водяных порогов, чтоб однажды насвистел рогоз быль аль небыль о непутёвой невесте?

Лана великая чародейка, всякие чары знает, всякое умеет — захотела провалиться сквозь землю и провалилась. Никто ей не запретит, никто не помешает! Так было прежде, так будет и сейчас. Однако лис Иван так не считал. Не прислуга, не братец он ей, чтоб прощать покушение на молодость. Не братец, не прислуга он ей, а незаслуженно обиженный поэт!

Злится лис, бранится лис, увязая в прибрежной грязи. Отмахиваясь от русалок, как от прилипчивых мартышек, склонился он над рекой. Умывался лис водицей, брызгали в него шутовки, предлагали искупаться целиком. А он остервенело намыливал и человеческое обличье, и звериное, смывая остатки забвения, прогоняя тоску по утраченным скарбам. Ворчал Иван, захлёбывался, натирал шею и полоскал пасть, так точно успела змеица подарить отвратный поцелуй. А после полыхнули оборотничие глаза. Ринулся лис к Лане, которая почти утонула в размякшей от предзимних ливней тверди.

— Далеко собралась, заноза ненаглядная?! — вцепился лис Иван в Ланину косу точно в вершок жирненькой репки. Тянул-потянул, и вырвал косу, что в лапах его разлилась полусеном-полусветом.

Лечит земля неспешно, заботливо, как материнские объятья. Лечит гнев мгновенно, резко, как отцовский подзатыльник. Поднялась убаюканная прибрежным шумом Лана. Поднялась будто припорошенный землёй упырь — медленно, неторопливо. Её короткие, обкорнанные волосы облепили сонное лицо, упали на глаза, которые бессознательно уставились на лучик света в лисьих лапах.

Вздохнула устало, взглянула на лиса Лана: шерстка мокрая колючими вихрями обрамляла не то звериную морду, не то пригожее личико — всё равно, что солнечные языки. Хоть не был лис Иван благословенным светилом, хоть не ослеплял и не согревал, но потянулась к нему Лана, чтоб схватить за горло, чтоб набить камнями и отправить на дно озёрное, на дно глубокое.

— Чёртов перевёртыш… Обманула меня морда твоя бесстыжая! — Лана вцепилась оборотню в ухо. Растворилось былое бессилие в звонком хохоте русалок, вытянулась она точно подсолнух, рассвирепела точно медведица пробужденная, и давай лиса тягать: — Ты заставил меня думать! Ты заставил меня придумать! И что получилось?! Погубил покой, зверюга, как пыль хвостом смахнул! Теперь если стану я царевной — не миновать войны меж степями и горами! Не простит меня упыриха, не забудет! Столько веков дружбы и всё напрасно… Я сделаю из тебя мешок! Я стану набивать лисий мешок золотым зерном, глупая зверюга! Я сделаю из тебя барабаны, повешу над воротами и велю бить в них каждому пришедшему!

Непроста жизнь странствующего поэта, не всякий познает истинную глубину принесённых им сказаний, но каждый желает взять всякое обидное словечко на своё имя. Не привыкать лису Ивану было спасаться, ведь не впервые его за уши тянут, снять шкурку грозятся.

Умел он отбиться и от торговцев вещих горшков, и от придворных созерцателей облаков, и от рыболовов, чьи лица горят подобно фонарям, и от кровожадных блуждающих воинов, которые имеют манеру с восходом солнца обращаться в кусты жгучего перца. Биться с царевной ему приходилось впервые, но Иван не сомневался, что одолеть её будет не труднее, чем сбежать от сумасшедшего куровода. Который, впрочем, трижды настигал его.

Катались чародей и чародейка по земле. Бранили, проклинали, душили друг друга, мяли траву, смешили любезных хозяек, а после вспомнили, что оба мастерству колдовскому обучены, что негоже им подобно смертным распускать кулаки. Отбросила царевна лиса, плюнул лис в царевну, и стали колдовать, стали призывать.

Ударил лис Иван пальцами о ладонь — закружились вокруг искры точно мельница в грозу. Расправил он плечи, выпрямил спину — вознеслась лисья тень над лесом. Распушился хвост, будто пламя заалел, опаляя мокрый рогоз и камыши ореолом света. Не туманится лисий разум от змеиных обещаний, все заклятия четверостишные помнит, все волшебные слова, как детскую считалочку лепечет. Призывает видения осьминогоподобных великанов и карпов, чьи плавники шире паруса. Высокомерно скалится, уверенный, что не видали в этих землях подобных чар. Убеждённый, что от испуга полудница не сумеет и корня ломаной ромашки наколдовать.

И вправду не видала Лана прежде ни у перелётных птиц, ни у путников многоглазых подобных чар, но не испугалась. Потешным казался ей лис со своей стаей туманных миражей. В её силах призвать корни и стебли, чьи тиски окажутся прочнее кованых пут, чьи тела гибче червей. Ей ли бояться размалёванного смога?

Бросила горсть золотой пшеницы, прикусила мизинчик Лана, угостив семена черной, как смородиновое варенье кровью. И полезли из-под земли стебли крепкие, гибкие, что мечи, что стрелы. Густым кольцом сорняки овили, окружили и ждут приказа хозяйки. Жаждет бурьян ненасытный пылью из лисьих костей припудриться, кокон из корней сплести, из глаз, из ушей прорости.

Бушуют волны рядом, луна затмила солнце, но сильна, непобедима полудница до тех пор, пока камни полнят полудневное тепло. Не бывать ей царицей, не восседать на полевом троне, иначе не миновать раздора меж степями и горами. А потому к чему усмирять пыл? Почему бы не преподать нахальному зверьку такой урок, чтоб впредь было неповадно беспокоить не только солнечную дочь, но и всё бессмертное к чему касался летний жар! Чтоб неповадно было учить премудростям смертных. Странно и бессмысленно думать и гадать, когда нужно колдовать!

— Приходили в поле дикие собаки, но не уступила им Лана! — молвила Лана, занося над головой серпы, оборачивая коварные растения остриями колос в сторону оборотня.

— Проходили мимо крестьяне с огнями и бобами, но не уступил им Ван! — лис одёрнулся, встревожено обернулись призрачные осьминоги и рыбы, пуча пораженные глаза. — То есть, не уступил им Иван! Ты глухая, как тетеря если услышала не Иван, а Ван. Я Иван! Иван! — точно охотящийся на шмеля кот замахал лапами лис, закручивая дымные вихри.

В ответ на чародейские движения согласно закивали осьминоги и карпы. Мол так и есть, мол всем известно, что духи дня глухи, слепы и немы. Приняли зловещий вид миражи, задрожали щупальцами и плавниками, размётывая алые искорки меж голубыми русалочьими огнями.

Отмахивалась от щекотливой мошкары Лана, замечая, что уж больно разговорился трусливый лис. Перед змеицей заикался, тряся будто сопля на морозе, а теперь строит из себя великого мастера жестких сражений и изящных речей.

Согласно хихикали химерные осьминоги и карпы, мол так и есть, мол всем известно, что лисы-чародеи плутоваты и лицемерны. А после встряхнулись призраки, завертелись, вспомнив кто на самом деле их истинный хозяин, кто их чародей.

И готовы сцепиться две пламенные грани, две сварливых сороки за битую стекляшку, готовы колошматить друг друга колдовскими премудростями. Русалкам на забаву, себе на память постыдную. Но не тушат костёр огнём, не бросают раскалённую подкову в растопленный чугун, не одолеет пылкое сердце жаркую душу.

Борются в степи два богатыря. Сотрясают землю, тревожат горные вершины, воду баламутят, но не победу призывают, а лишь время поражают. Облетают с них года, обращаются призраками-ветрами, которые день и ночь в степях бодаются, шиповник да крыжовник ломают. Всё потому, что силы их равны, всё потому, что один у них наставник. Нет сильного среди лиса и полудницы. Оба раскалены, оба ласкаются в пепле сожжённых деревень. Оттуда или от сюда, пусть различается их поступь, их след или манера важно задирать подбородок, но не выбрать удаче или неудаче победителя, пусть даже перекинутся колодой.

Закончить бы сказку, позабыть о журавле, оставить на радость змеице вечный бой, несмолкаемую свистопляску, которая заливает светом русалочьи берега. Не день и не год, не век и не два, а много-много тысячелетий билась бы полудница с лисом, а лис с полудницей. До тех пор, пока Вий не проснётся от топота безбожного, до тех пор, пока не собьются с пути лебеди, позволив зиме навсегда поселиться в Лебяжьем краю. Но не позволил случиться нескончаемому поединку миротворец в алой шляпе.

Содрогнулся берег, умолкли любопытные водяные, притаившись в зарослях аира. Спорили на ракушки и веночки, выстроившись чинным полукругом русалки:

— Милый юноша с лицом осени непременно одолеет, — игриво молвила русалка с венком пышней цветущих крон.

— Нет-нет, не заблуждайся, никакой оборотень не смеет взять верх над сестрицей, чьё лицо отражает солнце, как наши лица отражают луну! — возбуждённо сжимала кулачки русалка, чьи шея и запястья отяжелели от бузиновых бусиков и бирючиновых браслетиков.

— Думаю они просто прикончат друг друга и засорят наш берег своими косточками, — сложила руки на груди русалка, нерадиво пожевывая соломинку. — Будет из чего стругать гребешки.

— Ха, милые мои, что вы можете знать о грубых приверженцах огня? Существам легковесным, как рассветный дождик, не нужно понимать этих скудоумных варваров, которым в радость выцарапать друг другу глаза или вспороть брюхо. Ха, милые мои, давайте лучше полюбуемся на то, как мышки обращаются медведями, а медведи мышками.

Не задевали русалочьи пересуды ни Лану, ни Ивана. Пусть пялятся, пусть спорят, ничто не остудит их, ничто не заставит передохнуть. История ценна своим концом, посевы золотятся достаточно поспев. Разве могут остановиться учёные чародеи, не достигнув конца? Не поспев? Но велеречивое «Ха» заставило их приостановиться, обернуться тогда, когда занесла Лана серп над лисьими глазами, а когти Ивана замерли там, где у полудниц предположительно располагалась печень.

— Милые бранятся — только тешатся. Ха, ну песня весенняя, песня песенная! — говорил манерный чародей, чей непомерно длинный нос скрывали поля алой в белую крапинку шляпы. — Оставьте глубокие следы, чтоб в них больше дождевой водицы собралось, любезные глумилы. Эй, барышни! Кто хочет обратиться в лиса или полудницу? Скоро у вашего распрекрасного старшего брата появится и лисья, и полудневая водица. Выбирайте, барышни, сейчас! Выбирайте, пока заказ не сделала какая-нибудь заботливая матушка. Вы не поверите, милые мои, я ведь так и не рассказал! Я ведь совсем забыл! Приход ваших грубых друзей совсем запутал мухоморью головушку, а ведь это мои чары путают, это ведь я должен путать. Ха, как неприятно…